Почему ты?

Когда он переступил порог обратно, Ева даже не вздрогнула. Просто подняла голову. В ее глазах было опустошение. Глухое, бездонное, как пропасть, куда сорвался ее прежний мир. И в центре этой пропасти — он. Грейвз остановился в нескольких шагах, руки в карманах брюк. Рассматривал ее. Его взгляд скользнул по сжатой позе, по бледности лица. — Успокоилась? — спросил он ровно. Не ожидая ответа. Уже поворачиваясь, чтобы пройти мимо к бару или в спальню. Движение было таким… обыденным. Как будто ничего не произошло. Остатки седативного тумана отступали, вытесняемые адреналиновой волной отчаяния и ярости. Вещество почти вывелось, оставив легкую слабость в коленях и сухость во рту, но разум был ясен — пугающе ясен. — Отпусти меня, — голос Евы прозвучал хрипло, но четко, разрезая тишину пентхауса. Он замер, медленно оборачиваясь. — Сейчас же. Я уйду. Ты не имеешь права держать меня здесь. Он развернулся к ней полностью, лицо оставалось безэмоциональным — лишь легкое сужение зрачков выдавало реакцию. — Что? — будто не слышал ее слова до этого. Ева встала, опираясь на подлокотник дивана для устойчивости. — Что будет, когда я тебе надоем? — она сделала шаг навстречу, голос крепчал от накала эмоций. — Почему ты не понимаешь, что все это неправильно? Ты разрушаешь мою жизнь! — Ты мне не надоешь, — Грейвз тяжело вздохнул, сжав кулаки в карманах, словно собираясь с мыслями для незнакомой ему исповеди. — В моей жизни ничего хорошего не было. Сначала я отцу доказывал, что что-то из себя представляю, потом в армии карьеру делал. А в тридцать пять резко понял, что жизнь по пизде идет. Пустота. Ничего не было, кроме работы. Так и жил до недавнего времени. Думал, что уже не встречу никого, сдохну в одиночестве. Ты говоришь отпустить тебя? — он усмехнулся коротко и беззвучно. — С какой стати я должен это делать? Я нашел то, что хотел. Ева замерла, ошарашенная внезапной вспышкой откровенности. За этим циничным фасадом скрывалась своя трагедия. Глубже и мрачнее, чем она предполагала. Но это не меняло сути. На мгновение ярость дрогнула, смешавшись с непрошеным сочувствием. Ей было даже жаль его. — Ты сам выбрал такую жизнь, — прошептала она, отступая к окну, к спасительным огням Вегаса. Она окончательно пришла в себя, мысли прояснились, оставив только холодный ужас и решимость. — Но… это все равно не значит, что ты можешь принуждать меня. То, что ты сделал… это похищение. Приказал своим подонкам вколоть мне эту дрянь и похитил меня. Это тяжкое уголовное преступление! Ты не имеешь права держать меня здесь. Никакие твои деньги, никакие твои связи… — ее голос дрогнул, но она заставила его звучать твердо: — …Не дают тебе права на это. Никто не имеет такого права! — Право, — Грейвз произнес слово медленно, растягивая его, с легкой, почти презрительной усмешкой, — Интересное понятие. Оно существует там, внизу, — он кивком обозначил город за окном. — Для тех, кто живет по правилам. И для тех, кого эти правила защищают, — и сделал шаг ближе. Его тень накрыла ее, загораживая неоновый свет. — Здесь, наверху, где я нахожусь, право — это то, что ты можешь взять и удержать. Сила. Ресурсы. Воля. У меня это есть. У тебя — нет. Вот и вся разница. И ты здесь потому, что я так решил. Все остальное — шум. Фон, — он махнул рукой в сторону огней. — Красиво, но несущественно. Твой выбор сводится к одному: принять неизбежное быстро или долго и мучительно брыкаться. Исход один. — Даже если ты… избежишь наказания, это не значит, что ты прав! — выдохнула она, прижавшись спиной к холодному стеклу. — Это значит, что система сломана! Что такие, как ты… могут ее обойти! Но морального права у тебя нет! Ты преступник. Самый обыкновенный! — Ты не глупая, Ева. Перестань притворяться, что не понимаешь, как устроен мир. А если… — он улыбнулся, наклонился чуть ближе. — …Меня и будут когда-нибудь судить за то, что я сделал, то твое похищение будет самым легким моим преступлением, — его взгляд, холодный и хищный, сканировал ее лицо. Отчаяние и ярость слились в один взрывной импульс. Она больше не думала. Рванула к нему, собрав все силы, и шлепок ее ладони по его щеке прозвучал в тишине пентхауса оглушительно хлестко. — Ублюдок! Грейвз даже не пошатнулся, хотя удар получился сильнее, чем она сама ожидала. Только повернул к ней голову, щека под ладонью лишь слегка порозовела. В его глазах мелькнуло что-то — не боль, не гнев, а… удивление? Азарт? Потом он рассмеялся. Коротко, резко. — Ого! — он легко поймал ее вторую руку, уже занесенную для удара. — Силенок маловато, милая. Ты даже толкнуть как следует не можешь, — парировал ее попытку пнуть его в голень простым смещением ноги. — Руки ставь правильно, если бьешь. Плечо не выворачивай. Колено чуть согни для устойчивости, — его спокойный голос звучал как инструктаж на полигоне. Его насмешки, его абсолютная неуязвимость и это спокойствие взбесили ее. Она рванулась снова, пытаясь царапаться, бить куда попало, но он ловил ее руки, отклонялся, его движения были расслаблены и выверены. Драка выглядела жалко и смешно — ее яростные, но беспомощные рывки против его отточенной реакций профессионального бойца. Но все-таки ей удалось залепить ему еще одну пощечину. И вдруг, в одно мгновение, с его лица слетели все эмоции. Ева отпрянула, задыхаясь, осознав, что натворила. Сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Страх вернулся в десять раз сильнее. Она рванулась в сторону, но поздно. Его движение было отработанным до автоматизма — не удар, а точный, молниеносный захват. Ладонь с силой схватила ее за запястье, резко провернула, потянула вниз и вперед, а нога сметающим движением подсекла в подколенный сгиб. Ева вскрикнула от неожиданности, потеряв равновесие. Сильный толчок в спину — и она рухнула лицом в ковер, воздух вырвался из легких с хрипом. Прежде чем она успела вдохнуть, его колено уперлось ей в поясницу, прижимая к полу, рука же оказалась болезненно заломана за спину. Вес его тела пригвоздил ее, полностью обездвижив. — Видишь? — его голос прозвучал прямо над ухом, ровно, без злобы, с оттенком профессионального разочарования. — Три секунды. Ты даже не успела понять, что происходит. Ноль реакции. Ноль понимания базовой механики. Слабый удар. Нулевая устойчивость. Пытаешься толкать — центр тяжести потерян. Какой смысл сопротивляться, если ты физически не способна нанести даже минимальный ущерб? Только злишь меня и тратишь нервы, — он сильнее надавил коленом, заставив ее вскрикнуть. — Твоя роль проста, Ева. Быть рядом. Быть доступной. И получать удовольствие от того, что я тебе даю. Пора это усвоить. Окончательно. Он резко отпустил захват, снял колено, но, прежде чем она успела вдохнуть полной грудью или попытаться отползти, перевернул ее на спину. Одним движением поставил на колени перед собой. Его тень снова накрыла ее. Грейвз взял ее руки и прижал их к пряжке своего ремня. — Расстегивай, — приказал он, глядя сверху вниз. Голос был низким, не терпящим возражений. — Займем твой рот, чтобы не болтала лишнего. Она задрожала, попыталась отдернуть руки, но его хватка была железной. — Нет! Я не буду! — выдохнула она, ужас сковал горло. — Не заставляй! Пожалуйста! — «Пожалуйста» уже не катит, — холодно констатировал Грейвз. Его свободная рука впилась в ее волосы у затылка, с силой собрав их в кулак и резко запрокинув голову назад. Боль пронзила стянутую кожу. Ева вскрикнула. — Расстегивай. Слезы снова хлынули из глаз. Дрожащими пальцами она нащупала холодную металлическую пряжку ремня, с трудом справилась с механизмом. Ремень расстегнулся. Она замерла, не решаясь трогать пуговицу брюк. — Знаешь, что дальше делать? — спросил он, его пальцы все еще держали ее за волосы, заставляя смотреть на него. — Или подсказать? — Не надо… Прошу тебя… — Ева мотала головой, насколько позволяли волосы в кулаке, захлебываясь слезами. — Не надо? — Грейвз усмехнулся. — Неправда. Надо. Внезапно его рука схватила ее за горло. Не чтобы задушить, но с такой силой, что перехватило дыхание. Он приподнял ее за шею, притянул к своему лицу. Их взгляды встретились — ее полный паники и ненависти, его — неумолимый. — Перестань реветь, — бросил он сквозь зубы. — Надоело, — его губы грубо прижались к ее. Поцелуй был захватом, вторжением, лишенным нежности. Он чувствовал, как она задыхается, как ее тело напряглось в отчаянном сопротивлении. Отпустил горло, но тут же вцепился пальцами в челюсть, резко запрокинув ее голову. — Я сказал — не плачь! — его голос прозвучал резко, с ноткой раздражения от ее неподконтрольной реакции. — Сними это, — он кивнул на одежду. Сам отступил на шаг, скрестив руки на груди, ожидая. Ева с трудом стояла. Унижение жгло изнутри сильнее любого удара. Под его тяжелым, голодным взглядом она дрожащими руками стянула атласный топ. Потом шорты. Осталась в одном лишь белье, съежившись от холода и стыда. Его взгляд скользнул по ее обнаженному телу. — Поцелуй меня, — короткий приказ. Ева замерла как вкопанная. Ноги отказывались слушаться. Страх парализовал. Он не повторил. Просто смотрел. Ожидание было хуже крика. Она сделала шаг. Потом еще один. Он не шевелился, только глаза, темные и непроницаемые, впивались в нее своим взглядом. Их губы разделяли пара дюймов. Она чувствовала его дыхание, тепло его кожи. Его запах окутывал. Ева не хотела этого. Ненавидела его. Ее губы приоткрылись, коснулись его — легкое, нерешительное, холодное прикосновение. Потом чуть сильнее. Она закрыла глаза, отстраняясь внутренне. Ему хватило этого. На этот раз поцелуй был другим — не захватом, а страстью. Глубокой, требовательной, почти пожирающей. Руки скользили по ее спине, ягодицам, бедрам — не лаская, а заявляя права, оставляя на коже ощущение жгучих полос. Грубо, но с невероятной интенсивностью. Она замерла, парализованная этой смесью насилия и внезапной, дикой энергии, исходящей от него. Он оторвался, его дыхание участилось. В глазах горел знакомый ей опасный огонь. — Ладно, — прошептал Грейвз. — Раз уж так сопротивляешься тому, что я хотел… Тогда доставим удовольствие тебе, — в его тоне была не насмешка, а странное, извращенное обещание. — Может, перестанешь возмущаться. Прежде чем она поняла его намерения, он резко подхватил ее и швырнул на широкий диван. Ева отскочила от мягкой кожи, оглушенная. Он опустился между ног, раздвинув ее бедра. Она вскрикнула от неожиданности, попыталась закрыться, но его плечи надежно удерживали ее. — Нет! — Ева вцепилась пальцами в короткие волосы, пытаясь оттянуть его голову от себя. Лицо пылало от стыда. — Нет! Прекрати! — Прекрати вырываться! — его голос был хриплым, прерывистым. Он быстро сорвал с нее нижнее белье, откинув куда-то в сторону. — Расслабься. Раздвинь ноги пошире. Я сам все сделаю, — сказал он противно-ласково, его дыхание обжигало нежную кожу. Рука легла ей на бедро, чуть выше колена, разводя ноги шире. Он не стал ждать. Наклонился снова. Его губы, теплые и удивительно мягкие, коснулись ее самой интимной части. На удивление нежно. Исследующе. Движения были опытными, точными, лишенными прежней грубости, но не менее властными. Он знал, что делает. С ее губ сорвался непроизвольный стон. Она пыталась подавить следующий, сжимая его волосы. Шок смешивался с невыносимым, стыдным ощущением. Он чувствовал каждую ее реакцию — как дрожь пробежала по животу, как напряглись мышцы бедер. И тогда он поднял глаза. Их взгляды встретились. Он смотрел на нее снизу вверх, его лицо скрывалось в тени между ее бедер, но взгляд серых, почти стальных в полумраке глаз был прикован к ней. Неотрывно наблюдал, как ее зрачки расширяются, как губы приоткрываются на следующем прерывистом вдохе, краска стыда заливает щеки, шею, грудь. Она не могла сдержать стонов. Тихих, прерывистых, вырывающихся с каждым умелым движением его языка и губ. Тело предательски выгибалось навстречу его рту, забыв на миг о стыде, о ненависти, подчиняясь только нарастающему, неумолимому давлению внизу живота. Его пальцы, лежавшие на ее бедре, начали мягко массировать напряженные мышцы, контрастируя с интимностью действия. Одновременно с этим его ладонь накрыла ее руку на диване, пальцы переплелись с ее пальцами — парадоксально связывая их в этом моменте. Волна накрыла ее внезапно и мощно. Судорожное сжатие внутри, крик, потерявшийся в просторной тишине пентхауса, дрожь, пробежавшая по всему телу. Ева запрокинула голову, тело выгнулось дугой в его руках. Он поднялся над ней. Быстро, почти яростно скинул свою одежду. Навис. Одно резкое движение бедер — и он вошел глубоко, до упора. Боль и ощущение вторжения вырвали новый пронзительный вскрик. — Тише, — сказал он, в голосе не было злости, только концентрация и удовлетворение. Он замер на секунду, наслаждаясь ее сжатием вокруг себя, ее испуганными, широко открытыми глазами. — Лежи спокойно. Он не дал ей опомниться. Его движения стали ритмичными, мощными. Контролировал каждый толчок, каждый ее вздох. Менял скорость, глубину, наблюдая за ее реакцией, как за приборной панелью. Менял позы — переворачивал, закидывал ее ноги себе на плечи, входя под другим углом, заставляя вскрикивать по-новому от неожиданной глубины. Ева чувствовала, как нарастает его напряжение, как сбивается его обычно ровное дыхание. Она упиралась руками в его грудь в попытке хоть немного замедлить. Иногда он все же подчинялся, почти останавливался, чтобы его пальцы могли найти ее клитор, потереть, сжать — не для ее удовольствия, а чтобы почувствовать, как ее тело откликается еще большей влажностью, как она стискивает зубы, пытаясь удержать новый стон. Подавленное сопротивление только подстегивало его. Когда она в изнеможении попыталась оттолкнуть его, он легко прижал ее запястья к дивану над головой одной рукой. Другой — схватил ее за бедро, высоко подняв ее ногу, открывая для себя еще глубже, заставляя снова вскрикнуть от интенсивности ощущений. Грейвз выматывал ее. Физически, морально. После первого, долгого, изнурительного раунда он откинулся, тяжело дыша, пот стекал по его вискам, шее, груди, смешиваясь с запахом кожи и секса. Он не вышел из нее, оставаясь внутри твердым. Просто дал ей пару минут передохнуть, пока его пальцы лениво гладили ее грудь, наблюдая, как она судорожно ловит ртом воздух, как дрожь пробегает по перевозбужденному телу. Потом он снова начал двигаться — медленнее, но не менее властно, наращивая темп. Второй раз был дольше, изощреннее, с новой сменой поз, с новыми способами найти отклик в ее предательском теле. Он заставил ее встать на колени, устроившись сзади. Держал за бедра, контролируя каждый толчок, наблюдая как ее тело вздрагивает, как выражение стыда и чего-то еще искажает ее лицо, прижатое щекой к подушке. После второго раза он вышел, позволив ей рухнуть на бок. Сам встал, прошелся по гостиной. Выпил залпом воду из бутылки, стоявшей на столе. Его тело покрылось легкой испариной, но усталости в движениях ни грана. Ему все еще было мало. Он вернулся к дивану, потянул ее к себе, перевернул на живот. Третий раз оказался самым жестким. Он был сзади, его руки прижали ее запястья к дивану по бокам головы. Толчки были короткими, резкими, глубокими, его живот бился о ее ягодицы. Он дышал ей в затылок, низкие тихие стоны смешивались с ее глухими рыданиями, иногда покрывал поцелуями шею и плечи. В эти моменты Ева брыкалась, пыталась вырваться из хватки. Он довел ее до исступления, продлевая мучение и наслаждаясь ее беспомощностью. Потом сам пошел к развязке — сдавленным стоном, глубоким, фиксирующим толчком, еще крепче удерживая ее руки. — Ты шикарная, — выдохнул на пике. Он замер, тяжело дыша, потом медленно вышел. Ева лежала. Ни пошевелиться, ни даже закрыть глаза сил не нашлось. Дыхание сбивчивое, прерывистое. Все тело горело, ныло, дрожало от перегрузки и абсолютного морального опустошения. Между ног — липкость, его сперма, странное жжение. Она смотрела куда-то в сторону, ничего не видя, ощущая только гул в ушах и тяжесть его тела, только что давившего на нее. Грейвз поднялся. Он потянулся так, что все мышцы спины и плеч забугрились. Вытер пот с лица и груди своей футболкой, небрежно брошенной на пол. Выглядел уставшим, но глубоко удовлетворенным. Настроение явно улучшилось, напряжение последних дней ушло. Он подошел к мини-бару, налил стакан воды, поставил его на столик у дивана рядом с ней. — Пей, — сказал просто. Его голос был спокоен, без прежней хрипоты или агрессии. Дело сделано. Он прошел в ванную. Вскоре зажурчала вода. Он даже насвистывал что-то под нос — беспечно, расслабленно, будто только что вернулся с пробежки. Ева лежала на животе. Ужас перед возможными последствиями смешивался с гнетущей физической усталостью и чувством полной, абсолютной потери себя, своего достоинства, своих границ. Он выжал ее досуха, использовал, добился от ее тела отклика. И теперь пошел мыться, а потом, возможно, спать. Как ни в чем не бывало. А она не могла даже отдышаться и успокоиться. Только плакала, тихо и горько, слезы текли по лицу, впитываясь в кожу дивана. Шум воды из душа гудел глухой монотонной стеной, сливаясь с бешеным стуком сердца в висках. Ева замерла на краю дивана, пальцы впились в обивку до побеления костяшек. «Сейчас. Или никогда», — мысль ударила холодной иглой сквозь тупое отчаяние и боль, пронизывающую каждую мышцу. Это единственный шанс. Движение было резким, почти спазматическим. Она соскользнула с дивана на ковер, ощутив холод ворса под коленями. Ноги дрожали, предательски подкашиваясь. Взгляд метнулся. Ее сумка, небрежно кинутая им на пол пару часов назад, валялась рядом с диваном. Нет, брать ее и тащить означало быть медленной. Ева быстро расстегнула молнию, раскрывая сумку. Достала клатч. Паспорт. Телефон. Кошелек с картами и наличными. Покопавшись, нашла нижнее белье и шифоновое платье, натянула его — скользкая ткань липла к влажной коже. Сунула ноги в босоножки, наспех застегивая ремешки и постоянно оглядываясь на дверь ванной. «Сколько еще у меня есть времени?» Взяла телефон. Пальцы дрожали. Долгий зажим кнопки — экран погас. Ева кинула его на диван. Теперь он не сможет отследить ее по трекеру. Она тихо подошла к массивной входной двери пентхауса. Не лифт — слишком очевидно, слишком много глаз. Да и лифт в таких домах обычно выходит не прямо в квартиру, а в приватный холл этажа. Ручка поддалась бесшумно. Открыто. Дверь вела в короткий коридор, освещенный приглушенными бра, с мягкой ковровой дорожкой, поглощающей звук. Он шел к двум дверям: одна — к лифту, другая — на лестничную клетку. Ева рванула к двери лестницы. Нажала на толкатель. Прошла внутрь. Холодный, бетонный колодец, освещенный тусклыми аварийными лампами. Она спускалась быстро, почти бежала вниз, прижимая клатч к груди. Шаги гулко отдавались в бетонной шахте. Оборачивалась на каждом повороте, на каждой площадке. Пустота. Только ее собственное, прерывистое, хриплое дыхание и эхо шагов. Выход на первый этаж. Тяжелая дверь с металлическим толкателем. Приложила палец к кнопке разблокировки на стене. Ева уперлась в дверь плечом, нажала изо всех сил. Та распахнулась с глухим стуком, выпустив ее в ночь Вегаса — теплую, влажную. Огни почти ослепляли глаза после полумрака. Она огляделась, намеренно опустив лицо, перекинула распущенные волосы вперед. Сразу свернула влево, прочь от парадного входа в узкий, плохо освещенный промежуток между глухими стенами элитных высоток. Лабиринт служебных проходов. Ева шла быстро, почти бегом. Искала выход на людную улицу, желтый огонек «шашечек» такси. Увидела его вдалеке, на пересечении двух таких же проходов: машина такси, водитель курил на улице. Из глубокой тени ниши, забитой коробами кондиционеров, в двадцати метрах от такси, раздался спокойный, узнаваемый, слегка насмешливый голос: — Ну надо же. Совсем одна? И как умудрилась? — Айк вышел в тусклый свет фонаря, загораживая путь к машине. На лице — не злоба, а усталое недоумение и широкая, искренне удивленная ухмылка. Он покачал головой. — Шеф уснул? Или ты его… ну, знаешь, перегрузила? Другого не придумаю, — взгляд скользнул по ее стройным ногам, босым щиколоткам в босоножках. — Я наблюдаю за тобой еще с того момента, как ты из холла внизу вышла. Ева замерла, ледяная волна прокатилась от макушки до пят. — Отпусти меня! — выдохнула она, пытаясь обойти. Он легко перехватил, движение плавное и настойчивое. Мягко, но с силой взял ее за локоть выше клатча. Как в тиски. — Не выйдет, — отрезал он просто, без злобы, с ноткой усталого сожаления. — Не сегодня. Не выпуская ее, другой рукой достал телефон. Что-то быстро открыл. Глаза не отрывал от ее лица. — Грейвз? Это Айк. Твоя пассия тут на улице, хотела на такси уехать. Ты ее отпустил или… она сама решила, что сеанс окончен? — короткая пауза. Слушал, его брови чуть поползли вверх, ухмылка стала шире, почти восхищенной. — Понял. Исправим, — положил трубку. Посмотрел на Еву. — Пошли. Он… слегка озадачен твоим креативом, — толкнул ее легко, но недвусмысленно в спину, обратно в лабиринт стен, прочь от такси. Он вел ее быстро, молча. Обратно к злосчастной двери подъезда. Его ключ-карта — короткий писк, щелчок замка. Открыл дверь, втолкнул ее внутрь холодного вестибюля. Вызвал лифт, нажимая кнопку нужного этажа. — Не задерживайся, — бросил он в спину, уже отступая. Двери лифта закрылись за ней, отрезав путь к бегству. Грейвз встретил ее наверху, указав кивком на открытую входную дверь. Она прошла внутрь, он за ней. На нем — только темные тренировочные брюки, мокрая от душа шея и предплечья. При виде Евы с клатчем, в шифоновом платье, бледной как полотно, лицо его расплылось в широкой, искренней ухмылке, полной недоумения и внезапного веселья. Он качнул головой, словно не веря своим глазам. — Ну ты даешь! — голос гудел от сдавленного смеха, готового вырваться наружу. — Серьезно! — сделал два шага вперед, взгляд скользил по ней с ног до головы, смесь чистого изумления и восхищения. — Я опрометчиво дверь не закрыл, оказывается? Или ты стену насквозь прошла? — тон был почти приятельским, но веселье в нем острое, колючее, унизительное. Подошел вплотную, все еще ухмыляясь. Не глядя, закинул руку ей за спину, нащупал массивный замок двери. Щелк! — глухой, металлический скрежет ригеля, задвигающегося на место. Выдернул ключ из замка. Покрутил его перед ней, блеснув металлом в свете ламп. — А вот и волшебный ключик, — прокомментировал он с преувеличенной грустью. — Фокус провалился. Развернулся к массивному сейфу у стены. Быстро набрал код. Щелк! — сейф открылся. Он швырнул ключ внутрь и захлопнул дверцу обратно. Ж-ж-ж… — звук смены комбинации. — Исчез! — развел руками. Ухмылка схлынула, сменившись усталой деловитостью, но искорка возбужденного веселья еще играла во взгляде. — Ну что, Гудини? Пойдем спать, — бросил он с откровенной издевкой. — Представление окончено. Нам вставать рано, — положил руку ей на талию, направляя к спальне. Открыл дверь, слегка склонив голову в пародии на галантность. — Проходите, ваше величество. Ева, оглушенная цирком унижения, молча прошла в спальню. Полумрак, густой запах его кожи, дезодоранта, сигарет. — Я… в душ, — выдавила она сквозь зубы. Грейвз, уже заходивший за ней, махнул рукой: — Иди. Только дверь не закрывай. Кто знает, какие еще идеи придут в твою красивую голову? — улыбнулся. Она вернулась к своей сумке в гостиную, вытащила аккуратно сложенный черный ночной пеньюар. Нашла в вещах духи и дезодорант. Потом прошла в ванную, не оглядываясь на спальню, захлопнула дверь не до конца, оставив щель, как он и сказал. Разделась у стены, чтобы не показываться лишний раз. Встала под сильные струи воды, тело пылало от стыда и ярости. «Какой же ты урод, — пронеслось у нее в голове, четко и сухо, как удар ножом. — Больной, самовлюбленный псих!» — мысли были острыми, ясными, наполненными холодной концентрированной злобой. Прохладный воздух после горячего пара ванной вызвал на коже мурашки. В спальне было темно, только холодный свет экрана телефона освещал довольное лицо Грейвза и часть подушки. Он лежал, широко раскинувшись. Поднял взгляд. Усмешка поползла по губам. — Появились новые идеи для побега? — голос был хриплым от сдержанного смеха. — Столько энергии… А знаешь, ее можно направить в куда более приятное русло. Я только за. — Его взгляд скользнул по ее фигуре в пеньюаре. Он откинул угол одеяла с ее стороны и призывно похлопал ладонью по простыне рядом с собой. — Предложение еще в силе. Ева не ответила. Не взглянула. Лишь закатила глаза и прошла мимо, игнорируя его жест. Она легла на самый край, максимально отодвинувшись от него. Натянула одеяло до подбородка, отгородившись. Тишина. Потом — еще один короткий самодовольный смешок. Грейвз положил телефон на тумбочку, матрас скрипнул под его весом. Он повернулся к Еве, упершись взглядом в спину. Ее тело напряглось струной, ненависть кипела под кожей. Но усталость — злая, нервная — накрыла с головой. Сознание поплыло. Тяжелый сон пришел быстро, в нем гудело только одно навязчивое: «Какой же ты мудак… Ненавижу!».