Почему ты?

Утро на яхте было неестественно тихим. Даже шум волн за бортом казался приглушенным, словно воду и воздух покрыло толстым слоем ваты. Густая, давящая тишина — прямое продолжение той, что царила в каюте после ночного конфликта. Грейвз проснулся первым. Тело быстро включилось в привычный цикл: подъем, душ, бритье — все как всегда. Он бесшумно собирался, чтобы не разбудить Еву. Ни одного лишнего жеста, ни одного взгляда в ее сторону, хотя ему очень сильно хотелось сесть рядом с ней и спокойно обсудить произошедшее. Быть может, они придут к согласию? Но Грейвз не решался, мысленно называя себя слабаком. Боялся, что она не станет слушать, а то и вовсе оттолкнет, оставив наедине с его же проблемой. Ева наблюдала за ним сквозь полуопущенные ресницы, притворяясь спящей. Она видела его спину, напряженные плечи под темной футболкой и резкие, дерганые движения. В нем играло раздражение, как у хищника, которого впустили в клетку, а потом долго и бессмысленно дразнили. И теперь он выжидал момент, чтобы расправиться со своим обидчиком. «Ну и злись сколько влезет», — подумала она. Впрочем, дело было не в ссоре. Это по его милости ей теперь приходится терпеть отношения, в которых она чувствует себя пленницей. По крайней мере, свыкнуться с ними Ева пока что не могла. И более того — не хотела. Часто бывает: если к человеку не лежит душа, то он противен до омерзения. Он может быть объективно хорош собой — черты лица, фигура, рост и прочие визуальные признаки привлекательности. Все при нем. Но одно его существование вызывает глухое физическое отторжение. Она не отрицала: Филлип нравится ей внешне. Статный, красивый мужчина, его не портят даже шрамы. Но как партнер? Нет. Точно нет. Она сделала вид, что только что проснулась, и села на кровати. Шорох простыни заставил его повернуться. Грейвз смотрел на нее несколько секунд. Изучал, пытаясь угадать настроение и понять, даст ли она к себе подойти. Хорошо, что она спорит. Хорошо, что ругается с ним. Может, все не зря? Можно? Ева едва слышно хмыкнула и встала, чтобы пойти в ванную, проходя мимо Филлипа. Он устало покачал головой и отошел к двери. Нет, нельзя. — Мы вылетаем через сорок минут, — бросил через плечо, встретившись с ней взглядом. — Будь готова. И вышел. За пределами каюты послышались короткие распоряжения о подготовке к вылету.

✧❍⟢

Матово-черный вертолет ожидал их на задней части верхней палубы. Быстрый и агрессивный на вид, без каких-либо опознавательных знаков. Его лопасти уже вращались, набирая обороты и взбивая вокруг поток влажного воздуха, оседающего солью на губах. Ева удивленно вскинула брови, увидев масштаб катастрофы, творящейся в жизни Филлипа. Она не считала себя его любимой женщиной, но он, видимо, и вправду думал иначе, раз готов вкладывать такие суммы в этот, с позволения сказать, совместный досуг. И все же, глядя на черную махину, Ева невольно поймала себя на мысли: «Сколько же ты потратил на все это? Бессмысленные усилия». Она тут же отогнала ее прочь. Не ее дело. И не ее мужчина. Грейвз остановился рядом с ней и подал руку, чтобы помочь забраться внутрь, а затем легко поднялся сам. Он сел напротив, откинулся на спинку кресла, пристегнул ремни и сразу же закрыл глаза, демонстративно отрезав себя от нее. Полет занял меньше часа. Ева все время любовалась видами через иллюминатор. Они пролетали над бирюзовой гладью Средиземного моря, потом под ними проплыла береговая линия Италии — показались аккуратные поля, терракотовые черепицы крыш и серпантин дорог. Изредка она бросала взгляд на Филлипа. Он сидел все так же неподвижно и ждал прибытия. На частной вертолетной площадке они пересели в Maybach, такой же темный и немаркий, как и все, что окружало его владельца. Грейвз устроился рядом с Евой, глядя в окно на мелькающие кипарисы. По дороге он якобы случайно касался ее локтя, лежащего на разделяющем их кожаном подлокотнике. Через сорок минут автомобиль свернул с главной дороги на идеально асфальтированный подъезд к вилле. Впереди, у высоких ворот, дежурила охрана. — Приехали. Двое телохранителей первыми вышли из машины. Почти одновременно с ними Грейвз толкнул свою дверь и при выходе хлопнул ею с такой силой, что тяжелый седан качнулся на рессорах. Ева проследила, как Филлип обошел машину и открыл ей дверь. Все так же молча, играя в галантность. А потом отвернулся и вовсе ушел куда-то в сторону сада, как она успела предположить. Глубоко вздохнув, Ева решительно пошла за ним, догоняя возле оливы, создающей широкую тень. Он уже успел прикурить сигарету. По своему наблюдению, курить стал гораздо чаще. Бывало даже по пачке в день. Причиной тому служила легкая ссора с Евой или любой их совместный напряженный момент. Вот такой, как эта поездка. Грейвз усмехнулся и сделал затяжку. Он, взрослый мужчина, нервно дымит, как старшеклассник, которого не принимает полюбившаяся королева школы. Ева подошла ближе. Филлип смотрел на расстилающийся внизу склон, уходящий к морю. В его натянутой, словно струна, осанке, в серьезном взгляде горела привычная ему ярость, обращенная вовнутрь. Он напоминал мальчишку, которого в очередной раз выгнали за дверь, и теперь он злился на весь мир, но больше всего — на себя, за то, что снова оказался снаружи. — Филлип, — позвала Ева, останавливаясь сзади, и поморщилась от струйки едкого дыма. — Перестань курить при мне, пожалуйста. Я хочу поговорить с тобой. Он на секунду замер. Затем, не глядя на нее, швырнул сигарету под ноги и раздавил ее подошвой о гравий. — Насколько я тебе противен? — тихо спросил Грейвз. Вопрос повис в воздухе, простой и оголяющий все до самых корней. В нем была только странная обескураживающая искренность уставшего человека, который уже знал ответ, но хотел услышать его вслух. — Ты мне не противен. Мне тебя жаль. Его взгляд стал еще более отстраненным, будто Грейвз отступил на шаг внутрь себя, за невидимый, но непробиваемый барьер. Он коротко и уверенно кивнул, будто ставя точку в каком-то своем решении. «Она не оттает, — промелькнуло у него в голове с предельной ясностью. — Если к концу отпуска ничего не изменится… Значит, так тому и быть». — Иди в дом, Ева. Осваивайся. Он развернулся и ушел к дальнему краю участка, где начинался обрыв к морю. Дорожка сменилась песчаной тропой, еще через пять минут — крупными валунами. И вот он остался один на небольшом куске земли, отрезанном от мира скалами. Шум прибоя заглушил все переживания. Честно говоря, ему всегда нравилось это место. Грейвз остановился, вглядываясь в белую линию прибоя. Мысли текли так медленно и тяжело, точно мазут из пробитого танкера. Он на секунду закрыл глаза, отгородившись от слепящего солнца. Дыхание выровнялось, и к нему пришло редкое ощущение покоя. И вместе с этим накатила волна воспоминаний. Тусклых, как выцветшие фотографии. В армии он жил по одному закону: беспрекословная дисциплина и выполнение приказов. Служба состояла из боевых задач и постоянной борьбы за лидерство в команде. Чтобы завоевать авторитет, приходилось зубами прогрызать себе путь. На размышления о чем-то другом ни времени, ни сил просто не оставалось. После экстремальных нагрузок организм отключался мгновенно: Фил вырубался, стоило ему добрести до койки в казарме. Он никогда не признавался себе, что этот сон был не только физиологической необходимостью, но и способом сбежать от реальности. Тогда его цель состояла в одном: доказать отцу, деду-генералу и высокопоставленному дяде, что он достойный наследник. Каждая награда, каждое звание становились кирпичиками в стену, которую он возводил, чтобы на него наконец-то посмотрели. Но одобрение было сухим и деловым. «Так и должно быть». И за этой стеной, выстроенной для других, для себя ничего не оставалось. Горький привкус, знакомый с ранних лет. Стерильное детство с целым штатом прислуги, с лучшими вещами и большим домом, где у каждого было свое место. Его — рядом с отцом. Роберт взялся за воспитание сына едва ли не с пеленок, приучив к строгому распорядку дня еще в дошкольном возрасте. Подъем в шесть утра. Холодный душ, чтобы закалить, отучить мальчика плакать по пустякам и научить терпеть любой дискомфорт. Любовь отца измерялась конкретными заслугами. Новые погоны или повышение по службе — вот что вызывало у Роберта довольную улыбку и крепкое рукопожатие. Мать происходила из семьи, относящейся к политической элите. Она всегда вела себя подчеркнуто холодно. Филлип не помнил, чтобы Элен хоть раз спросила, как прошел его день в школе. Как он себя чувствует? Что его интересует? Ее забота ограничивалась формальными вопросами: «Ты поел?», «Форма выглажена?». Его достижения и амбиции никогда ее не волновали. В отличие от отца, Элен никогда не приходила на его соревнования по плаванию. Ее не было на выпускном в академии. Глядя на друзей, которых матери хотя бы ругали или наставляли, он испытывал зависть. Младшего сына мать любила больше. Филлип воспринимал это как тихий ежедневный акт неприятия. Между ним и братом было пять лет разницы — немного, но в детстве ощущается как целая пропасть. Старший — наследник, будущий солдат, проект своего отца. Младший — просто ребенок. Ее ребенок. Просто Эндрю. Он видел, как менялось лицо матери, когда в комнату вбегал брат: взгляд загорался, губы расплывались в улыбке, которой никогда не удостаивался Фил. Он слышал, как она сюсюкалась с Энди, смеялась над его нелепыми детскими шутками. Ее звонкий смех всегда стихал, стоило старшему войти в комнату. Иногда Элен поручала ему брата: «Посиди с ним, Фил, он тебя слушается». И он сидел, молча наблюдая, как она уходит по своим делам. Братских чувств к Эндрю он никогда не испытывал. Тот являлся просто точкой, в которой сфокусировалась вся материнская нежность, и ему самому не было никакого дела до нее. Именно тогда в нем сформировалось глубинное, неосознанное убеждение: его самого, такого, какой он есть, недостаточно для самой простой, базовой любви. Чтобы на тебя посмотрели, нужно быть лучшим во всем, вгоняя себя в пожизненную гонку без финиша. На него не распространялось то, что по умолчанию принадлежит всем детям. Дыра в самом фундаменте его личности, которую он по сей день пытается залить деньгами, властью и контролем. Далее все развивалось по сценарию, спланированному отцом и дедом. По рекомендации дяди-конгрессмена его и еще четверых отпрысков высокопоставленных чиновников зачислили в Военно-морскую академию в Аннаполисе. Но, в отличие от многих однокурсников, готовящихся к карьере штабных офицеров, Грейвз искал другое. После окончания учебы он решил попробовать пройти отбор в элитную группу специальных операций морской пехоты. Восемь месяцев изнурительных тренировок в адских условиях. Там учили всему: от подрывного дела до проникновения на подлодки. Выдержал? Молодец. Прошел проверку на психическую устойчивость и не сошел с ума. После нее Филлип с гордостью носил парадную форму с «Кровавым камнем» на груди — квалификационным знаком морского рейдера. Он провел множество операций в Ираке и Афганистане: рейды по задержанию высокоприоритетных целей, контрповстанческие зачистки, охрана дипломатических миссий. Большая часть его послужного списка до сих пор находится под грифом, но награды всегда говорят громче любых бумаг. Бронзовая звезда с литерой «V» — за доблесть, когда он прикрывал группу, принимая удар на себя, и вытаскивал раненых под огнем. Пурпурное сердце — за самое первое ранение, после которого Грейвз вернулся в строй уже через три недели. И медали за успешные кампании в зонах боевых действий. За каждой из них — год жизни, который уже не вернуть. Пиком его военной карьеры стала должность командира роты специальных операций в звании майора. Филлип прошел полный курс выживания SERE и школу продвинутого тактического командования. Он впитывал знания как губка, но к тому моменту уже понимал — это потолок. Именно здесь, на самой вершине иерархии спецназа, к нему пришло осознание бессмысленности его стремлений. Филлип достиг всего, о чем мог мечтать мальчишка, глядя на деда-генерала. Он доказал все, что хотел доказать семье. Пора было двигаться дальше. К тому времени игры в солдатики под надзором Пентагона и Конгресса уже не впечатляли. Настоящая власть была за пределами устава. Армия стала лишь трамплином для того, чтобы создать собственную силу. Без флага, ограничений. Без политиков, ни черта не понимающих в военном деле, но диктующих условия. А потом случилось то, что он не мог спланировать, но чем не преминул воспользоваться. Сначала от инфаркта скоропостижно скончался отец. Филлип помнил, как стоял над гробом и не чувствовал ничего, кроме холодного расчета. Огромное состояние перешло к нему. Теперь у него были деньги, на которые можно развернуться. Через четыре месяца не стало и брата. Этот изнеженный болван так предсказуемо погиб от передозировки. Плевать. Главное, что наследство делить не пришлось. Он переступил черту. И вот Грейвз в погоне за… за чем, кстати? Стоя сейчас на краю обрыва, глядя на бескрайнее море, он не мог найти ответа. За деньгами? Они были средством счета. За властью? Она была инструментом. Он создал империю, чтобы заполнить пустоту, а она лишь расширилась. Упустил свои лучшие годы юности. То, что должно было произойти в свое время, — не произошло, и теперь он отчаянно хотел это нагнать. Глупая, нелепая влюбленность. Неловкие поцелуи, от которых сносит крышу. Вся эта обычная человеческая кухня чувств прошла мимо него. А теперь он, богатый и влиятельный мальчик, пытался купить себе пропуск во взрослую жизнь, на которую у него нет валюты. И единственным знакомым ему способом был захват. Ева стала единственной женщиной, занявшей его сердце на долгие годы. Воплощение молодости, проведенной в горячих точках. Чистоты, которой в его мире не существовало. Филлип пытался захватить ее, как вражеский плацдарм. Но плацдарм не может полюбить захватчика. И в этот миг, под рокот волн, к нему пришло единственно возможное разрешение — по меркам его искаженной реальности. Он никогда не сможет ее отпустить. Ева навсегда останется его самой большой неудачей, напоминанием о том, чего он не смог достичь, даже имея на это ресурс. Но есть иной выход. Более чистый. Более окончательный. Грейвз вновь мысленно представил поле боя. Он твердо решил довести дело до конца: ликвидирует Макарова, оставит после себя надежного преемника и… осознанно уйдет сам. Не отступит, а именно уйдет. Теперь это виделось изящным выходом. Логичным достойным финалом его жизни. Уже точно. А потом он представил Еву, узнавшую о его гибели. И не увидел на ее лице ничего, кроме облегчения и свободы. Решение моментально оформилось в безупречную, с точки зрения его военной математики, формулу: в тот же день, как только придет подтверждение о его смерти, Еву тихо уберут по заранее обозначенному приказу. Аккуратно и чисто. Без лишнего шума. Она не будет мучиться. Ее не унизят и не тронут. И пусть он будет вечно гореть в аду за это. Он уже горел здесь. Грейвз открыл глаза. Тучи на небе сгущались, отбрасывая длинные тени. В воздухе витала прохлада. Ветер сменил направление и погнал по воде рябь, которая быстро превратилась в мелкие волны. Где-то далеко, над горизонтом, вспыхнула молния, и следом раздались раскаты грома. Филлип поднял с земли плоский камень и швырнул его в море. Тот с глухим плюхом утонул в пучине. Пора возвращаться. Дверь в спальню оказалась приоткрыта. Ева сидела в кресле у окна и листала книгу, найденную в домашней библиотеке. При виде него она повернула голову, настороженно глядя ему в глаза. — Где ты был? Филлип скользнул по ней взглядом и подошел к кровати, тяжело опускаясь на край. Он уставился в незамысловатые узоры на ковре, ссутулив спину. — Внизу. У моря. Ева поднялась и медленно подошла к нему, чтобы сесть рядом. — Что-то случилось? — Все хуево, как и было, — Грейвз сжал переносицу большим и указательным пальцами, поморщившись от головной боли. — Просто гулял. Думал о всяком… И понял, что я, блять, вообще не знаю, что делать со своей жизнью. Вообще не знаю. — Поэтому ты злишься? — она задала вопрос с осторожной прямотой. — Злюсь? Нет, — он ухмыльнулся, и на губах появилось что-то, отдаленно напоминающее измученную улыбку. — Я просто устал. От себя. От этой… хуйни, — имея в виду свою жизнь. Казалось, вся его грозная сила в моменте испарилась, оставив после себя лишь усталую растерянную оболочку. Они сидели рядом в гнетущей тишине, как двое заключенных в одной камере. Каждый со своей болью и безысходным приговором. И впервые между ними не было ни ненависти, ни страха — только тяжелое безмолвное понимание общего тупика. Ева наблюдала за ним: за его сведенными плечами, за тем, как напрягаются мышцы челюсти. И постепенно, сквозь туман собственного отчуждения, до нее стал доходить смысл его слов. Он не просто жаловался на жизнь. — Этот отпуск… — осторожно начала она, подбирая слова. — Ты говоришь так, будто он последний. — Все когда-нибудь заканчивается, Ева, — глухо произнес он. — Просто финал разный. Грейвз снова посмотрел на нее, и в его взгляде появилось какое-то странное пронзительное внимание, словно он пытался запечатлеть каждую ее черту. — Я не хотел, чтобы все так вышло с тобой, — в его голосе прозвучала горькая досада. По ее спине пробежал холодок. Филлип… прощался? Так, как умел. Предупреждал о буре, не имея сил ее остановить. — И что теперь? — выдохнула Ева. — А хрен его знает. Он поднялся с кровати, и в его движениях уже не было привычной энергии. Он дошел до проема, остановился и положил руку на косяк. — Скоро начнется шторм, — сказал он, глядя в коридор. — С моря потянет. Не пугайся. Я буду внизу. В его лишенном эмоций тоне было что-то невыносимое, что сжимало ей горло ледяным предчувствием. Грейвз не собирался брать пистолет. Он просто сливался с этой тьмой, растворялся в ней, и от этой мысли становилось еще страшнее. Она быстро сократила расстояние между ними. Невероятно дико понимать, что человек может сделать с собой в таком состоянии. Надо было как-то его отвлечь. Не говоря ни слова, она обняла его сзади. Он вздрогнул и замер, когда Ева прижалась щекой к горячей коже сквозь тонкую ткань футболки. — Филлип, не знаю, что ты задумал, но не делай этого… — она мягко развернула его к себе и, поднявшись на носочки, поцеловала в губы, чтобы вернуть, зацепить, напомнить о жизни, о том, что он еще здесь. Она уже готова была отпрянуть, испугавшись, что совершила ошибку. Но потом его веки дрогнули. В пустом взгляде прорезалось недоумение, тут же сменившись вспышкой чего-то живого и страстного. Грейвз моментально притянул Еву к себе. Он жадно целовал ее в ответ — последнее желание утопающего, который вдруг увидел свет на поверхности и из последних сил рванулся к нему. Снаружи грянул гром, и ливень обрушился на виллу стеной воды. Но они уже не слышали шторма. Ева обвила его шею, шепча что-то бессвязное, похожее на утешение. Он часто кивал, соглашаясь с ней во всем. Она спасла его. Филлип вдруг отчаянно захотел чувствовать, быть живым здесь и сейчас, не тонуть в тех глубинах, откуда он только что едва выбрался. Он прильнул к ней бедрами. Ладони собственнически легли на ее ягодицы, сминая их в такт нарастающему возбуждению. В Еве было все, чтобы понравиться мужчине. От женственной фигуры до сладкого запаха, что так и манил его. Она стала личной зависимостью, от которой он не стал бы лечиться. — Что, уже не такая смелая? — Грейвз заискивающе улыбнулся, в его глазах читалось нечто большее, чем секс. Там были голод и потребность. Первородные, базовые инстинкты — почувствовать свою доминантность, в очередной раз самоутвердиться, убедиться, что он все еще контролирует. — Мы переспим, только если ты будешь предохраняться. Уважай мои границы хотя бы в этом, — прошептала Ева. Ее ход вперед. Нельзя было отменить неизбежное, но риски минимизировать можно. Она знала, что он подчинится. Им можно манипулировать, как и всеми мужчинами в ее понимании. И все-таки между ними была эта навязанная им же самим договоренность о «добровольности» их отношений. Грейвз замер на мгновение, изучая ее лицо. Потом фыркнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде досадливого уважения. — И откуда такая умная… — проворчал он себе под нос, отходя к массивному комоду. Ева уже скрылась за дверью ванной. Он достал из ящика запечатанную упаковку презервативов и флакон смазки, бросил все это на постель с таким видом, будто делал одолжение. Естественно, резина у него была. Он хоть и совершенно не хотел предохраняться с Евой, но всегда делал это с шлюхами. Одно дело — трахать их, и совершенно другое — нести за это ответственность. Хоть и в интимном плане он всегда был невероятно раскрепощен. Бывало, в его постели оказывалось по две женщины одновременно. Для этого, как правило, нужно крепко набраться, но иногда он мог и на трезвую голову. Бывало и по принуждению, когда он служил в армии. В точках боевых столкновений, когда они на двоих с приятелем-сослуживцем делили одну женщину. Желательно более-менее симпатичную, хотя чаще всего — кого поймают. Главное, чтобы была взрослая, но при этом не «тетка» и не старая. Да и так, прикалывались по мелочам. Не только он такое делал, остальные солдаты тоже были не менее «сдержаны». Командиры закрывали глаза на то, что творили бойцы вне базы, — все умело скрывалось. В общем, Ева точно не была первой в его послужном списке тех, кто «немного сопротивлялся». Тогда он был примерно в ее возрасте. Пока она собиралась с мыслями под шум воды, Грейвз стоял посреди спальни и чувствовал, будто ему с ноги въебали под дых настолько сильным ударом, что весь кислород выбился из легких. Дышать было нечем — так сильно ее простая, тихая уступка перевернула все внутри. Мыслимо ли вообще, что пресловутые бабочки в животе появятся и у нее? Но Ева знала природу этих ощущений: тело даже в страстном, возбужденном порыве так реагировало на опасность. Страсть, не подкрепленная чувствами, — это дикий, животный порыв. Обжигающий горло коктейль из страха, отчаяния и физиологии. Грейвз же думал иначе. Для него ее отдача была сокрушительной в своей силе. Деформированная психика реагировала слишком остро. Женщина, которую в своих мыслях он обрек на смерть, сейчас окончательно и бесповоротно встала в самый центр его вселенной. Этот порочный круг затягивался еще туже. Ева стояла за матовым стеклом, вжимаясь пальцами во влажную плитку. Полотенце, обернутое вокруг тела, казалось ей единственной защитой. Она сделала глубокий вдох и вышла. Воздух в спальне был густым от запаха его сигарет и чего-то еще — электрического, невысказанного. Он стоял спиной к ней у открытой двери на террасу, телефон зажат между плечом и ухом, одной рукой Грейвз закуривал новую сигарету. — …Значит, ебитесь сами с этим, я не для того плачу им, чтобы они тупили, как… — он оборвал себя на полуслове, почувствовав ее присутствие. Медленно обернулся. Его взгляд, тяжелый и темный, скользнул по ней с ног до головы, задержался на полотенце, на каплях воды на ее ключицах. — Перезвоню, — бросил он в трубку и швырнул телефон на рядом стоящий стол. Он не двинулся с места, только затянулся, выдохнул дым в сторону и прищурился, изучая ее. Молчал. Тишина растягивалась, становясь невыносимой. И тогда она сама сделала первый шаг. Потом второй. Неуверенно, почти неслышно ступая босыми ногами по прохладному паркету. Остановилась в двух шагах от него, не в силах поднять глаза. Грейвз медленно, почти нарочито протянул руку. Не чтобы схватить, а просто коснуться. Его пальцы, горячие и шершавые от оружия, провели по ее щеке, отводя прядь волос за ухо. — Блять… — тихо выдохнул он, и в его голосе не было злобы. Было что-то вроде изумления, смирения перед фактом. — Какая же ты красивая. У тебя чертовски сексуальные губы, — он провел большим пальцем по ее нижней губе, борясь с желанием опустить ее на колени. Когда-нибудь они переступят и эту черту. Это будет еще один этап «сближения». Эти слова в ее понимании прозвучали не как комплимент, а как констатация несправедливого, необъяснимого факта. Как очередной приговор, нарушающий ее и без того уже нечеткие границы. Ева вздрогнула от его прикосновения, но не отпрянула. Ее собственные пальцы разжали край полотенца. Тяжелая ткань беззвучно соскользнула на пол, образуя у ее ног бледный круг. Грейвз замер, глядя на нее. Его дыхание стало глубже. В следующее мгновение он наклонился, подхватил ее на руки. Она не весила для него ничего. Донес до кровати и опустил на постель, сам нависая над ней, загораживая собой свет. Его губы снова нашли ее — уже не с яростью, а с медленной разжигающей жаждой. Руки скользили по ее бокам, вдоль ребер, большие пальцы проводили по выступающим ключицам, и каждое его прикосновение будто зажигало под кожей тихий огонь. Она ответила ему, запустила пальцы в его волосы, потом ниже, под футболку, скользнув по плечам, ощущая под ладонями твердые, напряженные мышцы, теплую кожу и легкую шероховатость волос на груди. Он рванул свой ремень, шипение расстегивающейся молнии прозвучало оглушительно громко в тишине комнаты. Так же быстро скинул с себя футболку. Его дыхание было тяжелым и частым, а глаза, совсем близко, горели мрачным, почти безумным огнем. Ева позволила себе отдаться, отстраниться морально, словно ее ум и интеллект — неотъемлемая часть ее самой — сейчас только мешали. Проще было думать, что она напилась настолько сильно, что переспала с незнакомцем. Просто секс, не более. Он перекатился с ней на бок, и его рука легла на ее бедро, медленно, но неотступно двигаясь к внутренней поверхности. Его прикосновение между ног было точным и уверенным, он знал ее тело уже достаточно хорошо, чтобы чувствовать, как она отзывается на каждое движение его пальцев. Ева зажмурилась, издавая тихий, прерывистый вздох, ее спина выгнулась, и она прижалась к нему сильнее, теряя остатки стеснения в волне нарастающего возбуждения. И вот, когда дыхание уже спуталось, он почувствовал, что она уже достаточно возбуждена, и внезапно оторвался от ее губ. Быстро сел на край кровати. Его спина была напряжена. Послышался резкий, сухой хруст рвущейся упаковки. Затем — тихое, сдавленное ругательство. — Черт, — прошипел он себе под нос, сминая в кулаке порвавшийся презерватив. Ева, лежа на боку и наблюдая за ним сквозь полуприкрытые веки, невольно улыбнулась уголком губ. В этой его внезапной, несвойственной суетливости было что-то человеческое, забавное. Грейвз торопился, ему невероятно сильно нужна была эта разрядка, эта близость — прямо сейчас. Второй вскрылся с первого раза. Затем — глухой щелчок открывающегося колпачка тюбика. Легкий, едва слышный хлюпающий звук. Он снова лег рядом, его руки, теперь прохладные и скользкие, снова коснулись ее кожи, нанося смазку туда, где это нужно. Его движения были быстрыми, практичными, но в них ни капли грубости — только нетерпение и жгучее желание. Он вошел в нее плавно, и на этот раз внутри отозвалось не болью, а чем-то бóльшим — по-настоящему жарким и иступляющим. Волна тепла разлилась по телу, заставив ее забыть на мгновение, кто они друг другу. «Мне… приятно?» — промелькнула у нее ошеломленная мысль. И тут же нашлось объяснение: ее не насилуют, она возбуждена, ее тело просто реагирует на умелые ласки физически привлекательного мужчины. Даже слишком хорошо. Ева вцепилась пальцами в простыни, пытаясь найти точку опоры в нарастающем водовороте ощущений. В моменты, когда ее сознание почти отключалось от переполняющих чувств, она не знала, куда деть руки, и царапала его спину почти до крови. За окном бушевала стихия, ливень хлестал по стеклу, и порыв ветра ворвался в комнату, взметнув и закрутив легкую тюль занавески. Прохладный влажный воздух коснулся ее раскаленной кожи — и это было блаженством, необходимой каплей здравомыслия в опьяняющем угаре. Вдруг он перевернул ее, и она оказалась сверху, оседлав его. Его ладони легли на талию, властно направляя. — Двигайся, — прозвучал низкий, сдавленный приказ, больше похожий на просьбу. Он легко, но ощутимо шлепнул ее. Ева послушно сделала это. Какое-то время она двигалась сама, пока мышцы не заныли от непривычного усилия, и тогда она в изнеможении рухнула на него грудью, но не прекратила движений. Его руки сразу же легли на ее ягодицы, помогая ей, задавая темп, глубже, сильнее. Грейвз приподнялся, чтобы поймать ее губы в жадном влажном поцелуе, в котором было больше чувства, чем ярости. Потом он подмял ее обратно под себя, и его движения стали интенсивнее, заставляя ее стонать в моменты на грани боли и неповторимо приятного телесного ощущения. Его пальцы снова коснулись клитора, и волна нарастающего наслаждения накрыла ее с такой силой, что она вскрикнула, впиваясь пальцами в его напряженные бицепсы. Этот пошлый звук, кажется, слышали все, кто находился в этом доме. Грейвз лишь усмехнулся ее реакции на саму себя. И в этот самый миг, под оглушительный раскат грома, его тело напряглось, и он с силой вошел в нее в последний раз. — Ох, черт, — порывисто выдохнул Грейвз, оставаясь внутри, его пальцы замедлились между ее ног, продлевая и ее разрядку. — Одновременно. Как же охуенно… Ева расслабленно улыбнулась, прикрыв веки. Филлип опустился на нее и повел ладонью вверх — от колена к бедру, к мягкому изгибу живота, задерживаясь на каждом сантиметре влажной кожи, пока не накрыл грудь. Ему никогда не было так хорошо, как в этот момент. — Уже привыкаешь ко мне, детка, — прошептал он, и в его голосе прозвучала нежная усталость. — Это не может не радовать. Физическую близость завершил поцелуй. Взаимный. Припухшие губы снова встретились — уже не так жадно, а с медленной, почти ленивой нежностью, будто закрепляя только что пережитое. Они оба слышали, как сердца отбивают один и тот же бешеный ритм. Она, распаленная страстью и этой неожиданной, обманчивой близостью, ответила ему, позволив себе еще раз забыться. Потом он лег на спину, полностью расслабленный. За окном затихал ливень, оставляя после себя лишь тихий убаюкивающий шум. А внутри них что-то переломилось и встало на новое место, с которого уже не было пути назад. Ева лежала на его руке, осторожно рассматривая чужой профиль в полумраке комнаты. На его лице застыла странная отстраненная задумчивость. Он смотрел куда-то в стену, но видел, казалось, что-то далекое и тревожное. Она подозревала, предчувствовала что-то нехорошее. «Что он задумал?» — ее единственная мысль. Грейвз же чувствовал внутри необыкновенный прилив сил, был почти счастлив. Почти — потому что в глубине души знал: эта взаимосвязь временна. Но и ее ему хватило. Мир вдруг стал казаться ярче, целостней. Она — здесь, рядом. Казалось, кроме этого его больше ничего не волновало. Хрупкую «идиллию» разорвал резкий, настойчивый звонок его смартфона, лежащего на столе. Грейвз нехотя поднялся, быстрым, привычным движением обернул простыню вокруг бедер и, не глядя на Еву, ответил на звонок. Одновременно прихватив с тумбочки пачку сигарет и зажигалку, вышел на террасу, хлопнув стеклянной дверью. — Да?.. — его низкий, хриплый голос перебил наступившую тишину и далекий шум прибоя. Послышался щелчок зажигалки. — …Поставка должна быть послезавтра… — пауза. Он слушал, делая еще одну затяжку. — Откуда я знаю? — в его тоне нарастало привычное раздражение, сметая остатки минутной мягкости. — Я подписал документы. Все уже оплачено. Копию накладных возьми у юристов… Ева не стала продолжать подслушивать обрывки его разговора. Ей стало некомфортно от этого резкого вторжения его другого мира в их мимолетное перемирие. Прежнее леденящее предчувствие вернулось, сжав ее в тиски. Она встала и снова пошла в ванную, взяла одежду. «Милан, — поймала она себя на мысли, глядя на свое отражение в зеркале. — Раз уж я здесь, раз он не скупится…». Мысль о шопинге, о возможности потратить его деньги на себя, купить что-то красивое и дорогое в тех самых бутиках, мимо которых она раньше только проходила, — странным образом успокоила и даже обрадовала Еву. Когда она вышла, Филлип все еще стоял на террасе, разговаривая по телефону. Теперь он отчитывал кого-то на повышенных тонах, его голос, резкий и властный, резал воздух. Она бросила взгляд на его спину, напряженную от злости, сквозь легкую тюль занавески, и бесшумно выскользнула из спальни. Светлый просторный коридор виллы был залит лучами предвечернего солнца. После дождя это представляло собой особенно красивое и атмосферное зрелище. Минималистичная дорогая мебель вписывалась сюда очень органично. Внизу, в холле, она почти столкнулась с уже знакомым ей охранником. В груди что-то екнуло — тревожное и теплое одновременно. «К черту все его запреты», — подумала она с внезапным вызовом. Но мужчина, увидев ее, сделал вид, что не замечает, и уверенно направился к массивной входной двери, словно у него там было срочное дело. — Я так и не знаю, как вас зовут, — тихо сказала Ева, осмелев. Она замерла на месте, готовясь сделать вид, что рассматривает тарелку с фруктами, если услышит шаги Филлипа на лестнице. Охранник остановился как вкопанный. Медленно обернулся. На его обычно невозмутимом лице читалась целая гамма сложных эмоций — испуг, запретное любопытство, долг. Он быстро подавил их, его взгляд снова стал профессионально-нейтральным, но было уже поздно. — Мне нельзя с вами разговаривать, мэм, — хрипло ответил он, бросая быстрый взгляд на лестницу. Его симпатия, такая очевидная и незамысловатая, была под строжайшим запретом. Что, конечно, лишь подогревало ее азарт. — Он не узнает… — так же тихо, почти шепотом, парировала она. «Зачем я это делаю? — промелькнуло у нее в голове, — Подставляю несчастного парня…» Ответа не было. Просто так. Потому что могла. Потому что в этом запретном, рискованном флирте был единственный доступный ей сейчас глоток свободы и нормальности. Особенно после этого странного и чувственного секса с ним. Всего лишь попытка отстраниться от целого спектра чувств, переполняющих ее в этот момент. Не сгореть от стыда. Мужчина помедлил секунду, снова глянув наверх, и сдался. — Калеб, — выдавил он, опустив взгляд в пол. Было даже забавно видеть смущение на лице этого симпатичного молодого человека. Его широкие плечи поднялись в глубоком нервном вздохе. Он машинально провел рукой по коротко стриженным светлым волосам, зачесывая их назад. — Ева, — она лучезарно, по-девичьи улыбнулась ему, чувствуя, как что-то загорается внутри от этого маленького тайного торжества, предсказуемо вытесняя другие эмоции. «Вот теперь я действительно врала Филлипу, — с горьковатым упоением подумала она. — Флиртую с его же подчиненным прямо у него под носом». Такой опасный и сладкий момент. И стоило бы рассмеяться ему в лицо, если бы в его глазах не читалось столько неподдельной угрозы. Калеб сдержанно улыбнулся в ответ. Он уже приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент на лестнице четко и гулко прозвучали шаги. Ева мгновенно отвернулась, делая вид, что выбирает яблоко. Зажурчала вода из крана на баре. Калеб, не говоря ни слова, резко развернулся и бесшумно скрылся за тяжелой входной дверью, оставив после себя лишь легкое движение воздуха. Игры были окончены. Реальность снова сомкнулась вокруг. Грейвз спустился в холл уже одетый, волосы были слегка влажными после душа. Он на мгновение замер у лестницы, холодным сканирующим взглядом оценив пространство. Его глаза скользнули по Еве у бара, по безупречно чистым поверхностям и на секунду задержались на входной двери, будто фиксируя что-то в памяти, прежде чем подойти. Он приблизился сзади, его руки обвились вокруг ее талии, притягивая к себе. Губы коснулись шеи — нежно, но с подтекстом. — Ты выглядишь довольной, — прошептал он ей на ухо, его голос был низким, обволакивающим. — Неужели из-за меня? Ева внутренне дрогнула, почувствовав ледяной укол страха и вины. «Он что-то видел? Слышал?» Но тут же взяла себя в руки. Она обернулась в его объятиях, и Грейвз прижал ее к барной стойке, упершись руками о столешницу по обе стороны от нее, замыкая в клетке из своих рук. — Да… — выдохнула Ева, глядя ему прямо в глаза, и сама приблизилась, чтобы поцеловать. Поцелуй был мягким, почти искренним — она говорила ему ровно то, что он хотел услышать, играя в эту опасную игру. Его рука скользнула по ее спине вверх. Пальцы впились в шелковистые пряди, и он на мгновение закрыл глаза, ощущая их гладкость и мягкость. «Вот если бы…» — мелькнула в голове привычная едкая мысль, но он тут же одернул себя. — «А к черту!». Грейвз опять нихрена себя не понял, но размышлять снова о «высоком» было не очень приятно. Охуевать от жизни дальше уже некуда. Он с трудом оторвался от ее губ. — Знаешь, сегодня мы еще успеваем на мини-шопинг, — его глаза блеснули азартом. — До девяти вечера бутики в Милане работают. Успеем. Поедем сейчас. Обещаю завтра или на днях устроить полноценный. Через сорок минут черный Mercedes Maybach уже мчался по скоростной трассе A9 в сторону Милана. За рулем — еще один его охранник, суровый и молчаливый. На переднем пассажирском сидел Калеб. Грейвз устроился с Евой на заднем сиденье, его поза была расслабленной, но взгляд постоянно скользил к затылку охранника, будто пытаясь прочитать там то, чего не слышал. Они свернули с трассы, и вскоре показался знак на Комо. — Куда мы едем? — удивилась Ева. — Сюрприз, — ухмыльнулся Грейвз. Машина проехала по узким улочкам, выложенным брусчаткой, и остановилась у неприметных ворот, которые мгновенно открылись. За ними — вид на изумрудную гладь озера, обрамленного горами, и изящную виллу в стиле неоклассицизма. Это была Villa d'Este — место, где история и роскошь встречались с непревзойденным сервисом. Их проводили в бутик-отель при вилле. Пока Ева примеряла платье от одного из люксовых брендов, Грейвз развалился в кресле, наблюдая за ней. Его взгляд то восхищенно скользил по ее фигуре, то холодел и устремлялся к Калебу, стоявшему у выхода. Тот замер, стараясь смотреть в пространство, но каждый нерв в его теле был напряжен под пристальным вниманием босса. — Великолепно, — бросил Грейвз, когда она вышла в очередном облегающем фигуру платье. — Бери. — Он сделал жест рукой, и консультант тут же начал аккуратно складывать вещи в коробки. Вечером они ужинали на террасе ресторана с видом на озеро. Было прохладно, Ева накинула на плечи предложенный хостес плед. Грейвз заказал дорогое вино, но пил немного — его внимание было приковано к ней. Он говорил мало, в основном наблюдал, как она смотрит на воду, на огни на другом берегу, на звезды. Калеб и второй охранник стояли поодаль, в тени, стараясь быть невидимыми, но ощущение тотального контроля витало в воздухе. — Нравится? — спросил Грейвз, его пальцы коснулись ее руки на столе. — Очень, — ответила Ева, и в ее голосе прорезалась искренность. Эта красота была реальной, осязаемой, и она на мгновение позволила себе забыться. Он улыбнулся, но в его улыбке была тень чего-то еще — собственничества, удовлетворения от того, что он может дать ей это, и от того, что она, даже ненадолго, принимает это. Обратная дорога прошла в тишине. Ева, измотанная всплеском эмоций за день, быстро уснула. Ее голова бессильно склонилась на подголовник. Грейвз не спал. Он сидел неподвижно, глядя в тонированное стекло, но видел не отражение ночной дороги, а два профиля: ее, безмятежный и мягкий во сне, и — на переднем сиденье — напряженного, натянуто неподвижного Калеба. Его пальцы ритмично постукивали по колену. Он что-то обдумывал. Что-то просчитывал. Профессионал такого уровня не мог не заметить. Не мог не считать микронапряжение в плечах охранника, чуть более частое, чем надо, дыхание, тот самый короткий, украдкой брошенный взгляд в зеркало заднего вида, когда машина затормозила на светофоре. Грейвз не видел улыбки, которой обменялись они в холле, но он видел последствия. И их было более чем достаточно. Когда Mercedes остановился у виллы, Грейвз, не говоря ни слова, легко подхватил спящую Еву на руки. Она уткнулась лицом в его шею, но не проснулась. Он отнес ее наверх, уложил в постель, накрыл одеялом. Его движения были удивительно нежными. Постоял над ней секунду, глядя на спокойное лицо, потом резко развернулся и вышел из спальни. Он спустился в холл. Его шаги по мрамору были неторопливыми. Он прошел прямо к бару, не глядя по сторонам, налил себе виски в массивный бокал. Только тогда повернулся и облокотился о стойку, сделав первый глоток. Его взгляд, холодный и оценивающий, медленно поднялся на Калеба, замершего у входа. — Смена вроде как закончилась, — начал Грейвз спокойно, почти дружелюбно. Он сделал еще один глоток, изучая обстановку. — Отдыхать не тянет? Обычно после дежурства парни сразу по своим койкам разбегаются. Калеб стоял по стойке смирно. — Сэр, я просто… осматриваю пост. — Осматриваешь, — повторил Грейвз за ним, и в его голосе появилась легкая издевка. Он отставил бокал. — Или, может, просто тут вид лучше? Воздух чище. Обстановка… красивее, — сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Нравится тут работать? — спросил он вдруг, сменив тему. — Не в пыли, не под обстрелами. В постоянной охране. — Так точно, сэр. Место хорошее, — бойко ответил Калеб, но под пристальным взглядом Грейвза его уверенность начала таять. — Да, хорошее, — кивнул Грейвз. — И виды хорошие. Так и тянет расслабиться, забыть, зачем ты здесь. Правда? Он оттолкнулся от стойки и сделал несколько медленных шагов в сторону Калеба. — Я тебя нанял за выдержку, — его голос стал тише, но тверже. — А ты сегодня ее потерял. Калеб напрягся еще сильнее, но промолчал. — Из-за чего? — Грейвз остановился прямо перед ним. — Из-за того, что здесь находится красивая девушка? Их и раньше было достаточно, но да… Ева особенная. Признаю. При упоминании ее имени Калеб побледнел, как полотно. Он сглотнул, и это движение кадыка к подбородку и вниз было болезненно заметным. Его глаза метнулись в сторону, не в силах выдержать взгляд Грейвза. Он не нашел что ответить. — Я тебя понял, — продолжил Грейвз, глядя на его реакцию. — Молодой, кровь играет. Смотреть на это — пытка. — Он похлопал Калеба по плечу почти по-дружески, но от этого лишь более пугающе. — Знаешь, я человек простой. Если кто-то чего-то хочет — нужно это дать. Или навсегда отбить охоту… — сделал паузу, хищно улыбаясь, — Так что лови вариант: могу устроить приватный показ. Стоишь в углу комнаты и смотришь, как я ее трахаю. Вживую. Получишь свою порцию, раз уж так подсел. Может, тогда избавишься от этой тупой ухмылки, когда на нее смотришь. Лицо Калеба исказилось от смеси ужаса и унижения. Он попытался что-то сказать, но выдавил только хриплое: — Сэр, я… — Или, — Грейвз перебил его, внезапно сменив гнев на ледяную деловитость, — ты забываешь о ней. Делаешь свою ебаную работу. Потому что твоя задача — следить за угрозами, а не смотреть на мою женщину. Однократно я списываю на глупость. Дважды — на предательство. Выбирай. Прямо сейчас. — Я… я буду делать свою работу, — прошептал Калеб, его голос почти сорвался. — Этого больше не повторится. Клянусь. — Надеюсь, — кивнул Грейвз, и в его глазах не было ни удовлетворения, ни злорадства. Только пустота. Он развернулся и пошел обратно к бару, к своему бокалу. — Свободен. — Так точно. Он не оборачивался, слушая, как за его спиной Калеб разворачивается и почти бесшумно уходит. Грейвз допил виски, поставил бокал. В тишине холла его собственное дыхание казалось слишком громким. Он не злился. Хотелось одного — обнять Еву. Его ярость улеглась, оставив после себя привычную холодную пустоту. В спальне было тихо, пахло ее духами и свежим воздухом с моря. Дверь оказалась приоткрыта. Он вошел и замер на пороге, глядя на спящую Еву. Она лежала на боку, закутавшись в одеяло, одно лишь освещенное луной плечо оставалось снаружи. Ее дыхание было ровным и спокойным. Совершенно чужим для той бури, что только что разыгралась внизу. Он разделся молча, повесив одежду на стул. Подошел к кровати и оттянул край одеяла. Ева что-то пробормотала во сне. Грейвз лег рядом и мощным, но не грубым движением притянул ее к себе. Она оказалась прижатой спиной к его груди, его рука легла на ее талию, ладонь распласталась на животе, будто так он заявлял свои права. Затем вдохнул запах ее волос, осторожно поцеловал в плечо. Это был не порыв страсти. Лишь жест собственника. Он не будил ее, не требовал ответа на свои вопросы. Ему было достаточно этого — чувствовать ее здесь, в кровати, в его руках, беззащитную и принадлежащую ему. Он закрыл глаза, сильнее прижавшись к ее теплой спине, и позволил себе уснуть.