Почему ты?

Спустя двое суток. Лаборатория генетических исследований, Сан-Антонио. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая стерильные стены лаборатории в теплый, но неумолимо угасающий свет. Ева сидела, сгорбившись над клавиатурой, пальцы летали по клавишам в последнем рывке перед дедлайном. На экране плясали строчки кода анализа ДНК, сливаясь с графиками экспрессии генов. Воздух звучал ровным гудением термоциклеров и холодильников, пахло озоном, спиртом и усталостью. Она впилась взглядом в экран, пытаясь уловить ошибку в алгоритме, эту проклятую опечатку, грозившую перечеркнуть часы работы. «Осталось только заключение. Финальная правка, и можно выдохнуть…». — Ева? Извини, что отвлекаю… Голос прозвучал прямо над ее плечом. Она вздрогнула, едва не опрокинув чашку с холодным кофе. Майкл. Снова. Он стоял, нервно переминаясь с ноги на ногу, его тень падала на монитор. Она медленно, очень медленно подняла голову, чувствуя, как раздражение горячей волной поднимается от шеи к вискам. Опять? Она закатила глаза, прежде чем повернуться к нему, надев маску вежливости, хотя хотелось крикнуть «Отстань!». — Да, Майкл? — голос звучал ровнее, чем она ожидала, но раздражение все же прокралось в него. — Ты не знаешь, где Ричардс закопал отчет по гранту за прошлый квартал? Вроде бы он говорил, что скидывал его в общую папку на сервере, но я… ну, не могу найти. А он мне срочно нужен для заявки, — он улыбнулся виновато-заискивающей улыбкой, его взгляд скользил по ее лицу, явно ища одобрения или хотя бы снисхождения. Ева сжала зубы. Срочно. Все у него всегда «срочно». А ее собственная срочная статья? Она глубоко, почти незаметно вдохнула, пытаясь погасить искру накатывающей злости. — Папка Grant_Archive, — произнесла она монотонно, указывая пальцем в воздух в сторону сетевого диска, даже не глядя на него. — Подпапка 2023_Q4. Файл Final_Report_Richards. Ищи там, — она тут же повернулась обратно к экрану, всем видом показывая, что разговор окончен. «Пожалуйста, просто уйди. Хотя бы на полчаса». Майкл что-то пробормотал про благодарность, но задержался на мгновение, словно надеясь на продолжение. Получив лишь вид ее спины, погруженной в цифровые джунгли, он наконец отступил к своему столу в углу. Ева выдохнула, закрыв глаза. Усталость давила на веки тяжелыми гирями. Время текло как патока. Последний график. Последняя правка. «Отправить и бежать». Она вбила последние цифры, бегло проверила, нажала «Сохранить» и «Отправить» Ричардсу. Готово. Словно груз свалился с плеч. Она откинулась на спинку стула, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. Лаборатория была пуста и непривычно тиха без дневного гомона. Даже Майкл сидел тихо, уткнувшись в свой ноутбук, лишь изредка поглядывая на нее. — Ух, закончила? — его голос снова нарушил тишину, когда она уже собрала сумку. Он вскочил, улыбаясь во весь рот. — Я тоже. Может, вместе до парковки? Темно уже, да и… — он махнул рукой, не закончив, но его намерение светилось в глазах ярче уличных фонарей. — Спасибо, Майкл, — Ева отрезала, надевая легкий жакет. Ее тон был как всегда вежлив. — Я справлюсь. Доброй ночи! — она не оглядывалась, вышла в коридор, чувствуя его растерянный взгляд в спину. Холодный вечерний воздух парковки ударил в лицо, чистый и резкий после спертости кабинета. Она жадно вдохнула, пытаясь смыть остатки раздражения. Тусклые фонари отбрасывали длинные, искаженные тени. Ева достала телефон из сумки, ее пальцы автоматически потянулись к иконке приложения Uber. Домой. Быстрее домой. Раздражение от Майкла сменилось усталой апатией. Она скользнула пальцем по экрану, выбирая маршрут. — …а завтра с утра я хотел зайти к Ричардсу насчет методики, — Майкл, не унимаясь, догнал ее, копаясь в кармане своих джинс. — Думаю, если подготовить аргументы заранее… — его голос сейчас был самым раздражающим звуком в ее ушах. Она лишь сильнее сжала телефон, не глядя на него, сосредоточившись на экране. «X или Comfort? Неважно…». Щелчок. Не громкий, но отчетливый в вечерней тишине. Не звук ключей Майкла. Это был звук открывающейся блокировки или просто сработавшей сигнализации? Но Ева автоматически подняла голову. Из черной щели между двумя высокими внедорожниками выплыл огромный черный Cadillac Escalade. Он двигался почти бесшумно, без спешки завершая маневр. Огни фар, холодные и ослепительные, ударили ей прямо в глаза, выхватив из полумрака ее бледное лицо и застывшую фигуру Майкла, замершего с ключами в руке. Машина остановилась в метре от них, массивный капот почти касался границы ее личного пространства. Переднее пассажирское окно опустилось почти беззвучно. Автомобиль из ее личного кошмара. Филлип Грейвз. Темная рубашка, расстегнутый ворот, обнажающий бледный шрам на шее, дорогие часы, блеснувшие при свете фонаря. Его лицо было в полумраке, но узнаваемый резкий профиль, короткая щетина, тяжелый взгляд все же выделялись. Он не смотрел на Майкла. Его взгляд, неотрывный и оценивающий, был прикован только к ней. И к телефону в ее руке. В его глазах читалось нечто среднее между снисходительностью и легким раздражением. — Ева, — его голос прозвучал ровно, низко, перерезая вечернюю тишину и бормотание Майкла. — Садись. Подброшу. Мир сузился до размеров окна машины и этого взгляда. Воздух перестал поступать в легкие. Сердце бешено колотилось где-то в горле, громче, чем гул города. Она почувствовала, как ладони стали влажными, сжимая телефон. Он здесь. При Майкле. Наглость была ошеломляющей. Публичной. Мысли метались: отказаться? Сказать, что уже вызвала такси? Но его взгляд… Он обещал неудобства, скандал, который она не могла себе позволить здесь, на работе. И страх за себя смешался с внезапным, острым страхом за Майкла, этого назойливого, но безобидного парня, который просто не знал, когда остановиться. Ева резко, почти дергано, повернула голову к Майклу. Она попыталась сделать лицо нейтральным, но смущение и страх прокрались в уголки губ, в слишком широко открытые глаза. Голос прозвучал выше обычного, с плохо скрытой дрожью, но она заставила себя произнести четко: — Все в порядке. Доброй ночи, Майкл. Она не ждала ответа. Не видела, как его растерянное лицо сначала озадачилось, а потом озарилось внезапным, обидным пониманием. «Ага… Богатый ухажер. Вот почему так холодна. Продинамила меня перед ним, чтобы показать, кто тут главный», — Майкл даже подбородок втянул, почувствовав себя мелко и нелепо со своими ключами от подержанной Honda. Она потянула ручку. Дверь открылась беззвучно, обнажив темноту салона, пахнущего кожей и дорогим автопарфюмом. Она шагнула внутрь, села на переднее сидение, стараясь не смотреть в сторону Грейвза. Дверь захлопнулась за ней с глухим, окончательным хлопком, который прокатился эхом по пустой парковке, похоронив все слова, все вопросы, всю прежнюю жизнь. Escalade плавно тронулся с места. Майкл стоял, тупо глядя вслед. Он видел лишь силуэт мужчины за рулем, дорогую машину, ее покорное исчезновение внутри. В его голове сложилась простая, обидная картинка: «Шлюха. Или золотая клетка. Неважно. Мне тут не место». Он фыркнул, швырнул ключи в воздух и поймал их. «Все в порядке», — проворчал он себе под нос с горькой усмешкой, разворачиваясь к своей машине. Его шаги были резче обычного. Разочарование и уязвленное самолюбие гнали его прочь. Он даже не обернулся. Красные огни стоп-сигналов мелькнули в темноте и растворились за поворотом, увозя Еву в неизвестность, оставив Майкла с его мелкой, человеческой обидой, не подозревающего, что стал свидетелем начала кошмара. Рев двигателя, когда автомобиль ворвался на трассу, заполнил пространство. Ева не смотрела на Грейвза, уставившись в темное стекло, где мелькали расплывчатые огни уходящего города, ее пальцы судорожно сжали ремень безопасности, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы — единственное реальное ощущение помимо всепоглощающего ужаса. «Такси… Лучше бы я вызывала такси еще в лаборатории, тогда бы сразу смогла уехать… Он бы не успел…», — мысль билась, как пойманная птица, бесполезная и жалкая, ее мир сузился до салона этой машины, до его присутствия, тяжелого, как свинец. Он не включал музыку, не говорил ни слова, только его взгляд, холодный и оценивающий, изредка скользил по ней, отвлекаясь от дороги. Его вождение было резким: он вел агрессивно, четко, без прежней плавности. Резче тормозил перед светофорами, резче ускорялся после. Когда он переключал передачу или коротко смотрел в телефон, его предплечье на доли секунды касалось ее локтя. Каждое мимолетное соприкосновение — электрический разряд страха. Она вжалась в пассажирское кресло, отвернувшись к темному стеклу, отражавшему ее бледное лицо. Руками крепко обхватила себя за плечи. «Не смотри. Не дыши. Не двигайся. Не провоцируй его». Ева будто плыла в своих мыслях — совершенно пугающих, отчаянных. В тот момент, когда он проехал нужный поворот, ведущий к ее дому, она почувствовала это сразу. Сердце забилось чаще, взгляд проводил знакомую улицу. — Мы… мы едем не туда, — тихо сказала она, голос дрожал, выдавая ее сильное волнение. Он не ответил. Вскоре они быстро миновали последние огни города. Дорога сузилась, сменившись на грунтовку. Резкий поворот сбил ее с ритма дыхания, машину подбросило на ухабе, камни загремели по днищу, за окном поплыла стена чёрных сосен, выхваченных фарами из кромешной тьмы, городские огни исчезли, будто их стерли, осталась только глухая, давящая темнота и напряжение, отдававшее тупой болью в голове. Она смотрела на его руки на руле. Расслабленные, уверенные. Грейвз вел машину уверенно, без колебаний, знал куда, знал зачем, и это знание висело между ними невысказанной, неотвратимой угрозой — её тело помнило его руки, грубые и неумолимые, помнило боль, стыд, запах его кожи, смешанный с ее страхом, желудок сжался спазмом, слюна стала горькой, металлической. Она смотрела на его руки на руле. Расслабленные, уверенные. Он не смотрел на нее, но в воздухе будто повисли немая фраза: «ты здесь, со мной, и никто на помощь не придет». Внезапно машина остановилась. Двигатель замолк. Они стояли посреди поляны, окаймленной черными зубьями леса, ни огонька, ни звука. Он расстегнул ремень безопасности — скрип кожи прозвучал громко, как выстрел. Она отпрянула к двери, спиной вжалась в холодный пластик, пальцы нащупали гладкую ручку — последнюю иллюзию спасения. Щёлк. Звук центрального замка, окончательный, бесповоротный. Дыхание перехватило. Он повернулся к ней всем корпусом, его фигура в полумраке казалась огромной, заполняющей всё пространство, глаза были не серыми, а темными, бездонными пропастями, в которых не было ни злорадства, ни ярости — только холодная, хищная решимость обладания. «Нет. Пожалуйста. Нет…» — мысль вылилась во внутренний вопль, но губы не шевельнулись, она замерла, как кролик перед удавом, парализованная древним страхом. Он не спешил. Ева невольно ответила взглядом, скользнув по его лицу в полумраке. Он выглядел достаточно молодо, но глубокие морщины у глаз вызывали вопросы касательно его возраста, Шрам на скуле, еще один — зловещая бледная полоса на шее, видная в расстегнутом вороте рубашки. Ева поймала себя на мысли, что не знает сколько ему лет. Он заметил ее взгляд. Уголок его рта дрогнул — не улыбка, а тень усталости или чего-то еще. — Ну что… — его голос был низким, с непривычной хрипотцой, как после долгого молчания. — Лесной романтик-пакет, — он кивнул в сторону леса за лобовым стеклом. — Пойдем, подышим свежим воздухом, — и добавил, открывая дверь со своей стороны. Прохладный вечерний воздух ворвался в салон, заставив Еву вздрогнуть. Отчаяние и леденящее понимание. Она медленно, как приговоренная, вышла из машины, оставив дверь открытой. Ночной холод обжег кожу. — Зачем мы здесь? — ее голос дрожал, но прозвучал четко. — Я замерзла. Отвези меня домой. Он уже стоял снаружи, опершись о стойку крыши, смотря на нее через открытую дверь. Его силуэт на фоне темного неба казался внушительным. — Потому что заднее сиденье этой тачки, — он слегка хлопнул ладонью по крыше, — …располагает. Для секса, — его взгляд, адаптировавшийся к темноте, медленно, оценивающе скользнул по ее фигуре: от плеч, сжатых в защитном жесте, до колен. — И, как следствие, для тебя на мне. — Пауза. Его голос упал, стал почти интимным, но с железной гарантией: — Сейчас согреешься. Гарантирую. Садись назад. Уверен, твой Майкл тоже рассчитывал на тебя этим вечером. Он отошел к задней двери. Открыл ее широко. Темная бездна салона зияла. Он ждал, опершись о стойку, его лицо в тени было нечитаемым. Только напряжение в позе. Ева замерла. Каждая клетка тела кричала беги. Она рванула в сторону, отчаянно — бесполезно. Он даже не пошевелился, наблюдая за ее тщетной попыткой. Унижение и страх сковали горло. Она обернулась к нему. Он стоял у открытой задней двери, непроницаемый. — Быстрее, Ева, — сказал он просто. Никакого крика. Никакой злобы. Констатация факта: сопротивление бесполезно, время вышло. Она прошла мимо него, чувствуя его взгляд на затылке, и упала на кожаную поверхность заднего сиденья, отодвинувшись к дальнему углу. Пространство внезапно сжалось, став тесной клеткой. Очередной звук блокировки дверей с брелока прозвучал как щелчок затвора. Он не спешил. Видел ее отчетливо — широкие, испуганные глаза, сжатые губы. Он повернулся к ней, его движение было плавным, как у большого хищника в замкнутом пространстве. Не говоря ни слова, он опустил свою правую руку. Тяжелая ладонь легла ей на колено, поверх тонкой ткани брюк. Не хватаясь. Не сжимая. Просто легла. Горячая, твердая, неотвратимая. Его большой палец начал медленно, почти задумчиво водить по внутренней стороне ее колена. Движение было нежным, но обладало чудовищной силой утверждения. Ева замерла, превратившись в статую, каждый нерв натянут до предела. Его взгляд, неотрывный и аналитический, сканировал ее лицо, читая панику, отвращение, паралич воли. Это не было любопытством. Это была оценка. Оценка сопротивления, ресурсов, точки приложения силы. — Не смотри так, — его голос прозвучал тихо, почти устало, но без капли сочувствия. — Расслабь мышцы. Я постараюсь сделать… приемлемо, — его рука не убралась. Большой палец продолжил путь вверх по внутренней стороне бедра, под материал зауженных черных брюк, скользнув под край белья. Нащупал теплую кожу, напряженные мышцы. Движение было неумолимым. Она сглотнула, стиснув зубы, уставившись в темноту. «Не смей чувствовать. Не давай ему ничего…». Он вздохнул — раздраженно. Его руки сработали синхронно. Одна расстегнула пряжку тонкого ремня, щелкнула пуговицу ее брюк, молния соскользнула вниз. Другая ловко справилась с пуговицами твидового жакета. Движения — точные, безжалостные. Как обезвреживание мины. Он стянул жакет, бросил на сиденье. Потом взял ее за талию — властно, как вещь — притянул к себе, перекинул ее ногу через свое бедро и усадил верхом на свои колени, лицом к лицу. Она вжалась назад, в спинку сиденья, пытаясь создать дистанцию, но его руки уже скользнули под белую майку, нащупали застежку бюстгальтера сзади. Щелчок. Он стянул с нее майку через голову, затем лиф, и бросил к жакету. Ее грудь обнажилась — красивая, высокая. Тонкая талия и изящные плечи контрастировали его мощным, атлетическим торсом, видным под расстегнутым воротом рубашки. Грейвз не удержался, его взгляд скользнул по ней, оценивающе, властно. — Ух… Ты… эффектная, — вырвалось у него. Его пальцы скользнули по ее ребрам к груди, сжали сосок — не лаская, проверяя реакцию. Он наклонился, его губы грубо прижались к ее губам, язык силой проник в рот. Поцелуй был властным захватом. Она оставалась деревянной, губы сжаты. Он оторвался, его глаза — ледяные щели — вонзились в ее пустой взгляд. — Хоть бы постонала для приличия, — бросил он с ледяным сарказмом. Его рука опустилась вниз, под спущенные брюки, под тонкое белье, внутрь. Прикосновение было интимным, вторгающимся. Он искал отклик, хоть каплю влаги, хоть тень возбуждения. Нашел только сухую, напряженную плоть. Холодное сопротивление. Его губы сжались. — Сухая, — процедил он, раздражение прорвалось сквозь лед. Он расстегнул свою рубашку до низа, не снимая, грубая ткань отошла, открывая мощный торс со шрамами. Освободил себя — жестко, готово. Никаких прелюдий. Только необходимость. Его руки снова зафиксировали ее бедра, приподняли. Он направил себя и вошел резко, глубоко, одним сильным толчком. Она вскрикнула — от боли и мерзости, — и слеза покатилась по ее щеке, сверкнув в темноте. Он заметил. Усмехнулся — коротко, цинично. — Приятно? — его голос был напряжен от физического усилия, насмешка сквозила в каждом звуке. Его движения внутри нее были мощными, ритмичными, глубокими. Не для нее. Для него. Он чувствовал, как ее тело, вопреки воле, откликается — появляется предательская влажность. Его усмешка стала шире, глаза блеснули в полумраке. — Детка, ты возбудилась? — прошептал он ей в ухо, толчок стал жестче, унизительнее, используя эту слабость против нее. — Тело умнее тебя… — он дышал ей в шею, его грудь соприкасалась с его. Его тело работало, как механизм под нагрузкой. Дыхание тяжелое, сдавленное. Никаких стонов удовольствия от него — только хриплое дыхание и ритмичные толчки. Он держал ее крепко, наслаждаясь предательством ее собственной физиологии. Он не затягивал. Его тело напряглось, мышцы спины и плеч очертились под рубашкой. Глухой стон вырвался из его груди — звук разрядки, а не наслаждения. Он вогнал себя в нее до предела, замер на секунду, дрожа. Потом резко выдохнул, и его хватка ослабла. Он откинулся назад на сиденье, тяжело дыша, голова запрокинулась на подголовник. Руки упали с ее бедер. Он сидел, глядя в потолок. Что-то пошло не так? Он провел рукой по лицу, стирая выступившие капли пота. Затем его взгляд медленно опустился на изгиб ее обнаженной спины перед ним. Она лежала на нем, уткнувшись лицом в место между спинкой сиденья и его шеей. Ее тело было расслаблено, почти безвольное. Она не плакала. Не двигалась. Дышала поверхностно. Чувствовала липкость между ног, его сперму, тупую боль, странное онемение. Глубочайшее чувство отчуждения от собственного тела. Она была здесь, но ее не было. Он положил ладонь на ее поясницу — тяжелую, влажную. Она содрогнулась от прикосновения. Потом, движимая отвращением и остатком воли, сама слезла с него, отползла на сиденье рядом. Сгорбилась, закрыв лицо руками. Тело обнажено, брюки спущены до колен, жакет и майка сброшены. Кожа покрылась мурашками от холода и стыда. Она не плакала. Она была осквернена изнутри. Он молчал. Долго. Только его дыхание постепенно выравнивалось. Потом застегнул рубашку, поправил одежду. Перегнулся через переднее сидение и достал из бардачка полевой перевязочный пакет. Разорвал зубами, вытащил салфетку. Протянул ей. — Протрись, — глухо. Приказ. Она не двинулась. Он раздраженно цокнул языком. Сам грубо вытер ее между ног, движения резкие, без тени нежности. Она сжалась. Скомкал салфетку и бросил на пол — «Потом выкину». Молча начал одевать ее. Поднял брюки, застегнул, поправил лифчик с непривычной неуклюжестью, натянул майку, накинул жакет. Помог надеть туфли. Все молча. Он тяжело вздохнул, открыл дверь и вышел на улицу, вогнав в салон поток холодного воздуха. С силой захлопнул дверь. Ева дрогнула. За окном послышался щелк зажигалки — он закурил сигарету. Через пару минут Грейвз вновь сел в машину — уже на водительское место, достал ключи. Завел двигатель. Холодный воздух из дефлекторов ударил по коже. Он включил передачу, развернул машину и выехал на дорогу обратно к городу. Ни слова. Ни взгляда. Только тиканье часов и гул мотора. Он смотрел на дорогу, на лице — ни удовлетворения, ни раскаяния. Что скрывалось за этим? Пустота после разрядки? Досада от ее пассивности? Через какое-то время он подъехал к ее дому. Остановился у тротуара. — Выходи, — сказал он, не глядя на нее. Пауза. Он повернул голову, его глаза в темноте были нечитаемы. — В следующий раз я тебя заберу. Фраза повисла в воздухе, тяжелая и двусмысленная. Заберу из дома? Заберу навсегда? Запру в доме под круглосуточной охраной? Он не пояснил. Просто ждал, пока она откроет дверь. Ева механически нажала ручку, вывалилась наружу. Ноги подкосились, она едва удержалась, ухватившись за дверь. Между ног саднило. Она шагнула на тротуар. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком. Escalade мгновенно тронулся с места, растворившись в ночи. Она стояла одна в холодной тишине предрассветных улиц. Запах его кожи, мяты и дорогого парфюма все еще витал вокруг нее. Ева посмотрела на свои руки. Чужие. Она поднесла их к лицу, вдруг почувствовав нестерпимую внутреннюю грязь, невидимую, но въедливую. «Я… испорчена. Насквозь», — мысль пронеслась ясной и беспощадной: —«Меня больше нет. Надо бежать. Стереть это место. Стереть себя.» В голове резко мелькнули обрывки, останавливая ее: Мама обнимает ее маленькую, Алан смеется, наливает чай… Университет… Первый поцелуй… Яркий свет лаборатории, запах хлора, уют кабинета… Кармен кричит что-то, смеется под громкую музыку в «Неоне»… — яркие кадры её прежней жизни, того мира, где она была человеком, а не целью. Они рассыпались, как пыль. Она побрела к дому, шатаясь. Впереди — только тьма и пропасть.