Почему ты?

Дверь ванной закрылась за ней. Первой Ева ощутила ледяную твердость кафеля под босыми ступнями. Тишину нарушало лишь сбивчивое дыхание и далекий гул двигателей, уносящих ее все дальше. Она не смотрела в зеркало, сначала ей нужно было снять это платье. Пальцы дрожали, скользили по лямкам. Ткань с шорохом сползла с плеч и груди, упала на пол бесформенной черной лужей. Она отшатнулась от нее, как от чего-то заразного. Только тогда подняла голову. В отражении была она. Та самая, но с пустыми глазами. Губы, распухшие от его поцелуев, острых, как лезвие, с привкусом чужой одержимости. Взгляд скользнул вниз. На талии и бедрах проступали красные пятна — отпечатки его пальцев. Ева провела по коже ладонью, почувствовала, как слабо дрожат мышцы. Его касания обжигали даже сейчас, в виде памяти на коже. И синяк. На внутренней стороне бедра, там, где кожа особенно нежная, уже желтело четкое пятно. «Черт, какая же ты…» — его хриплый шепот пробился сквозь гул в ушах. Вспышкой в сознании возникло воспоминание: его руки, впивающиеся в нее с грубой силой. Она отвернулась и шагнула под душ — горячие струи обожгли тело. Стояла, обнимая себя, позволив воде колотить по спине, будто так можно смыть все. Потом схватила бутылку с гелем для душа. Уходовая косметика для волос и тела, привезенная на яхту специально перед ее приездом, пахла амброй — мягко, притягательно. Ева налила в ладонь немного геля, вспенила, втирала в синяк, в следы пальцев, заглушая память тупой телесной болью. «Да… вот так…» — снова его голос, приглушенный, сдавленный. Ева перекрыла воду. Несколько секунд слушала, как капли падают с нее на плитку. Зеркало запотело, скрывая лицо. Она протянула руку и провела ладонью по стеклу, оставив мутную дугу — и увидела себя: изможденную, чужую. И, глядя себе в глаза, услышала это. Тихое, уверенное, отчего кровь, казалось, застыла в венах. «Я влюблен в тебя». Воздух кончился. В ушах зазвенело. Грудь стянуло стальным обручем. Дыхание перехватило, оно стало коротким, судорожным. Ева схватилась за край раковины, костяшки пальцев побелели. Комната поехала. Это была не ярость и не отчаяние — чистая паника. Безысходность, накрывающая сверху. Она зажмурилась, вырывая из темноты единственную мысль-якорь: Сан-Антонио. Свой дом. Дверь, закрытая на все замки. Утро, в которое можно проснуться и понять, что кошмар закончился. «Никогда… никогда больше его не увижу». Единственная молитва. Единственная надежда — тонкая, как паутина. Она накинула шелковый халат, предоставленный Сарой вместе с другими вещами, затянула пояс туже, словно возвращая себе границы тела. Еще минута. Еще пять. Просто постоять в этой белой, стерильной капсуле, где его нет. Но ему надоест ждать. Грейвз постучит — сперва вежливо, потом настойчивее. Его терпение, как и все в нем, — исчерпаемый ресурс, который он тратит лишь на то, что считает важным. Ева выдохнула, лишь приоткрыв дверь, но облегчение длилось недолго. Каюта не была пустой. Он стоял у панорамного окна, спиной к ней, смотря на черную воду. В руке бокал с темной жидкостью — виски или бурбон. Он уже снял пиджак, расстегнул воротник рубашки. Грейвз услышал ее шаги, и его плечи чуть напряглись. Он медленно обернулся. Взгляд скользнул по ее лицу, задержался на влажных от воды волосах, на халате, плотно облегающем ее. — Все в порядке? — спросил он, и в его обычно твердом голосе прозвучала неуверенность. Словно он подбирал слова, не зная, какие подойдут. Ева молча кивнула, не в силах выдавить ни слова. Она прошла через всю каюту, чувствуя, как Грейвз следит за ней с какой-то странной настороженной сосредоточенностью. Легла на край огромной кровати, спиной к нему, натянув одеяло до подбородка. Поза была скованной, неестественной. Вскоре Ева услышала, как он, замерев на мгновение, отставил бокал с тихим стуком. Шаги. Свет в каюте погас, осталась только тусклая подсветка у изголовья. Кровать прогнулась под его весом. Он лег, сохраняя дистанцию, но его присутствие все равно ощущалось как физическая тяжесть. Тишина растянулась, густая и неловкая. Грейвз перевернулся на бок, к ней. Она замерла, ожидая прикосновения, приказа, чего-то привычного и ужасного. Вместо этого раздался голос, тихий и какой-то непривычно мягкий: — Спокойной ночи… — неумелая, корявая попытка сделать что-то правильно. Словно он впервые в жизни желал кому-то спокойной ночи и очень боялся ошибиться. Ева не ответила. Закрыла глаза. Дыхание выровнялось почти сразу — не потому, что она успокоилась, а потому, что тело и психика, истощенные до предела, отключились, как перегруженный компьютер. Грейвз лежал на спине, уставившись в потолок. Взгляд уперся в темные плотные шторы, сквозь стык которых пробивалась сизая полоска лунного света. Сон не шел уже час. Под ребром ныла старая татуировка — схематичная винтовка M4, набитая в тот день, когда он учредил Shadow Company. Отмечали тогда бурно. Сейчас она кольнула, как живая. Психосоматика, блять, отличная. Его пальцы медленно, почти методично водили вверх-вниз по ее спине. Ева спала глубоко и безмятежно, отвернувшись к стене. Дышала ровно. Он наслаждался этой близостью, хоть и понимал — она вымученная, купленная не деньгами, а грубой силой и страхом. Отпусти он ее сейчас — и она добровольно не вернется, больше он ее не увидит. Никогда. И в этом была какая-то едкая, больная романтика. Последний рубеж, который он сдал без единого выстрела. Полная, безоговорочная капитуляция. Грейвз осторожно взял ее расслабленную руку, лежавшую на подушке. Поднес к своим губам. Почти невесомо, чтобы не разбудить, коснулся поцелуем каждого пальца, почувствовал тонкие фаланги, ее хрупкость. Взрослые мужские чувства — это не про конфеты-букеты. Это про вот это гребаное осознание, что ты готов на все. На подлость, чтобы удержать. На смелость, чтобы отпустить. На смерть, чтобы ее больше не пугать. Впереди, уже через десять дней, маячил тяжелый бой. Разведка наконец-то нащупала прямой след Макарова. Не то чтобы он раньше боялся не вернуться — для солдата, а тем более для командира его уровня, гибель в бою была логичным, почти что естественным финалом. Статистика, чего уж. Но теперь эта мысль обжигала изнутри леденящей жутью. Он не хотел этого. Хотел возвращаться к ней. Каждый раз, пока случай или пуля не решат иначе. И тут же, словно ответный выстрел, в сознании встала другая простая и ясная мысль: «А ведь по-честному — лучше бы меня пристрелили в этой вылазке». И она станет свободна. Забудет его как страшный, кошмарный сон. Будет жить. Встретит какого-нибудь приличного мужика, родит детей… От этих мыслей его скула нервно дернулась. Нет, черт возьми. Лучше уж никто. Никогда. Он представил себе это с кривой самоуничижительной усмешкой. Вот он специально берет бракованные бронепластины — те, что треснули на последних учениях. Выходит из укрытия под шквальный огонь. Пули вгрызаются в броню, не выдерживающую натиска, рвут плоть. Последнее, что он услышит, — свист и грохот. Возможно, даже не успеет понять. Чисто. Быстро. По-мужски. И конец всем его ебучим страданиям. Надо будет позаботиться о ней. Пара звонков своим адвокатам и нотариусу, пара правок в завещание — и она, вместе с Озом, станет главной наследницей его капиталов. Миллиарды. С такими деньгами Ева долго не протянет — сожрут. Но… может, так даже лучше? Значит, они все равно будут вместе. Хотя бы в небытии. Он горько усмехнулся в темноте, крепче прижимая ее пальцы к своим губам. Нет, конечно, правильнее было бы добиться ее взаимности. Жениться. Жить как все «обыватели», о которых он всегда так язвительно отзывался. Но Грейвз же своим же собственным идиотизмом все похерил в самом начале. Надо было после той «командировки» в Колумбии, как обычно, снять пару-тройку элитных шлюх из эскорта, выебать из себя всю дурь и агрессию, а уж потом с холодной головой подступаться к Еве. Но нет, его понесло. Набросился на нее. А потом еще раз. И еще. И теперь разряжаться получается только с ней. На других даже не встанет. Вообще. Его взгляд упал на Еву. Во сне она скинула с себя часть одеяла, оголив упругий изгиб ягодицы в черном кружевном белье, показавшемся из-под халата. От одного этого вида, от памяти о том, как ее тело сжималось вокруг него в вчера вечером, по жилам ударил знакомый густой жар. К херам все его высокие думы о смерти и искуплении. Тело живет своим примитивным законом. «Сука, похотливое животное», — мысленно выругался он сам на себя, чувствуя, как член наливается кровью. С тихим сдавленным рыком отдернул руку, резко поднялся с кровати. Он прошел в ванную, не глядя на свое отражение в зеркале, с силой дернул ручку душа. Включил ледяную воду. Обжигающе холодные струи ударили по спине, по плечам, смывая пот и запах ее кожи. Он не поморщился, лишь стиснул зубы, уперся ладонями в кафельную стену. Тело взбунтовалось против холода, но Грейвз стоял неподвижно, пытаясь заморозить эту чертову неконтролируемую жажду внутри. В голове стучала одна-единственная мысль, отбивая такт: «Дерьмо. Полное дерьмо». И он не знал, что именно имел в виду — ситуацию или себя. Любовь жизнь ему не сломает. Он сам справиться. Потом вышел из душа. Подошел к шкафу, достал оттуда чистые темные треники и простую черную майку. Оделся, намеренно игнорируя просторную кровать и спящую на ней Еву. Воздух в каюте казался спертым, давящим. Ему нужно было пространство. Он бесшумно подошел к столу, взял компактную рацию с зарядной базы и вышел в коридор. За ним автоматически щелкнул замок. Ночной воздух на палубе был прохладным и соленым. Яхта мерно покачивалась, где-то вдалеке мигал маяк. Тишину нарушал лишь шелест воды о борт и… прерывистый, сопящий звук. Грейвз замер, вслушиваясь. Звук доносился с кормы. Он сделал несколько шагов и увидел, как охранник, один из новичков, присланных из местного филиала, сидел на складном стуле, прислонившись к бортику. Голова безвольно склонилась на грудь, из полуоткрытого рта вырывался храп. Автомат болтался на слетевшем с плеча ремне. Внутри что-то екнуло — не злость, не ярость. Холодное, безразличное презрение. Грейвз подошел почти вплотную и несильно, но очень отчетливо ткнул его носком ботинка в голень. — Встать, — голос прозвучал тихо, но с такой ледяной плотностью, что храп оборвался на полусопе. Охранник вздрогнул, глаза его дико распахнулись, пытаясь в темноте понять, что происходит. Увидев перед собой силуэт Грейвза, он резко вскочил, едва не падая, судорожно пытаясь поправить оружие. — Сэр! Я… я просто… — Ты «просто» уснул на посту, — Грейвз перебил его, не повышая тона, — На частном судне, в нейтральных водах, где в радиусе пятнадцати миль нет ни одной души, которая захотела бы к нам подобраться. Какая, нахуй, разница, правда? Охранник молчал, вытянувшись в струнку, глядя куда-то мимо его плеча. В его взгляде читалась не паника, а глубокая досада на собственную оплошность. — Отставить этот взгляд в никуда. На меня смотри. — Грейвз сделал шаг вперед и, прищурившись, посмотрел на него. — Ты на посту. Когда солдат на посту, он не спит. Хоть спички в глаза вставляй, но не спи, блять! Он поднес рацию ко рту. Его тон не изменился. — Шеф охраны. Немедленно ко мне, кормовой пост. Ответ пришел мгновенно, голос на другом конце линии был собранным, но настороженным: — Вас понял. Уже иду. Через мгновение из рубки быстрым шагом вышел начальник охраны, мужчина с серьезным, строгим лицом. Он взглядом сразу оценил ситуацию. Остановился в двух шагах, выжидающе глядя на Грейвза. — Сэр, в чем проблема? — В чем проблема? — Грейвз медленно обвел взглядом обоих. — Проблема в том, что мой охранник устроил себе тихий час на посту. Ты это как объяснишь? Начальник охраны напрягся, его челюсть сжалась. — Никак, сэр. Это непростительно. — Абсолютно, — холодно согласился Грейвз, скрестив руки на груди. — Объясни ему, в чем он ошибся и что будет, если он еще раз хотя бы на секунду закроет глаза на посту. Так, чтобы он понял раз и навсегда. И чтобы все остальные тоже услышали и поняли. — Так точно, сэр! — начальник охраны выдохнул, лицо его побелело даже в темноте. Грейвз развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Он прошел метров десять к лееру, когда сзади началось. Сначала приглушенное, сдавленное возмущение: — Ты вообще долбоеб?! — потом громкость быстро нарастала, переходя в отборный мат, который раскатывался по тихой ночной палубе, заглушая даже шум волн. — Я тебе сейчас устрою такие ночные вахты, что ты спать будешь только после увольнения! Контракт разорву к хуям собачьим, и будешь мыть туалеты в порту, пока не сдохнешь от старости! Ты мне всю команду подвел!.. Грейвз не оборачивался. Достал сигарету, прикурил. Затяжка была долгой и горькой. Он знал, что даже сквозь звукоизоляцию каюты этот разнос услышат. Идиот. Мясо. Таких он нанимал пачками, таких же и списывал. Обычный расходный материал. Но сегодня этот инцидент вызвал в нем не просто раздражение, а глухую тошнотворную досаду. На себя. На эту всю показуху с охраной, которая нахрен не сдалась, если единственная реальная угроза для него — это он сам и его ебаные чувства. Он докурил сигарету, раздавил окурок об стальной поручень и швырнул в воду. Спать он все равно не мог. Спустившись на нижнюю палубу, Грейвз направился в тренажерный зал. Небольшое помещение, заставленное профессиональным хромом. Стеллаж с гантелями, гирями, беговая дорожка, скамья для жима, турник и прочий инвентарь. В углу висела тяжелая груша на толстых цепях. Не включая свет, подошел к ней. Скинул майку, швырнул ее на пол. Встал в стойку. Сделал глубокий вдох. Выдох — резкий, короткий удар левой. Груша размашисто качнулась. Вдох. Выдох — правый кросс, точный, в центр. Вдох. Апперкот. Он бил молча, сосредоточенно, входя в ритм. Мускулы на спине и плечах играли под кожей, покрываясь испариной. Не думал ни о чем. Только ритм. Только глухой стук по коже. Только нарастающее жжение в мышцах и учащенное дыхание. Удары стали тяжелее, злее. Цепи скрипели, принимая нагрузку. Он дышал через стиснутые зубы. В висках стучало. Боль в сжатых кулаках, отдающая в запястье, была хорошей, чистой болью. Она вытесняла все остальное. Мысли, чувства, эту ебучую рефлексию. Спустя несколько минут костяшки на его правой руке протерли кожу и выступила кровь, окрашивая серую поверхность груши темными пятнами. «Может, хоть так устану и посплю», — промелькнула в голове единственная связная мысль, прежде чем он снова ушел в ритм — монотонный, изматывающий. Удар за ударом. Пока тело не забудет обо всем, кроме потребности рухнуть без сил. Тем временем в каюте Ева проснулась от раздраженного голоса где-то на палубе. Она повернулась на кровати. Другая сторона была пуста и холодна. Прислушалась. Чей-то яростный разнос на неподобающе громких тонах. «Устроил кому-то взбучку», — безошибочно угадала она и с облегчением выдохнула, что на этот раз сама не стала громоотводом. Жажда заставила ее подняться. Она выпила воды из бутылки с прикроватной тумбочки, поправила халат и бесшумно выскользнула из каюты. На палубе было тихо. Справа, у кормы, по-прежнему было слышно приглушенное, но сердитое ворчание — видимо, начальник охраны все еще распекал своего подчиненного. Она пошла в противоположную сторону. Спустившись по трапу на нижнюю палубу, Ева почти наткнулась на одинокую фигуру в темноте. Охранник. Тот самый, кому она вчера улыбнулась. Он стоял у иллюминатора, прислонившись к стене, но при ее появлении мгновенно выпрямился, приняв строгую стойку. Его лицо в тусклой ночной подсветке было напряженным, но в глазах мелькнуло узнавание. Они молча смотрели друг на друга несколько секунд. Она видела, как он сглотнул, как его взгляд скользнул по ней и тут же ушел в сторону, строго соблюдая дистанцию. — Не спится? — тихо спросила Ева, первая нарушив тишину. Ей вдруг до боли захотелось услышать любой голос, кроме одного. — Не положено, — так же тихо ответил он, голос был немного скрипучим. Он снова посмотрел на нее, и на этот раз во взгляде читалась не только служебная собранность, но и тень вчерашнего смущения. — Дежурство. — Я слышала, там у вас… разборки, — кивнула она в сторону верхней палубы. Тень легла на его лицо. — Да. Неусыпность. Основа безопасности, — он произнес это как заученную мантру, но в его тоне слышалось понимание всей серьезности произошедшего. Ева кивнула, обняла себя за плечи, хотя ночь была теплой. — Он всегда такой? — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Охранник понял, о ком она. На его лице на мгновение отразилась внутренняя борьба между дисциплиной и чем-то еще. — Командир… требовательный, — тщательно подбирая слова, сказал он. — Не прощает ошибок. Особенно таких. Но он справедливый. В его голосе не было ни страха, ни подобострастия. Констатация факта. Уважение, выкованное не на словах, а в деле. Они снова замолчали. Шум воды за бортом казался оглушительным. — Вам… может, воды принести? Или чего еще? — неожиданно предложил он, нарушая протокол простым человеческим жестом. Ева слабо улыбнулась и покачала головой. — Нет. Спасибо. Просто… мне не спалось. Она посмотрела на него еще мгновение, на этого молодого солдата, запертого в той же золотой клетке, что и она, просто его решетки были другого свойства. Потом кивнула и повернулась, чтобы пойти обратно. Ее шелковый халат шелестел по ногам. — Мэм, — тихо окликнул он ее. Она обернулась. — Вам лучше вернуться в каюту. Ночью объявлен усиленный режим. После… инцидента. В его глазах читалось не принуждение, а предупреждение. Забота. Ева лишь кивнула в ответ и пошла прочь, оставив его одного в ночной тишине, на посту. Охранник проводил ее взглядом, потом снова замер у иллюминатора, уставившись в темноту, став еще более неподвижным и бдительным после этого короткого тревожного перерыва. Как только она скрылась из его поля зрения, ее шаги замедлились. Возвращаться в каюту Ева не хотела. Вместо этого двинулась глубже в лабиринт салонов и коридоров яхты. Босые ноги бесшумно ступали по прохладному паркету и мягким коврам. Она прошла мимо главного салона с его приглушенным светом и дорогой мебелью, мимо пустующего бара, где бокалы тихо звякали в такт качке. Яхта была огромной и казалась абсолютно пустой, как застывший корабль-призрак. Глухой ритмичный стук донесся откуда-то снизу. Негромкий, но настойчивый. Ева замерла, прислушалась. Это не было похоже на работу механизмов. Стук был живым, яростным. Она спустилась по еще одной лестнице и увидела приоткрытую матовую дверь, из-под которой лилась полоска света. Ритмичные удары становились громче. Она подошла ближе и заглянула в щель. Тренажерный зал. И он был не пуст. Грейвз стоял спиной к двери, сконцентрированный, весь в движении. Он бил по тяжелой груше, и каждое его движение было наполнено такой силой, что у Евы перехватило дыхание. Его спина и плечи были влажными от пота, мышцы играли под кожей при каждом ударе. Он дышал тяжело, но тело работало как идеальный слаженный механизм. Выдох — резкий удар. Вдох — короткий и прерывистый. Выдох — еще один удар, от которого груша вздрагивала на цепи. Он не видел ее — был полностью поглощен своим яростным ритуалом, изливая в удары все, что копилось внутри. Ева застыла в дверях, завороженная и напуганная одновременно. Это была другая сторона его силы — не та, что давила и ломала, а та, что требовала жестокого физического выхода. Она видела, как его костяшки были содраны в кровь, и каждый новый удар оставлял на серой коже груши новый темный след. Он вдруг замер на мгновение, почувствовав ее взгляд на своей спине. Его плечи напряглись. Грейвз не обернулся, но его дыхание сбилось. Он знал, что это она. — Не спится? — его голос прозвучал хрипло, прерываемый тяжелым дыханием. Он все еще не поворачивался, уставившись в стену. Ева не ответила. Просто стояла, сжимая полы халата. Грейвз медленно обернулся. Его лицо горело от напряжения, волосы слиплись на лбу, в глазах поселился лихорадочный блеск. Он посмотрел на нее, на ее испуганное лицо в полумраке коридора, на босые ноги. — Иди спать, Ева, — он сказал устало, но в его тоне не было приказа. Это звучало почти как просьба. — Здесь не место для тебя. Он повернулся к груше, чтобы продолжить, давая ей понять, что разговор окончен. Но в его спине, в том, как он опустил плечи, читалась не просто усталость, а та самая безысходность, которую она почти угадала ранее. Вместо того чтобы уйти, она сделала шаг внутрь. Прохладный воздух зала пах потом и металлом. — Я не могу спать, — тихо сказала она, заглушая стук его сердца в ушах. — Тот охранник внизу… он сказал, что что-то случилось. Грейвз замер перед очередным ударом. Мышцы на его спине напряглись, как тросы. Он опустил руки и повернулся. Груша, раскачиваясь, едва не задела его плечо. Его лицо было влажным от пота, дыхание сбивчивое. Но глаза, темные и острые, мгновенно сфокусировались на ней. — Какой охранник? — голос прозвучал низко и мгновенно, больше походя на шипение. В нем не было служебной подозрительности, только внезапная едкая нотка. Ева почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не ожидала такой реакции. — Я… я не знаю. Он просто дежурил. Я спросила, что за шум… — Он тебе что, подробно рассказывал? — Грейвз перебил ее, сделав шаг вперед. Капли пота с его виска упали на резиновое покрытие пола. — У вас там, блять, сердечные беседы ночью завелись? В его тоне сквозь усталость и злость пробивалось что-то другое — ревнивое, почти яростное. Он видел их мимолетный обмен взглядами вчера и теперь, похоже, мысленно раздул его во что-то большее. — Нет! — резко выдохнула Ева, инстинктивно отступая на шаг. — Он просто сказал, что был инцидент и что мне лучше вернуться в каюту. Грейвз внимательно посмотрел на нее, его грудь все еще тяжело вздымалась. Казалось, он проверяет, говорит ли она правду. Потом его взгляд смягчился, уступив место прежней усталости. Он провел окровавленной рукой по лицу, оставляя красноватую полосу на щеке. — Инцидент… — он хмыкнул, без интереса. — Один мудак уснул на посту. Решили проблему. Все. Он отвернулся от нее, снова подошел к груше. Его движение говорило одно: разговор окончен. Он нанес несколько пробных, отвлеченных ударов, но прежней ярости в них уже не было. Теперь он бил просто по привычке, потому что не знал, что еще делать с этой ночью и с этим комом в груди. — Иди спать, Ева, — бросил он через плечо, и на этот раз в его голосе звучала только усталая обреченность. — Пока я не передумал насчет того болтливого охранника. Ева поняла, что это не угроза в ее адрес, а предупреждение. И что этот разговор действительно закончен. Повернувшись, она вышла из зала, оставив его наедине с мыслями, болью и ритмичным бессмысленным стуком, который теперь звучал не как ярость, а как отчаяние. Она почти побежала по пустынным коридорам, торопясь скрыться в каюте, запереться, отгородиться от него и его злости. Ева метнулась внутрь, прислонилась к запертой двери, пытаясь отдышаться. Грейвз проводил ее взглядом. Стиснул зубы. Ревность, которую он сам же в себе и разжег, не утихала, а лишь разгоралась, находя новый фокус. Он швырнул в грушу последний сокрушительный удар ногой, от которого та сильно качнулась, и резко развернулся. Схватил полотенце, с силой провел им по лицу, по окровавленным костяшкам и бросил на пол. Злость, горячая и бесполезная, все еще клокотала внутри. Он вышел из зала и направился к трапу, ведущему на нижнюю палубу. Тот охранник, с которым разговаривала Ева, все так же стоял на своем посту. Услышав быстрые тяжелые шаги, он напрягся, лицо стало внимательным и настороженным. Увидев Грейвза, он выпрямился еще больше. — Сэр? — в голосе слышалась готовность к приказу и легкое недоумение. Грейвз подошел вплотную, остановился, глядя на него сверху вниз. — Кто разрешал с ней разговаривать? — спросил он тихо, без предисловий. Охранник замер на секунду, быстро соображая. — Она сама подошла, сэр. Задала вопрос. Я счел невежливым не ответить. — Невежливым? — спросил Грейвз, и в этом не было ничего хорошего. — Твоя работа — стоять на посту, а не быть вежливым. Понял? В следующий раз, когда она к тебе подойдет, ты сделаешь вид, что тебя нет. Разворачиваешься и идешь по своим делам. Или доложишь мне. Ясно? В его тоне не было крика, только холодная, не терпящая возражений твердость. — Так точно, сэр, — охранник кивнул, смотря в пол. — Неси службу, — бросил Грейвз и, развернувшись, тем же быстрым шагом пошел прочь. Он вернулся в каюту. С силой кинул рацию на кресло, и та отскочила на пол с глухим стуком. Его лицо было искажено раздражением. Он нервно провел по нему рукой, смахивая несуществующую пыль. Ева сидела на кровати, она вздрогнула при его появлении. Только тихий ужас и вопрос, висящий в темноте: что он выкинет на этот раз? Грейвз остановился посреди комнаты, его дыхание все еще было немного сбившимся после тренировки. — Охране приказано с тобой не разговаривать, — бросил он, снимая часы, не глядя на нее. Металлический браслет звякнул о столешницу. Ева подняла на него взгляд. Тень от бра рисовала на ее лице черты. — То есть мне теперь вообще ни с кем разговаривать нельзя? — тихо спросила она, чувствуя нарастающую злость. Снова лезла на рожон. Грейвз резко развернулся к ней. Свет упал на его мокрые от пота плечи, на сведенные скулы. — Со мной разговаривай! — его голос сорвался на низкий, приглушенный крик, от которого по коже побежали мурашки. — Еще раз увижу, что флиртуешь с кем-то… — С кем я флиртовала? — она медленно поднялась, спуская ноги с кровати. — Я спросила, что за шум. Один вопрос. Он просто стоял там. — Ты меня за идиота держишь? — Грейвз сделал шаг вперед, заслоняя собой свет, и просторная каюта внезапно стала тесной. — У парня на лице все написано было! Я видел, как он на тебя смотрел вчера! И тут она увидела это. Не просто злость. Не контроль. Нечто более темное и неуместное: дикую ревность, искажающую его черты. Он сам смотрел на нее с таким голодом и одержимостью, что теперь видел этот же взгляд в каждом мужчине рядом. Приписывал охраннику собственные мысли, оправдывая этим свою злость. Она отступила, наткнулась на край тумбочки. — Ты… — она покачала головой, и в голову ворвалась леденящая догадка, смешанная с отвращением. — Ты действительно больной. Ты сам придумал это и теперь орешь на меня? Может, еще паранджу на меня наденешь?! Его лицо исказилось. Не от оскорбления, а от того, что его раскусили. Грейвз сделал шаг к кровати, и его усталость будто испарилась, сменившись привычной холодной напряженностью. — Если надо будет, то так и сделаю. — Я ненавижу тебя! — выдохнула Ева, и это прозвучало не как крик, а как горькое, окончательное признание. Что-то дрогнуло в его взгляде. Он резко махнул рукой, отвернулся и рухнул на кровать, демонстративно поворачиваясь к ней спиной. Этот жест, это молчание было хуже любой ярости. Она смотрела на его спину. Минуту. Две. Тишина давила сильнее криков. — Филлип, — тихо позвала она. Он не шевельнулся. — Филлип, я с тобой разговариваю. Ничего. И тогда она, не помня себя от бессилия, подошла к его стороне кровати. Резко, со всей силы ударила ладонью по плечу. — Прекрати делать вид, что меня не слышишь! Он двинулся молниеносно. Перекинул ее через себя на кровать, прижав всем весом. Одной рукой заломил запястья, другой приподнял ее подбородок. Его лицо было в сантиметрах от ее, глаза горели мрачным огнем. Поцелуй был жестким, с привкусом алкоголя, табака и мятной жвачки. — Детка, ложись спать, — прохрипел он, отрываясь от ее губ и прижимая ее голову к своей мокрой от пота груди. — Пока я не привязал тебя к этой кровати. Лучше не провоцируй меня. — Отпусти… Ты мокрый… и с тобой жарко… — она попыталась вырваться, оттолкнуть его, но он лишь крепче прижал к себе, не давая отодвинуться, освобожденные руки ладонями скользнули по влажной коже его плеч. — Тихо, — он повернулся на бок. Рука тяжело легла на ее поясницу, уже скорее успокаивая, чем удерживая. — Спи. Ева замерла, затихая в его объятиях. Его сердцебиение стучало у нее под ухом, ровное и сильное. Через несколько минут его дыхание стало глубоким и размеренным. Грейвз заснул первым. Она лежала неподвижно, прижатая к его горячей, влажной коже, слушая, как он дышит. «Вот чего он бесится? — снова подумала Ева, чувствуя, как слезы подступают к горлу. — И как мне вообще эту неделю выдержать?» Но на этот раз в ее голове не было ответа, только тяжесть его руки на своей спине и назойливый запах пота, крови с разбитых костяшек и остатки его парфюма, который, казалось, пропитывал все вокруг.