Почему ты?

24 июня 2024 г., 6:12 a.m.

Вилла Грейвза

Мыс Пунта-дель-Капо, Лигурия, Италия.

Для Грейвза новый день начался как обычно с привычного, железного внутреннего пинка рано утром. Сознание включилось как лампочка в казарме по команде «Подъем!». И хотелось бы поспать подольше, но он банально не мог это сделать. В итоге просто лежал с закрытыми глазами, пытаясь вцепиться в остатки сна, но бесполезно — чертова многолетняя привычка, вбитая армейской муштрой и годами командования, безжалостно выдернула его на поверхность. К своему удивлению, он констатировал: настроение было хорошим. Даже отличным. Он не ощущал привычной тяжести за грудиной. Внутри царила непривычная, почти звенящая стабильность. Не эйфория — скорее, глубокая, выстраданная удовлетворенность. Как после идеально проведенной операции, когда все цели уничтожены, потерь нет, и ты наконец можешь перевести дух. Внутри все было спокойно. Он ухмыльнулся в полумрак и мысленно похлопал себя по плечу. Грейвз повернул голову. Рядом, на боку, спала Ева. Ночью он переодел ее в свою футболку. На ее хрупком теле она сидела мешковато, но это не портило, а подчеркивало ее: ткань обрисовывала линию плеча, открывала шею, а край подползал высоко на бедро, обнажая длинный, гладкий отрезок кожи. Соблазнительной. Доступной. Его. Ее волосы закрывали часть лица. Он не раздумывая протянул руку, большим пальцем отодвигая прядь с ее щеки. Ему постоянно нужно было к ней прикасаться. Не только в порыве страсти, но и вот так, молча, будто заземляясь через нее. Каждое прикосновение было актом подтверждения: она здесь, она реальна, она его. Это была его форма молитвы — единственный ритуал, способный отогнать жуткие мысли. Воспоминание о вчерашнем ударило по нему с почти физической силой: ее внезапная, отчаянная инициатива, ее губы, ее тихие стоны, смешавшиеся с шумом шторма за окном. Та самая странная почти что взаимность, на которую он уже и не надеялся. Не покорность от страха, а нечто иное — сложное, горькое, но добровольное. Она дала ему это. Его. Самого харизматичного и опасного мужчину в радиусе пары тысяч миль. Вытащила его из пропасти, в которую он сам же и шагнул, и теперь он был полностью ее. До мозга костей. До той степени, когда одно ее слово могло бы заставить его встать на колени. И это знание не унижало, а, парадоксальным образом, давало невероятную силу. «Не смей это портить», — пронеслось у него в голове с внезапной остротой. Это была череда последствий его же действий, и бежать от них было уже некуда. Правда, энергия, не растраченная вчера до конца, требовала выхода. Хотелось кого-нибудь погонять. «Можно оторваться на Калебе, но он и так сильно бесит». План родился сам собой: пробежка вдоль берега, чтобы добить остатки напряжения, но сначала — кофе. Крепкий, обжигающий эспрессо без сахара. И одиночество в лаунж-зоне на крыше. Его харизма была не в простоте, а в грубой, отполированной до блеска силе, которая могла и притягивать, и ломать. Грейвз был из тех мужчин, чье присутствие входило в комнату на секунду раньше них самих. Он мог позволить себе оценивающий, задерживающийся взгляд и бросить с уверенной, немного хищной полуулыбкой: «Классная задница, детка». И это звучало не как оскорбление, а как констатация факта, произнесенная тем, кто привык брать то, что хочет. В этом был и вызов, и неприкрытая правда, от которой у одних перехватывало дыхание, а других бросало в дрожь. Но сейчас вся эта сила была сфокусирована на одной женщине. Он склонился, и его губы коснулись ее кожи в том месте, где бедро переходило в округлость ягодицы. Одержимость. Физиологическая потребность быть рядом, впитывать ее запах, чувствовать ее кожу. Он снова хотел ее. Всегда. Грейвз бесшумно поднялся с кровати, мышцы играли под кожей, готовые к действию. По привычке принял душ, почистил зубы, побрился. Оделся. Вышел из спальни. Воздух наверху был чистым и прохладным. Кто-то из охраны уже поставил на парапет термос. Именно там и нашлась его случайная жертва. Им был очередной охранник, к своему несчастью находившийся на крыше. Он стоял в тени, прислонившись к стене, что-то листал в телефоне и курил, выпуская дым в сторону моря. При виде командира он вздрогнул и выронил сигарету. — Эй, как там тебя? — голос Грейвза прозвучал спокойно, почти лениво. — Джон, сэр, — боец вытянулся по стойке «смирно», зажимая телефон в потной ладони. «Ну все, пиздец, сейчас начнется…», — промелькнуло у него в голове. Он знал, что босс мягким характером не отличался и мог докопаться буквально по любой причине. А ему как раз было что скрывать. — Заняться нечем, раз в телефоне зависаешь? — Грейвз сделал шаг вперед, оценивая дистанцию. — Что там у тебя, новости? — быстрым, отточенным движением он выхватил устройство из неплотно сжатых пальцев. Его губы тут же растянулись в широкой, похабной улыбке. На экране в ярких красках играл порноролик: знойная мулатка с неестественно пышными формами усердно ублажала любовника ртом. — Серьезно, чувак? — Грейвз фыркнул, поднимая глаза на Джона. — На работе порнуху смотришь? Дисциплина, блять, хромает на обе ноги? — его взгляд, презрительный и изучающий, скользнул по фигуре мужчины, от плеч до пояса. — Лучше бы ты отжимался, Джонни. Ешь что ли мало? Где бицуха? — он швырнул телефон обратно в руки охраннику, тот едва поймал. Прежде чем тот успел среагировать, Грейвз с силой сдавил пальцами его бицепс, проверяя упругость. Мышца под тонкой тканью рубашки поддалась слишком легко. — Хилый какой-то. — констатировал он, а затем нанес несильный, но точный удар кулаком в пресс. Воздух с шумом вышел из легких Джона. — Что за смену прислали? Вы все какие-то недоделанные! Охранник отшатнулся от удара, затем встал как вкопанный, не зная куда деть себя от стыда, уставившись в плитку под ногами. Смотреть в глаза командиру не осмелился. — Пошли со мной. — приказал Грейвз, разворачиваясь к выходу. Они спустились на цокольный этаж, в тренажерный зал. Воздух здесь был прохладным, пах металлом, резиной и потом, который не выветривался даже мощной системой вентиляции. Грейвз щелкнул выключателем — зажглись потолочные лампы, холодным светом выхватывая ряд тренажеров, стойки с гантелями, тяжелые блины и висевшую на цепях грушу. — Раздевайся до пояса. — бросил Грейвз, расстегивая манжеты на рубашке, закатал рукава, обнажив предплечья с проступающими венами. — Покажи, что там у тебя есть. Если есть. Джон, молча стянул с себя рубашку, повесил ее на перекладину. Его торс был не худым, но и не мускулистым — обычное, немного рыхлое тело человека, чья физическая форма давно перешла в разряд «поддерживающей» и явно не являлась приоритетной. Грейвз обошел его с видом сурового, дотошного тренера. — Ну что ж… — протянул он, отставив ногой гантель с пути, — Начнем с малого. Отжимания. Пятьдесят раз для начала. Я посчитаю. Джон кивнул, проглотив нервный ком в горле, и неуверенно принял упор лежа. — Стойка говно! — тут же рявкнул Грейвз, не дав ему даже начать. — Спина ровная! Жопу не выпячивай, я тебя не на пляж привез! Локти! К корпусу, блять! Ты что, в первый раз что ли? Тебя как сюда взяли, а? Он присел рядом на корточки, положил ладонь Джону между лопаток и с легким давлением провел вниз, контролируя движение. — Давай, парень. Покажи класс. Один… — Джон с напряжением опустился. — …Два… — его руки уже дрожали. — Три… Ты обосрался уже на третьем? Давай же! Четыре! Пять! К тридцатому повторению лицо Джона побагровело, на шее надулись жилы, дыхание стало хриплым и сбившимся. Он едва выжимал себя вверх, каждый раз задерживаясь в верхней точке. — Слабак, — усмехнулся Грейвз, не вставая с корточек. — Ладно, хватит. Отдыхай. Целую минуту. — он поднялся, прошелся к стойке с водой, кинул охраннику бутылку. Тот сидел на полу, обливаясь потом, тяжело дышал, глотая воздух ртом. — Ну что, Джонни, порно — это, конечно, круто. — начал Грейвз, возвращаясь. — Но оно тебя не выебет так, как я. Подтягивания. Двадцатка минимум. До отказа. Без читинга. — он указал пальцем на турник. Джон обреченно посмотрел на перекладину. — Сэр, я…не уверен, что много сделаю… — А я тебя не спрашиваю. — перебил его Грейвз, его стал тише, отчего прозвучал еще опаснее. — Иди и делай. И чтобы подбородок над перекладиной был. Ясно? Первый подход из восьми корявых подтягиваний закончился тем, что Джон сорвался с турника и едва не рухнул на пятую точку. — Жалкое зрелище, — прокомментировал Грейвз. — Какой от тебя толк, если нет даже обязательной физической подготовки? Ты хоть понимаешь, что твоя халтура может кого-то подвести? Не тебя — так того, кто рядом? — он подошел к перекладине, схватился за нее уверенным, широким хватом. Мышцы на его спине и плечах напряглись, оформившись под тканью рубашки в четкий, мощный рельеф. Он делал подтягивания с идеальной, выверенной техникой: без единой лишней раскачки, мощно, глубоко и чисто. Десять. Пятнадцать. Двадцать. Сорвавшись, приземлился на ноги легко и устойчиво, как хорошо сбалансированный механизм. Он даже не запыхался. — Вот так. — в его тоне наконец было что-то похожее на удовлетворение. — Драться хоть умеешь или тебя так, чисто для красоты в охрану поставили? Джон, все еще тяжело дыша, выпрямился. В его взгляде, обычно покорном, мелькнула искра — не вызова, а скорее глухого раздражения. — Немного, сэр. Армейский рукопашный. — «Немного», — передразнил его Грейвз. — Ладно. Базовая физподготовка — это для караула. Покажи, что умеешь делать в реальном бою. Армейский рукопашный, говоришь? Докажи. Атакуй. Попробуй меня достать. Он принял расслабленную стойку, опустил руки, открываясь для удара. Провокация была очевидной. Джон сделал резкий выпад, попытка захвата за руку для броска. Грейвз парировал движением предплечья, жестко блокируя захват, и ответил коротким, хлестким апперкотом в корпус. Джон отступил, но не потерял стойку. В его глазах вспыхнуло нечто большее, чем раздражение — холодная решимость. — Медленно, — сказал Грейвз, переходя в атаку. — Противник не будет ждать. Его комбинация была быстрой и точной: низкий финт, проход в ноги, попытка зайти за спину. Джон работал на защите, уворачивался, блокировал, пропуская лишь часть ударов. Он был техничен. Неожиданно техничен. Грейвз почувствовал, как адреналин меняет химию крови, заставляя забыть о кофе и утренней скуке. Это перестало быть наказанием. Теперь это стало спаррингом. Они оба увлеклись. Он увеличил давление, перейдя на более агрессивную манеру. Короткие, хлесткие лоу-кики по бедру, чтобы нарушить дистанцию, резкие проходы в клинч. Джон, ведомый инстинктом, ответил встречной вертушкой. Грейвз снова заблокировал удар предплечьем, почувствовав глухой удар по кости, и мгновенно контратаковал — подсечка с захватом ноги. Джон грузно рухнул на пол, но тут же перекатился, пытаясь уйти из-под контроля. Грейвз оказался на нем мгновенно, пытаясь взять сбоку, но Джон выкрутился, оказавшись сзади. Он рванулся вперед, в попытке захвата. И в этот миг Грейвз, увлекшись преследованием, допустил ошибку — открылся для контрприема, сделав широкий замах для мощного хука. Джон увидел шанс. Адреналиновый запал пересилил все. Он рванулся вперед, проскользнул под замахом и вложил в ответный прямой всю силу, что у него была. Удар пришелся точно в переносицу. Раздался короткий, влажный хруст — неприятный, костный. Боль, острая и точечная, ударила в мозг. Грейвз отбросил голову назад, сделав шаг для стабилизации. Из носа хлынула теплая струйка. Он не упал. Его тело лишь на мгновение застыло, обрабатывая шок. Капли крови, темно-алые, с шлепком падали на серый пол, растекаясь маленькими лужицами. В зале повисла тишина, нарушаемая только его тяжелым, свистящим дыханием и таким же — у Джона, который стоял в ступоре, смотря на свою окровавленную костяшку. — Бля… — выдохнул Джон, белея. — Сэр, я… Грейвз поднял голову. Его взгляд из-под нахмуренных бровей был мутным от боли, но ясным. Он поднял руку, резким жестом веля замолчать, поднес пальцы к носу, оценивая повреждение. Затем, без единого звука, уверенным движением вправил смещенную перегородку. Лицо его исказила лишь легкая судорога, больше похожая на гримасу отвращения, чем на боль. Сплюнул кровь на пол. — Хороший контратакующий прямой, — прохрипел он, все еще дыша ртом. В его взгляде не было ярости. Была холодная, почти профессиональная оценка. — Чистый. Без замаха. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав кровь по щеке. Его взгляд скользнул по разбитой губе и начинающемуся фингалу Джона. — С этой техникой тебе в охране стоять — преступление. — заключил он, усмехаясь. — Армейский рукопашный, блять… Ладно. Засчитано. И протянул руку — не для удара. Чтобы пожать. Джон медленно вложил в окровавленную ладонь свою. — Я не ожидал, — честно сказал Грейвз, сжимая его пальцы. Сильно. Очень сильно. — Молодец. Иди приведи себя в порядок. И чтоб через час был на посту. С фингалом и сломанной рожей — не оправдание. Грейвз повернулся и побрел к раковине в углу зала, оставив за собой кровавые следы на полу. Скинул рубашку на пол. Включил холодную воду, сунул голову под струю, с шумом выдыхая и отплевываясь. Абсолютно адреналинозависимый. Как ебаный наркоман, которых всегда презирал. Через минуту он выпрямился. Вода, смешанная с кровью, стекала розоватыми ручьями по шее, груди, впитываясь в пояс брюк. Он нащупал на полке полотенце, прижал к лицу. Ткань мгновенно пропиталась алым. — Свободен. — бросил он через плечо, его голос был приглушен тканью. Джон, все еще не веря в происходящее, молча кивнул, подобрал свою рубашку и, прижимая ладонь к распухшей щеке, стараясь не смотреть назад. Грейвз остался один в зале. Снял полотенце с лица, посмотрел на свое окровавленное отражение в зеркале над раковиной. Опухший нос, синяк на скуле. Но хуже всего выглядела рассеченная бровь, которую нужно было теперь зашивать. На губах играла та же самая дикая, довольная ухмылка. Он чувствовал приятную, глубинную боль во всем теле — свидетельство хорошей драки. Кофе пить уже не хотелось. Теперь была идея получше. Адреналин утихал, сменяясь привычной, ясной концентрацией. Он размял плечи, чувствуя, как тело проснулось окончательно, но хотелось уже другой разрядки. Он пошел к бару, взял первую попавшуюся бутылку текилы, не глядя на этикетку. Поднялся в свой кабинет, смежный со спальней, захватил по пути аптечку. Тяжело уселся в кожаное офисное кресло, открутил крышку и залпом сделал несколько глотков. Этот напиток так не пьют. Но волновало ли его это в данный момент? Абсолютно нет. Хуже этого — только нажираться на голодный желудок. Огонь распространился по горлу, ударяя в голову. Алкоголь будто растворял что-то тяжелое и окаменелое внутри, разливаясь по сознанию теплой, густой волной. Границы мыслей расплывались, становясь мягкими и податливыми. Острота боли от ран притупилась, превратившись в далекий, почти чужой фон. Он чувствовал себя живым — не так, как в бою, с холодной ясностью, а по-другому: через эту странную, пьяную эйфорию, которая спутывала ощущения, гасила внутренний шум и на мгновение заставляла забыть о грузе всего, что было на нем. Грейвз выпил еще, комната поплыла перед глазами. Предметы теряли четкость, края становились размытыми, будто смотрел сквозь запотевшее стекло. Звуки доносились приглушенно, как из-под воды. Он снова поднес бутылку к губам, и жидкость обожгла уже меньше — теперь она была просто теплом, растекающимся по желудку, затем по всему телу, снимая напряжение с мышц. Даже тяжесть в конечностях стала иной — не усталостью, а расслабленностью. Он локтем задел бутылку, отчего та со звоном ударилась о край стола. Он громко выругался, пытаясь поймать ее. Его взгляд становился все мутнее от выпитого алкоголя. От текилы он опьянел довольно быстро. Он с силой провел ладонью по лицу, размазав кровь по щеке. Полотенце уже было промокшим насквозь. Затем поднялся, пошатнулся, и направился к спальне. Адреналиновый краш после драки создал вакуум, который мозг теперь пытался заполнить дофамином. Выпитый алкоголь лишь усилил этот эффект, снизив контроль лимбической системы. И биологическим «перезапуском» после стресса стал бы только секс. Впрочем, Грейвз и испытывал растущее желание потрахаться с Евой, потому что мозг искал не только разрядки, но и эмоциональной привязки к чему-то стабильному в абсолютном хаосе сознания. Дверь распахнулась без предупреждения. Ева вздрогнула и проснулась, сердце заколотилось от внезапности. Она замерла, вглядываясь в силуэт. В дверном проеме, залитый резким светом из коридора, стоял он. Контраст был пугающим: за его спиной — яркий поток утреннего света, а его самого будто вырезали из мрака и кровавой грязи. Она в шоке уставилась на Грейвза. Он стоял, опираясь о косяк и держа в руке бутылку. Полуголый. Весь его торс был в крови, будто его ею облили. Но хуже всего была бровь — рваная, раскрытая рана, из нее медленно сочилась алая струйка, размазанная по щеке и шее. Волосы взъерошены, глаза горели холодным, ликующим огнем. От него пахло потом, железом и алкоголем. Ева ахнула, непроизвольно отпрянув к изголовью кровати, сжимая одеяло. Сердце заколотилось где-то в висках. — Филлип?..Что с тобой? Грейвз шагнул в комнату, шатаясь. Бросил на одеяло аптечку. — Зашей мне бровь, — сказал он, ложась на спину рядом с Евой. — У меня голова сейчас блять лопнет… — Ты совсем спятил? — голос дрогнул, ее уже начало подташнивать от вида крови и свежей раны. — Вызови врача! — Зашей! — его голос прозвучал резко, заставив ее вздрогнуть. Он повернул к ней поврежденную сторону лица. Ева, преодолев оцепенение, заставила себя подняться. Открыла аптечку. Внутри все было аккуратно разложено: стерильные салфетки, шприцы, бинты, медикаменты. Достала антисептик, вату. Нашла тонкую хирургическую иглу с нитью. — Наживую?.. — прошептала она. — Я не умею… — Ага. Как получится, — кивнул он, тяжело дыша. — Дай бутылку. Она резко встала, схватила бутылку, которую он поставил у кровати, сунула ему в руки, хотя хотелось разбить об его голову. Ева никогда еще не испытывала такого сильного желания ударить человека. Даже не просто ударить, а откровенно вмазать по лицу. Грейвз открутил крышку и отпил. До Евы донесся запах спиртного. Она смотрела на него, чувствуя, как сжимается желудок. «Как можно это пить?». — Конченный придурок… Вот с кем ты подрался?! — вырвалось у нее, больше от бессилия, чем от злости. — Еще и напился как свинья… Не дыши на меня! Грейвз лишь хрипло усмехнулся, передавая ей обратно бутылку. Ева закрыла, поставила рядом и, заставив себя дышать глубже, принялась за работу. Затем осторожно, сдерживая рвотные позывы, стала смывать кровь с его лица. Кожа под пальцами была горячей и влажной. Она поднесла смоченную салфетку к ране. Он дернулся, издав сдавленное рычание. — Не шевелись, — прошептала она, стараясь говорить ровно, хотя внутри все сжималось от ужаса и отвращения от одного только вида крови. — Иначе будет еще больнее. Кровь не останавливалась, мешая разглядеть края раны. Она промокала ее снова и снова, и с каждым разом ее тошнило все сильнее. Он нашарил рукой бутылку, поднес к губам и залпом сделал большой глоток. Потом еще. Его дыхание стало еще более тяжелым и прерывистым. Игла вошла в кожу. Он резко вдохнул, но не отстранился. Она сделала стежок, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он не шевелился, лишь следил за ней взглядом. — С твоей внешностью ты легко бы стала моделью, — как бы между прочим сказал он, пока она стирала выступившую кровь. — У меня были разные… — Не поверю, что известные лица с глянцевых обложек таким занимаются, — возразила Ева, намекая на секс за деньги. Он улыбнулся и посмотрел на нее одним глазом. — Занимаются… и не только таким. Вопрос в цене и предпочтениях. — И что предпочитаешь ты? — Доминировать. Не бойся, плетками тебя хлестать не буду — я не сторонник БДСМ-практик. Но…если тебе захочется острых ощущений, могу притащить автомат. «Какой же ты бред несешь…», — подумала Ева, но промолчала. Стараясь не смотреть ему в глаза, она пыталась думать о чем-то другом, чтобы хоть как-то отвлечься от этой жутковатой ситуации. — Твои бойцы… они обсуждают девушек между собой? На отдыхе? — спросила сама не зная зачем, лишь бы заполнить тягостное молчание. — А ты думаешь, не обсуждают? — его голос прозвучал издевательски спокойно. «А что если бы я стала объектом сплетен?», — Еве стало очень мерзко от этой мысли. Она не ответила, делая очередной стежок. Он замолк, вспоминая что-то. Его мутный взгляд на мгновение стал чуть более собранным, острым. Алкоголь разморил его, пробив на пьяные откровения. — Год назад, кажется… — Грейвз повернул голову, заставив ее одернуть иглу, — Зачищали один район. Разрушенный город, пыль, гарь. И тут… крики, — он хрипло усмехнулся, невесело. — Наш же… Один из наших над местной девчонкой навис… глаза пустые, совсем головой поехал. Он прикрыл веки. Ева подумала, что он засыпает, но он снова заговорил, будто сквозь сон: — Мы его оттащили. Даже приложить пришлось, чтоб очухался. Не из-за благородства, а потому что срывчик у парня был — он на задании мог подвести всех. И лишняя писанина ни к чему — отчеты, разборки… морока одна. Ева замерла от ужаса, а потом резко вздрогнула, когда его рука вдруг поднялась и обхватила ее за запястье. Не больно, но твердо, заставляя ее посмотреть на себя. — Короче… Я к чему? Твой брат… — он с силой сжал ее руку. — …Засветил твою фотку. А этого нельзя делать среди наемников, которые, знаешь…моралью не отличаются. Сам подставил тебя. Я не видел ту фотку, только слышал, как они там… — он снова усмехнулся, и эта усмешка была хуже любой угрозы. — Алан тогда чуть не подрался со своим приятелем. Но было поздно. Слова, как пули… не поймаешь. Он отпустил ее запястье и откинулся обратно, вытирая лицо тыльной стороной ладони, вновь размазывая кровь. — Не удивляйся ничему. Для них ты — образ. А образы… их можно пачкать сколько влезет. А твой брат… — он запнулся, словно поймал мысль, ускользающую в алкогольном тумане. — Он, блять, не понимает, в каком мире живет. И конечно же, несчастной Еве не повезло больше всех. Она на мгновение остановилась, игла замерла в воздухе. Ужас. Просто ужас. Мерзость. Его история, рассказанная таким спокойным, бытовым тоном, была самой отвратительной из тех, что она слышала в своей жизни. Он не осуждал того бойца — он как будто просто констатировал проблему управления персоналом. В его мире женщина, подвергшаяся насилию, была не жертвой, а «лишней писаниной», «морокой». И ее собственное существование в этой системе координат сводилось к статусу «мишени», созданной по неосторожности брата. Грейвз помолчал, дав ей прочувствовать всю тяжесть положения, а потом добавил, уже возвращаясь к своему пьяному, развязному тону: — Так что да, обсуждают. Еще как. И представляют. Ева понимала, что в таких «коллективах» часто действует нигде не прописанный, немой закон: то, что происходит «на выезде», остается там же. Братство покрывает братство. Если все вокруг относятся к женщинам как к объектам, а твой авторитет зависит от соответствия групповым нормам, то молчаливое одобрение или даже поощрение такого поведения становится, как бы это сказать? Оно становится мощным стимулом. Иными словами, появляется «разрешение» на насилие. Противодействовать этому — стать изгоем и слабаком. Когда мужчины не видят женщин месяцами, не общаются с ними на равных, их восприятие искажается. Возникает не только физиологический голод, но и эмоциональный. И вот тогда женщина начинает восприниматься не как человек, а как объект для удовлетворения потребностей. Срабатывает примитивное по своей сути восприятие: «ресурс», к которому нет доступа, и который поэтому хочется захватить при первой же возможности. Ева резко дернула нить, завязывая последний узел. Движение было отрывистым, нервным. Она обработала шов антисептиком, собрала окровавленные салфетки. Посмотрела на свои дрожащие, испачканные липкой кровью пальцы и, не говоря ни слова, пошла в ванную мыть руки. За ее спиной послышался скрип матраса. Грейвз поднялся. Алкоголь и адреналин делали свое дело — в его движениях появилась развязная, хищная пластичность. Он пошел за ней. Ева только поднесла руки к струе воды, когда он обнял ее сзади, прижавшись к спине. Его губы, обжигающие и влажные, коснулись ее шеи. — Не надо, — она попыталась вывернуться, упереться локтями в его торс. — Я не хочу. Ты пьян! — Тогда потерпишь. Я быстро, — он не ослабил хватку. Его руки скользнули вниз, грубо и по-собственнически сжав ее ягодицы. Раздался звонкий шлепок ладонью по тонкой ткани футболки, заставивший ее вздрогнуть. Он сжал снова, уже просто удерживая, демонстрируя свою власть. Она ахнула от такой наглости, от этого циничного предложения. — Филлип, перестань! — Фил… — поправил он, прижимая еще сильнее к раковине, так что мраморный край врезался в ее бедра. — Для тебя — просто Фил. — он уткнулся лицом в ее волосы, с жадным вдохом вобрав в себя аромат ее шампуня, духов, ее кожи, смешанный с собственным перегаром, потом и кровью. — Я люблю тебя… Ева зажмурилась, застыв. Мир сузился до точки: звон в ушах, холод струй воды на коже и жар его тела за спиной. Все остальное перестало существовать. — Помойся для начала, ты весь в крови, — с отвращением бросила она ему через плечо. Ева старательно игнорировала тот факт, что от его близости по спине ползут мурашки. Грейвз поймал ее за руку, легко притянул к себе. Она попыталась толкнуть его, но он поймал и вторую руку, его пальцы крепко сжали ее запястья. — Тогда пойдем вместе, — весело сказал он, подталкивая ее к большой душевой кабине без поддона, занимавшей всю стену. Он одним движением включил воду, и мощные струи хлынули из верхнего душа. Затем, не отпуская ее, другой рукой стащил с нее футболку. Быстро скинул окровавленные брюки и толкнул ее под струи, заходя следом. Ева прислонилась спиной к холодной кафельной стене, пытаясь задержать его руки. — Прекрати! Я не хочу! — ее крик был резким, пронзительным, полным чистого, неконтролируемого страха. — Ты пьян! Ты не понимаешь! Он прижал ее к стене всем телом, вода стекала с них ручьями, смывая кровь и пот. Его лицо было в сантиметрах от ее. Взгляд — темный и безумный. — Ева, — сказал он, без тени шутки в тоне, угрожающе, заглушая шум воды. — Возьму силой. Ева уперлась в его плечи, голос сорвался на шепот: — Прошу тебя… Отпусти… Давай когда протрезвеешь, пожалуйста? Ты же даже не вспомнишь потом… — Я всегда все помню. — его голос стал низким, обволакивающим, пока одна рука продолжала держать ее, а другая скользнула вверх, к ее груди. — Попросишь нормально — может, отпущу. Она посмотрела на него. В горле встал ком. — Пожалуйста… — Проси иначе, — властно сказал Грейвз. — Как?.. — Отсосешь — отпущу. Ее слезы смешались с водой. Тело предательски дрожало. Он взял ее ладонь в свою и положил на свой торс, медленно спускаясь к паху, заставляя почувствовать пальцами каждый кубик пресса. Ева покорно подчинилась. В голове, поверх шума воды и его хриплого дыхания, пронеслись ясные, леденящие слова: «Надо было его зарезать ночью, пока он спал. Надо было найти нож и воткнуть ему в горло». В это время он что-то шептал ей в ухо, спотыкаясь о слова, спутанные текилой и страстью: — Ты моя… Понимаешь?.. Я тебя… Я тебя так… — и не мог подобрать слов, лишь вдавливал ее в стену, его шепот тонул в шелесте воды. Теперь Еве казалось, что Филлип сошел с ума еще больше. Его одержимость только возросла. В этом не было ничего романтичного, а наоборот, пугало до одури, потому что у этого мужчины не было абсолютно никаких тормозов. Трезвым он был хотя бы предсказуем, что теперь ждать от него пьяного — оставалось загадкой. В любом случае ей с ним не справиться физически. Он снова развернул ее, опустился перед ней на колени. Его взгляд снизу вверх был слепым, полным пьяной похоти. Он закинул одну ее ногу на свое плечо, и сразу же приник губами к внутренней части бедра, поднимаясь наверх, пальцы скользнули внутрь, и она вскрикнула от неожиданности и резкого, чужого ощущения. В этот раз приятно не было. Было мерзко. — Перестань… — Мы пара, — сказал Грейвз, не останавливаясь. Его слова были обращены больше к себе, чем к ней. — Это нормально. Я имею право. — Ты мне не муж, чтобы иметь право! — выдохнула она, пытаясь оттолкнуть его голову. Словно это была последняя, отчаянная попытка отстоять хоть какую-то границу. — Исправим, — коротко бросил он, не оставляя ни капли сомнения. Он не хотел ее ломать — он хотел ее всю, без остатка, здесь и сейчас, веря в свое право на это. — Так что, отсосешь или потрахаемся? Ее молчание — тихая, затянувшаяся на секунду пауза, в которой смешались страх и наивная надежда уговорить его отпустить, — он принял за согласие. Резко поднялся. Его рука опустилась на ее плечо, мягко, но неумолимо направляя вниз. Мокрый кафель холодно уперся в ее колени. Она не сопротивлялась, позволив этому случиться, решив просто переступить через себя, перетерпеть, как переживают болезненную процедуру — зажмурившись и думая о чем-то другом. Его пальцы мягко, почти нежно скользнули по ее мокрым волосам, собрав их в хвост у затылка, чтобы лучше видеть ее лицо. Ева замерла на коленях, дрожа, не в силах пошевелиться, взгляд был полон паники и отвращения к тому, что сейчас произойдет. — Ты никогда не брала в рот? — хрипло спросил он, внимательно изучая ее реакцию. Она молча, испуганно покачала головой, не в силах сказать ни слова. Стыд пылал на ее щеках. — Ничего, — его голос внезапно стал странно спокойным, почти инструктивным, будто он обучал новобранца обращению с оружием. — Открой рот. Расслабься и не кусай. Дыши носом. Поняла? Ева посмотрела ему в глаза — вот она настоящая покорность, которую он хотел. Она уже поняла бесполезность любого «нет» — оно не останавливало, а лишь усугубляло ситуацию, превращаясь в новую унизительную игру. Она неуверенно оперлась руками о его бедра. Грейвз не стал торопить ее, наблюдая, как она борется с собой — как сжимаются ее веки, как дрожит подбородок. Только когда ее рот окончательно открылся, он мягко, но настойчиво направил ее голову к себе. Первое прикосновение ее губ заставило обоих вздрогнуть. Она напряглась, едва не отпрянув, но его рука в ее волосах удержала ее на месте. — Дыши, — тихо напомнил он, когда она медленно обхватила член губами. — Кайф… Он громко втянул воздух, когда ее язык и губы неуверенно скользнули по коже — совершенно иная стимуляция, более мягкая, влажная, жаркая, не такая, как при проникновении. Более яркие, ни с чем несравнимые ощущения. Чувство контроля — да, но оно не главное. Основное — это гиперболизированная близость, позволяющая ему стереть границы между ними, почувствовать себя единым целым с ней. Своеобразный акт валидации собственной мужественности. Он — главный в их отношениях. Ева же чувствовала не его, а вкус собственного страха и бессилия на языке. Солоноватый, металлический. Его рука на ее затылке не позволяла отступить ни на сантиметр, и каждый толчок отзывался в горле спазмом. Она пыталась дышать носом, короткими, жадными глотками, и единственной мыслью было: «Пережить. Просто пережить это». Для него в минете не было унижения для нее. В его пьяном, страстном помутнении это был высший акт близости и доверия. Тепло ее рта было единственным якорем в опьяневшем, плывущем мире. Он уперся ладонью в холодную плитку стены, чтобы просто устоять на ногах. Возможность зацепиться за ощущения. Все остальное — боль в теле, вкус крови на губах, звон в ушах — растворялось в этом влажном, плотном жаре. В этот момент мысленно он не переставал ее обожать, чувства в нем разгорались с новой и мощной силой. «Ты моя, — подумал Грейвз, зарываясь пальцами в ее волосы. — Вся. До конца. И это ты докажешь мне сама». Для него это был не секс, а клятва. Самая искренняя из тех, что он мог потребовать. А она смотрела на него. Видела, как вздымается его грудь, как напрягается каждая мышца на его торсе, прессе, как его тело теперь полностью отдалось ощущениям. И в этом было странное, горькое удовлетворение — видеть, что она может вызывать в нем такую реакцию, даже против своей воли. Это было хоть какое-то, совсем призрачное чувство власти в ситуации полного бессилия. Через несколько минут Грейвз внезапно напрягся, его пальцы крепче вцепились в ее волосы, не отпуская. Глухой, сдавленный стон вырвался из его груди, и он кончил ей на грудь. Горячие капли стекали вниз по ее коже. Он тяжело дышал сквозь зубы, всем телом подавшись вперед. Затем его хватка ослабла. Он выдохнул, наклонился к ней, все еще находясь в плену ощущений, и прижал свои губы к ее губам. Это был не нежный поцелуй, а властный, жаждущий, полный той самой искаженной, но всепоглощающей страсти, что двигала им — попытка вдохнуть в себя часть ее в этот миг. Он оборвал поцелуй так же внезапно, как и начал. Выпрямился, с удовлетворенным видом провел рукой по своим волосам, зачесывая куда-то набок. — Фууух… — весело, почти по-мальчишески протянул он, словно только что закончил сложную тренировку. Затем вышел из душа, набросил на бедра полотенце и, пошатываясь, побрел в спальню, оставив дверь открытой. Ева застыла на мгновение, глядя на его следы на своей коже. Потом схватила мочалку и с яростью принялась тереть кожу, пока та не покраснела. Потом набрала полную горсть зубной пасты и принялась чистить зубы, так сильно, что десны заныли и на щетке выступила розовая пена. Плевалась, снова чистила, пытаясь избавиться от произошедшего. Когда она вышла, дрожащая и замерзшая, ее взгляд сразу же упал на него. Грейвз лежал на кровати на спине, уже глубоко спящий. Даже не удосужился как следует вытереться — вода медленно впитывалась в простыню под ним. Он был голым, лишь наспех набросив угол одеяла на бедра. Его лицо, обычно искаженное напряжением или холодной яростью, теперь выглядело странно беззащитным и умиротворенным. И в этот момент Еву с такой силой ударило желание сбежать, что у нее перехватило дыхание. Осталось только воплотить задуманное в жизнь.