Почему ты?

Ева бесшумно прикрыла за собой тяжелую дверь спальни и вышла на террасу. Аромат кипарисов и озона витал в воздухе, смешиваясь с тонким запахом хлорки. Она подошла к кромке бассейна и опустилась на каменный бортик, свесив руку. Кончики пальцев коснулись гладкой поверхности — вода оказалась прохладной, и по коже тут же побежали мурашки. Легкие круги разошлись по глади, и отражение неба на миг дрогнуло. Тишина утра обволакивала со всех сторон, нарушаемая лишь пением птиц и стрекотанием цикад. Ни шороха, ни ветерка — словно весь мир затаил дыхание вместе с ней. В этой тишине ее мысли, обычно загнанные в самый темный угол сознания, поползли наружу. Ева почувствовала как в висках пульсирует тупая, ноющая боль — последствие постоянного стресса и слез, которых уже не осталось. Ее внутренний резерв сил выжжен дотла. Ничего, кроме опустошения и глухой боли внутри. Даже страх устал и отступил куда-то на дно, уступив место ледяному отчаянию. Она провела ладонью по бортику, чувствуя под пальцами крохотные капли, оставшиеся после дождя. Так же хрупко она держалась за остатки прежней жизни, за воспоминания о том, что все могло было иначе. Каждое физическое ощущение — прохлада камня, солоноватый привкус моря на губах — лишь подчеркивало болезненную ясность реальности. А эта реальность была невыносима. Хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, просто исчезнуть. Ева ненавидела всех участников ее трагедии. Мать — за то, что ушла и забыла о существовании дочери. Брата — за то, что своим поступком поставил ее под удар. Грейвза — за то, что от него не было возможности уйти, а нормальных человеческих слов он не понимал. Себя же она только жалела, и была почти готова выть от безысходности ситуации. Можно упрямо держаться за характер и волю, говорить себе, что справишься, но… Реальность не оставляет выбора. Она не терпит слабостей, не прощает ошибок и бьет именно туда, где больнее всего. Мечты оказываются ловушкой. В них всегда все проще, чем есть на самом деле. В жизни все иначе: если ты ждешь от нее справедливости, то в итоге остается только разочарование. И именно это разочарование толкало Еву в прошлое. Воспоминания о том времени, когда все еще казалось возможным. Она цеплялась за них, как за спасательный круг. Университет, друзья, легкость в общении, смех в перерывах между занятиями. Она всегда была популярной. Лучшая в группе, лучшая на курсе. Она была поглощена своим миром. Миром, где царила строгая, почти математическая красота генетических кодов. Ее ум, острый и аналитичный, находил утешение в сложности спиралей ДНК, в ясности научных задач, где все можно было разложить по полочкам, доказать и понять. Она училась не для оценок и не для показухи. Она глубоко вникала, засиживаясь допоздна в лаборатории, забывая о еде, пока не находила ответ на мучивший ее вопрос. Преподаватели прочили ей блестящую карьеру исследователя, а сокурсники уважали не только за ум, но и за готовность помочь — она никогда не отмахивалась от чужих вопросов, умея объяснить сложное простыми словами. Естественная, умная, увлеченная — Ева притягивала людей, как магнит. Титул «Мисс Университет» в 2022 году, где она участвовала просто так, стал для нее неожиданным и немного нелепым сюрпризом в череде научных побед. Тогда же она познакомилась со своим парнем. В памяти всплыло лицо, которое она долго гнала от себя. Он. Итан. Первый парень, первая любовь. Ей вдруг так ясно привиделось: вот он, рядом, в ярком утреннем свете — его улыбка, чуть вьющиеся темные волосы, добрый, внимательный взгляд. С ним все было по-другому. Рядом с ним она чувствовала себя в безопасности — не потому что он был сильнее всех, а потому что просто любил ее и не причинял вреда. Итан не был идеален: они часто спорили по пустякам, он не разделял некоторых ее амбиций, а ей казалось, что ему не хватает стремлений по жизни. А еще он не нравился ее брату. Он — полная противоположность Филлипу. На год старше Евы, добродушный и открытый парень. Тогда он подошел к ней после награждения в конкурсе, сделал искренний комплимент, а после нашел ее в соцсетях, и завязалось общение. Потом их первый поцелуй на набережной Сан-Антонио, когда они гуляли до полуночи. В памяти всплыл один из самых дорогих сердцу моментов — тот вечер, когда она впервые была с мужчиной. Это случилось в доме Итана, когда его родители уехали на выходные. Он подготовился основательно, стараясь сделать все красиво и романтично. При свечах и негромкой музыке они потанцевали, выпили по бокалу красного вина — чтобы прогнать смущение. Ева ужасно нервничала, Итан ласково успокаивал ее: шутил вполголоса и целовал. В мерцании свечей он казался ей самым надежным и любящим на свете. Когда дело дошло до близости, он был нежен и предельно внимателен. Его руки осторожно скользили по ее разгоряченной коже, даря блаженство и трепет. Он шептал ласковые слова, все время спрашивал, не больно ли ей — и Ева каждый раз, улыбаясь, качала головой. Та ночь стала для нее по-настоящему волшебной — первой близостью, о которой она ни разу не пожалела. Она запомнила каждое мгновение — каждое слово, каждый поцелуй, каждое прикосновение Итана. Их отношения продолжались полтора года, пока она не охладела к нему и не решила расстаться. Ей действительно хотелось попробовать другие отношения, другого мужчину, более властного, чтобы она могла себя почувствовать как за каменной стеной. Но судьба издевательски насмешлива, нужно быть осторожнее в своих желаниях. Как же глупо она ошиблась. Ева судорожно вдохнула, пытаясь разогнать тяжесть в груди. Сейчас она бы отчаянно отмотала на полгода назад и поклялась бы Итану, что никогда от него не уйдет. Забыла бы про свою гордость и их ругань, стерла бы навсегда тот день, когда сказала ему: «нам надо расстаться, я больше тебя не люблю». Возможно она действительно не любила его так, как он заслуживал, но с ним ей было тепло и уютно. Итан тяжело переживал расставание с Евой: пытался знакомиться с другими девушками, но все они были не ей. Он бесконечно сравнивал, страдал, не мог отвлечься, и в какой-то момент и вовсе возненавидел ее. И так по чертову кругу. Писал, звонил, передавал цветы и всякие милые безделушки через Кармен, ставшей невольной соучастницей их конфликта. Однажды даже пришел с букетом роз и кольцом, позвонил в дверь и встал на колено прямо на пороге. Вот только открыл уставший Алан, только что вернувшийся с очередного боевого тура, и буквально спустил незадачливого романтика с крыльца. А потом сказал Еве: «Чтоб я больше не видел этого сопляка рядом с тобой, поняла меня?». Она тогда готова была бежать за Итаном, извиниться перед ним, но лишь кивнула брату и ушла в свою комнату. Алану вообще никогда не нравились ее ухажеры. Каждый ее друг мужского пола проходил через призму его подозрительности: «Он на тебя так смотрит, будто раздетой представляет», — бросал он сквозь зубы, провожая взглядом симпатичного программиста, который подвез ее домой. «У него руки слабые. В случае чего не защитит», — мнение о капитане университетской команды по регби. «Умный? Ну и что? Умные предают тоньше», — был его вердикт для ее коллеги по работе. И ни один не выдерживал. И ведь если подумать, Алан и сам был частью этой «мужской» системы. Он редко участвовал в похабных разговорах, чаще был просто свидетелем. Он подсознательно приписывал всем мужчинам те же животные инстинкты, которые видел у сослуживцев, потому что признавал: в подходящих условиях это может проявиться и в нем самом. Да и в целом по его убеждению, у мужчины и женщины были свои определенные роли — в плане отношений он, как и отец, всегда был консервативен. По его мнению, все мужчины хотят от женщин одного, в чем неоднократно убеждалась Ева, наблюдая за тем, как в коротких отпусках брат приводил очередную девушку на ночь. И их было очень много, но ставить ему это в упрек или вмешиваться в его личную жизнь, как делал он, ей совершенно не хотелось. Она вспомнила один очень показательный случай, когда ее однокурсник предложил ей помощь с проектом, она сказала Алану, что всю неделю будет возвращаться позже, чем обычно. На что он посмотрел на нее как на дуру и сказал: «Помощь? Я знаю какую «помощь» он хочет предложить. Скажи ему нет». Одни и те же фразы с однотипным содержанием. И как общее, итоговое заключение было просто и категорично: «Они все ищут, кого бы поиметь, Ева. И физически и морально. А я этого не допущу. Тебе нужен нормальный парень, который на тебе потом женится, а не попользуется и бросит!». А потом между ними по привычке возникал конфликт, потому что ей надоедала вечная опека старшего брата и невозможность выбирать самой. А потом к ней просочилось осознание. Его авторитет был непререкаем. Она отшучивалась, злилась, спорила. Но подспудно его слова все же сформировали у нее искаженный образ «настоящего мужчины» — непобедимого, непреклонного, который был бы сильнее, умнее и жестче всех, включая самого Алана. Своего рода проверка на прочность вымышленным эталоном. И неосознанно она стала искать в мужчинах не то, что нравилось ей, а то, что могло бы заставить Алана замолчать. Она ловила себя на том, что оценивала их взглядом брата: «А он смог бы за себя постоять? А он выглядит достаточно серьезно? А он не слишком уступчивый?». Но вот только брат не одобрял никого, кроме тех, кто похож на него самого по менталитету. Ее поиски были так или иначе заведомо обречены на провал. Теперь же все по-другому. Рядом с ней мужчина — властный и сильный. Опасный. Тот, перед кем ее брат, ее единственный защитник, вытягивался по стойке «смирно» и ждал любых указаний. Все, как она хотела, пересмотрев красивых фильмов про романтичных злодеев. Все, как хотел ее брат, видящий сестру исключительно с «достойным и сильным» мужчиной. Но вот только в реальности антагонист так и и останется антагонистом — он не поменяется в лучшую сторону, не станет внезапно хорошим. Ева знала, что ее не поддержат. Остаться с ним и пытаться при этом строить карьеру все равно так или иначе значило надеть на себя клеймо. Ту самую стигму, через которую не переступить. А ведь ее всегда определяли как яркую, талантливую девушку с хорошим будущем в науке. Но теперь это не будет иметь значения. Люди завистливы. Ее не то, что не поймут — ее не примут. Для них она навсегда станет любовницей влиятельного мужчины. Почти что шлюха, но только дорогая. И никому не объяснить, что это не ее выбор. Ведь если женщина получает от мужчины огромные материальные блага в обмен на свое присутствие, близость, внимание — чем это принципиально отличается от проституции? Разница лишь в сумме счета и фантастическом антураже. Но суть… суть от этого не меняется. И это понимание жгло изнутри. Жертву можно пожалеть. Шлюху — презирают. Ее страдания сочтут закономерной платой, заработанной собственным выбором. «Нет, меня не поймут, — горько усмехнулась Ева, — Они не увидят тюрьму, в которой я нахожусь». Никто не услышит его угроз — увидят лишь украшения от элитного ювелирного дома и другие внешние атрибуты богатства, вопросов не возникнет. И не поймут, что это не подарки. Это цена. Плата за молчание, за улыбку, за возможность дышать еще один день. Нужно было понять как действовать дальше. Пьяным он проспит еще минимум часов шесть, пока действует алкогольная анестезия. Ева разумно понимала, что она не сможет проскочить мимо охраны, и уж тем более ее не выпустят за забор. Она зашла обратно в спальню. Ее взгляд, скользящий по хаосу комнаты — скомканная простыня со следами крови, аптечка, бутылка текилы на полу — наткнулся на его телефон, брошенный рядом с подушкой. Ева бесшумно подошла, легла рядом. Подняла устройство, и медленно, с осторожностью, поднесла экран к его лицу. Свет синевой высветил его черты, и щелчок блокировки прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Face ID автоматически разблокировался, вызывая приглушенную радость. Что теперь делать? Вызвать полицию? Безрассудно. Что она скажет? Это был бы последний звонок в ее жизни. Посмотреть на карте где она? Чем это поможет? У нее в руках было одновременно все, и одновременно ничего. В итоге она зашла в Фото. Нефактурные пейзажи пустынь и разрушенных городов. Скриншоты карт с пометками. Складские помещения, забитые ящиками с оружием. Ангары. Места боевых действий, дым, развороченная техника. И повсюду — следы насилия. Там, среди нескольких сотен фотографий был и отдельный альбом под названием «Ева». И перед ней выстроилась ее собственная жизнь, аккуратно собранная и систематизированная. Это было настолько просто и приземленно, что от этого стало еще страшнее. Не слежка, а тотальный сбор данных. Все фотографии, что она когда-либо выкладывала в соцсети. Это было нарушением иного порядка, не физическим, а цифровым, окончательно стирающим границы между ней и ним. Тошнота подкатила к горлу тихой, навязчивой волной. Но это было еще не все. Среди ее снимков был один, отличный от других. Интимная фотография в нижнем белье, которую она отправляла только Кармен. «Он взломал мои соцсети…», — подумала Ева. Сердце бешено заколотилось в груди. Рядом на другой бок повернулся Грейвз, проворчавший что-то невнятное. Она испуганно посмотрела на него, но он продолжил спать. Однако ее фотографии — не единственное, что там было. Там было еще и видеозапись из машины, которую он скопировал с видеорегистратора в салоне. Тот вечер… Статичный кадр, в котором она увидела себя. Свои ноги. Его руки, державшие ее за бедра. Беззвучная, беспощадная запись. Ни криков, ни слов — только жестокая черно-белая картинка. Сомнительное успокоение было лишь от того, что не было видно их лиц. Ева словно пережила тот момент вновь, по телу пробежала дрожь. Сердце забилось чаще. Что он делает с этим видео? Пересматривает периодически? Она не почувствовала ничего, кроме абсолютной пустоты. Холода, который шел изнутри. Она снова ощутила то же самое оцепенение в теле, то же отчаяние, тот же запах кожи, автомобильного салона и тяжелого мужского одеколона. Он не просто сделал это. Он специально сохранил. Заархивировал. Зачем он это хранит? Ее пальцы потянулись к кнопке «удалить», но замерли в сантиметре от экрана. Он заметит. Это будет очевидно. И тогда его реакция будет непредсказуемой. Не в силах вспоминать этот ужас в еще больших подробностях, Ева закрыла вкладку. Ее движения были быстрыми, точными. Она заблокировала телефон и положила его обратно на то же место, развернув тем же самым ребром.

✧❍⟢

Сознание вернулось к нему медленным, тягучим наплывом. Первым пришло ощущение — сушняк и давящая, пульсирующая тяжесть в висках. Потом слух — оглушительная тишина, в которой собственное сердцебиение отдавалось глухими ударами по изнуренным нервам. Грейвз лежал на спине, уставившись в потолок мутным, невидящим взглядом, пытаясь силой воли прогнать тупую боль. Мысли путались, пытаясь собраться воедино. Он попытался сглотнуть, но горло ответило пронзительной, режущей сухостью. Вода. Мысль была единственной и навязчивой. И вдруг резкий тычок в бок. — Подъем, солдат. На краю кровати рядом с ним сидела Ева. Ее голос был тихим, ровным, без эмоций. И от этого сработал безотказно, как щелчок предохранителя. Мозг, затуманенный текилой и болью, выдал мгновенную реакцию. Тело напряглось в попытке подчиниться команде еще до того, как сознание успело ее осмыслить. Это был рефлекс, вбитый годами службы. — Молчи, лучше не напрягайся, — она встала и легким движением распахнула шторы, впуская в спальню слепящий дневной свет. Он ахнул, заслонив глаза локтем, и тут же застонал от новой, раскатистой волны боли в переносице. Казалось, череп вот-вот треснет. — Тебе стоит на себя взглянуть, — ее голос звучал ровно, без злобы, просто констатируя факт. — Переносица фиолетовая, весь в синяках, бровь опухла. Прямо образец мужской красоты. Грейвз кое-как сполз с кровати, обернул простыню вокруг бедер и, пошатываясь, поплелся в сторону ванной, игнорируя Еву. Он шарил взглядом по комнате, ища хоть каплю воды. — Я понимаю, что ты хотел выглядеть круто, но, по-моему, ты перестарался, — продолжила она, следуя за ним с холодным любопытством. В ответ он только выругался, наконец добравшись до раковины. Он с силой оперся о мраморную столешницу и наклонился, чтобы жадно хлебнуть воды прямо из-под крана. Холодная жидкость обожгла пересохшее горло, смывая на мгновение вкус позора и текилы. И только после этого он поднял взгляд. — Ой, блять… — хрипло выдохнул Грейвз, с трудом фокусируя взгляд на своем отражении в зеркале. Лицо было бледным, свежий шов на отекшей брови пылал багровым рубцом. — Ну и ебало… — Вот именно, — подтвердила Ева. Она стояла в дверном проеме ванной, скрестив руки на груди. Ее мелодичный голос, обычно такой мягкий для его восприятия, сейчас резал слух, и без того обостренный до предела. Память начинала возвращаться обрывками, лишенными звука и смысла. Он сжал веки, пытаясь выдавить из себя боль. «Нихуя не помню, — подумал Грейвз, а потом в памяти возникла картинка: драка, алкоголь, Ева на коленях перед ним, самый лучший минет в его жизни, несмотря на ее неопытность в этом деле, — Ааа… Это помню». Он выпрямился, тяжело дыша. Повернулся к ней, все еще опираясь о раковину, не в силах выдержать ее спокойный, оценивающий взгляд. Она видела его таким — разбитым и помятым. И в ее взгляде не было ни капли жалости, только холодное наблюдение. Он не нашел в себе сил ответить что-то колкое. Мозг отказывался генерировать что-либо, кроме единственного желания снова рухнуть на кровать и спать дальше. — А ты знал, что именно так и начинается алкоголизм? — вдруг спросила Ева, — Я имею в виду первую стадию, когда человек начинает искать повод выпить. Причем абсолютно любой, даже самый нелепый. — Я не алкоголик, — прохрипел он, отвернувшись, и снова приник ртом к струе ледяной воды из-под крана. — Тогда зачем ты так напился с утра? — Ева, у меня голова сейчас взорвется… Перестань… — он поморщился от звука, раздражающего так же сильно как и свет. Она коротко усмехнулась. — Перестать? Я тебя тоже просила, чтобы ты перестал. Ты сделал это?! — ее голос перешел на крик. Он запрокинул голову назад и шумно, с надрывом выдохнул. — Я не знаю, что на меня нашло. — Ты просто сходишь с ума, Филлип. Признайся хотя бы сам себе, что у тебя не все в порядке с головой! Грейвз резко повернулся к ней. Его глаза сузились в прищуре. — Ты мне сейчас лекцию о психическом здоровье читать будешь? Детка, ты не видела и тысячной доли того, что видел я. Ты не знаешь, что творится у человека в голове, когда он месяцами не вылезает из грязи и крови, когда каждый день — это выбор между чужим трупом и своим. С войны нормальными не возвращаются. Возвращаются только те, кто сумел там выжить. Эмпатии — ноль. Морали — тоже. Так что не твоего ума дело рассуждать, что у меня в башке не в порядке. — он плеснул воды в лицо, грубо провел мокрой рукой по щекам, смывая остатки сна и похмелья. — О, прекрасная отмазка! — парировала Ева, но он заметил, как она непроизвольно отступила на полшага. — Это не отмазка. Это факт. Ты меня катастрофически переоцениваешь, если думаешь, что во мне есть хоть какие-то остатки нравственности. — он горько усмехнулся, закрывая кран. — Вся эта хуйня с чувствами… Я пытался. Получилось как всегда. Так что да, я с утра напился, потому что могу. Потому что после вчерашнего мне захотелось забыться. И знаешь что? Если я захочу взять тебя прямо сейчас, а потом снова нажраться — ты мне ничего не сделаешь. Он сделал шаг к ней, заполняя собой весь дверной проем. Ева попыталась отступить, но за спиной была только холодная плитка. Его рука легла на стену рядом с ее головой, блокируя путь. — И вообще, — его голос стал тише, но от этого только опаснее, — Твои диагнозы меня не интересуют. У меня такая работа. Реальная. А не бессмысленная возня с пробирками. — Это не возня! — выдохнула Ева, собираясь с мыслями, чтобы выплеснуть на него что-то, что действительно его заденет. — Как только мы вернемся в Сан-Антонио, я перееду. Уеду так далеко, что ты никогда меня не найдешь. Поменяю имя и внешность. Да вообще что угодно сделаю, лишь бы мы больше не пересекались! На его лице не было ни злости, ни удивления — только жестокая, хищная усмешка. Он не стал ничего говорить. Вместо этого он развернулся и прошел мимо нее в спальню, направляясь в гардеробную. Через пару минут он вернулся уже в джинсах и кроссовках. Лицо оставалось бледным, но взгляд приобрел привычную жесткую фокусировку. Ева застыла на месте, видя, как он поднимает телефон с постели. Сердце бешено колотилось. Грейвз напечатал кому-то длинное сообщение, щурясь от света экрана. — Ну вот и все, — сообщил он, убирая устройство в карман, — Узнаешь, что я сделал, когда прилетим обратно в Штаты. Он повернулся, поморщившись от боли в забитых мышцах. Схватил черную рубашку с подлокотника кресла, надел и начал быстро застегивать ее снизу. Грудь и плечи под рубашкой казались еще шире — при каждом движении пальцев мышцы пресса напрягались, рельефно проступая под кожей. Ткань натянулась на плоский, подтянутый живот, косые мышцы шли четкими линиями вниз, к паху. Взгляд Евы сам скользнул по ним ниже, туда, где рубашка сходилась на ремне. Она поймала себя на мысли о том, что рассматривает его, и слишком поздно отвернулась. Черт с ними, с синяками и шрамами — все равно он выглядит привлекательно. Жаль, что отвратительный характер при нем. — Что, думала, я шутил? Я предупреждал тебя, что оформлю все юридически. И вот ты довыпендривалась, — его голос снова стал тихим и спокойным. — Собирайся, поедем в Милан. — Какой же ты мудак… — выдохнула Ева, застыв на месте. — Ты настолько безнадежен, что угрожаешь браком. Грейвз не ответил, закончив с пуговицами. Он вернулся в гардеробную, взял с полки темные «авиаторы» и черную бейсболку без логотипа. Потом надел очки, скрыв повреждения, и низко натянул кепку козырьком вперед, почти полностью скрывая верхнюю часть лица. — «Настоящий» мужчина, — продолжила она, и ее голос стал тихим и острым, как лезвие. — Который добровольно никому не нужен! Грейвз остановился, ее слова резанули по живому. Челюсть напряглась, взгляд потемнел. Он подошел к шкафу, сунул руку во внутренний карман пиджака и достал футляр. Раскрыл его на ходу, вытащил кольцо — то самое, подаренное на яхте, которое она даже не примерила и просто оставила на столе. Затем подошел и рывком взял Еву за левую руку. Прежде чем она успела отдернуться, украшение уже скользнуло на безымянный палец. Размер был подобран идеально. Грейвз отпустил ее руку, глядя прямо в глаза. — Не снимай, — он едва держал себя в руках. — Жду в машине, — развернулся и вышел, сильно хлопнув дверью. Ева вздрогнула и резко выдохнула, будто только что выбралась из-под воды. Несколько секунд стояла, глядя на кольцо на пальце, потом развернулась к шкафу, вытащила нужные вещи и бросила их на кровать. «Сниму и выброшу это чертово кольцо, как только буду дома, в Сан-Антонио», — подумала она, чувствуя, как снова перехватывает дыхание.

8:06 p.m.

Пьяцца делла Скала

Милан, Италия

Maybach остановился недалеко от входа в Галерею Витторио Эммануэле II. Предзакатный свет разливался по мраморному полу, отражался в стеклянных куполах, цеплял позолоту арок. Витрины сверкали, туристы медленно тянулись внутрь, кто-то делал фото, кто-то просто гулял — голоса сливались в ровный гул. Охранник открыл дверь. Ева медленно поставила ногу на асфальт, движение было неторопливым, будто преднамеренно растянутым — не из кокетства, а чтобы не выдать дрожь в коленях. Платье едва касалось бедер, обнажая ровный загар ее ног. Еще в дороге она убрала волосы в тугой пучок, но одна тонкая прядь выбилась, мягко очерчивая скулу. Она задержалась на секунду, окидывая взглядом галерею: высота сводов, мозаики под ногами, теплый свет — все это казалось нереально красивым. — Пойдем, — сказал Грейвз, обходя машину и становясь рядом. Он расстегнул верхние пуговицы у горла, шрам на шее резал линию кожи. Темные очки скрывали его взгляд. Они двинулись внутрь галереи вместе. Сбоку, у колонн, стояла компания парней, переговариваясь между собой. Их взгляды скользнули по Еве слишком открыто, провожая долгими взглядами. Она на секунду повернула голову, равнодушно встретив их взгляд. Ладонь Грейвза легла ей на талию. Сначала просто, но через мгновение чуть сильнее, чем нужно — не больно, но так, что она почувствовала давление сквозь ткань одежды. Он повернул голову и посмотрел в сторону компании. Молча. Тех мгновенно перестало интересовать все, что происходило перед ними. Один из охранников шел сзади, держа дистанцию, но полностью контролируя пространство вокруг. Второй тем временем отогонял автомобиль на парковку. Ева чуть обернулась через плечо, словно проверяя расстояние между ними и толпой. Гул голосов и шагов, звон бокалов из кафе под арками, редкие вспышки камер, направленных на фасады — все это оставалось где-то в стороне. Бренды тянулись цепочкой: Prada, Gucci, Louis Vuitton. Снаружи — огромные витрины, внутри — полумрак и консультанты в костюмах. Туристы чаще заходили туда просто посмотреть, но сегодня несколько бутиков были закрыты на часовой спецпоказ, о чем свидетельствовали таблички на дверях «Private Event». Они подошли к одному из них. Мужчина-консультант в строгом костюме уже ждал у двери и открыл ее, вежливо улыбаясь. Ева боковым зрением заметила двух полноватых женщин в нелепо обтягивающих футболках. Они смерили ее оценивающим взглядом сверху вниз, с тем выражением, каким обычно смотрят на женщину низкой социальной ответственности. Внутри все сжалось, сердце забилось быстрее, к щекам подступил жар. Грейвз тоже это заметил и усмехнулся. — Не обращай внимания, — негромко сказал он, не оборачиваясь. — За них никто даже цента не даст. Ева моргнула, восстанавливая дыхание, и шагнула внутрь. За дверью галерея осталась позади — гул голосов мгновенно стих, сменившись мягкой, едва слышной музыкой. Здесь было прохладно и тихо, свет приглушен, пол блестел как зеркало. Вещи на витринах лежали так, будто к ним не прикасались. На столике в глубине стояло два бокала с шампанским, готовые к их приходу. Администратор бутика жестом пригласил пройти дальше. Грейвз сел на диван, откинулся на спинку и достал телефон. Судя по его виду, он мог бы просидеть там весь день, лишь бы не вставать. Ева методично выбирала вещи, консультанты подносили их к примерочной. Когда она закончила, они аккуратно сложили все на стойке, Грейвз поднялся, подошел, оплатил и молча забрал пакет. В двух следующих бутиках все повторилось: Ева выбирала, консультанты приносили нужные размеры. В одном Грейвз даже не садился — стоял, прислонившись к стене, листал ленту в телефоне. Он ждал, расплачивался и снова выходил с пакетами. У выхода из второго бутика Ева сказала: — Теперь нижнее белье. Грейвз моментально оторвался от телефона, хмыкнул и впервые за все время выглядел по-настоящему бодрым: — Вот это поинтереснее. Ева закатила глаза и ничего не ответила, лишь направилась к следующему магазину. Она уверенно пошла в сторону Agent Provocateur. Пространство бутика было тихим. Работал кондиционер, распространяющий прохладу и нежный аромат пудрового интерьерного парфюма и чего-то карамельно сладкого. Вдоль стен — лакированные стойки, на которых лежали бюстгальтеры и корсеты, на манекенах — комплекты, больше похожие на откровенно эротическую эстетику. Свет мягко и приглушенно ложился на кружево и атлас, отчего они казались еще темнее, почти бархатными. Миловидная блондинка лет тридцати — Элиза, судя по бейджу — с мерной лентой на шее показывала Еве ассортимент. Они прошли вдоль стеллажей, остановились, обсуждая что-то вполголоса. Иногда консультант протягивала комплект, Ева кивала или отрицательно качала головой, комментируя свои предпочтения. Все происходило медленно, размеренно, и звук их шагов раздавался в такт ненавязчивой фоновой музыке. Примерочная оказалась не просто кабинкой, а отдельным небольшим помещением, почти комнатой. Пол устилал мягкий ковер винного цвета, по стенам тянулись матовые панели, поглощающие лишний свет. С одной стороны к стене была приделана стойка с крючками, куда уже повесили несколько вешалок с бельем. Рядом стоял низкий пуфик на резных ножках, обитый бархатом — для сумки или одежды. Большое зеркало в золотистой раме отражало все без искажений, мягкий свет сверху подчеркивал фактуру кружева. Снаружи Грейвз сидел на диване, опершись локтем на подлокотник и подперев кулаком щеку. Голова гудела так, что не помогли две таблетки аспирина, и даже ненавязчивая музыка раздражала. Консультант принесла шампанское, но он отодвинул бокал. «Нет, столько бухать я больше не могу», — мелькнуло в голове. Он взял воду, открутил крышку и сделал пару глотков, утоляя похмельную жажду. Взгляд скользнул по залу и остановился на манекене у противоположной стены. Черный кружевной комплект — тончайший бюстгальтер, оставляющий волю фантазии, пояс и узкие стринги — слишком откровенный, почти неприличный. Грейвз жестом подозвал к себе второго консультанта — симпатичную брюнетку, и прочитал ее имя на бейдже. — Анна, дайте и этот комплект на примерку, — сказал тихо, кивая на манекен. Девушка коротко кивнула, достала нужный размер из шкафа и понесла комплект в примерочную, аккуратно развесив его элементы рядом с остальными. Ева обернулась, заметив новый комплект, и нахмурилась. — Я это не выбирала. Консультант едва заметно улыбнулась, заметив ее руке кольцо: — Этот комплект понравился вашему супругу. Когда штору снова опустили, Ева взяла вешалку в руки и несколько секунд просто рассматривала кружево. Тонкое, почти прозрачное — ничего лишнего, только минимум ткани, вырезы и мягкая вышивка. Все выглядело так, будто создано не для одежды, а для того, чтобы ее сразу снять. «Голой выйти будет приличнее, чем в этом», — подумала она. Ева застегнула пояс, поправила кружево на бедрах и на секунду задержала дыхание. Тонкие полоски ткани едва касались кожи, от этого казалось, что она чувствует каждое движение воздуха. Черное кружево ложилось по телу идеально, полупрозрачные чашки мягко обхватывали грудь, подчеркивая форму. Комплект почти невесомый, но именно из-за этого он казался еще откровеннее — словно на ней не белье, а тонкая тень, нарисованная прямо на коже. Она обулась в черные туфли на тонких высоких шпильках, стоящие в углу примерочной. Каблуки негромко стукнули по ковру, когда она выпрямилась и шагнула к зеркалу. Свет падал сверху ровно, не отбрасывая тени, и на мгновение все вокруг исчезло — остались только ее собственное отражение и горячая линия дыхания. Чуть загорелая кожа и черное кружево контрастировали так, что хотелось смотреть дольше, чем позволено. Финальным штрихом она распустила пучок. Волосы мягким волной скользнули по спине, цепляясь за белье. На секунду ей показалось, что даже воздух в примерочной стал гуще. Она провела пальцами по ключице, медленно, будто проверяя, на месте ли она сама. Ткань чуть потянулась и мягко вернулась на место. От этого простого движения у нее пересохло во рту. Несколько секунд она просто стояла, глядя себе в глаза, потом поправила бретельку и потянула штору. Грейвз поднял голову, снял очки и уставился на Еву. Боль отступила мгновенно, будто кто-то выдернул провод из розетки. Он выпрямился, поставил бутылку на столик и встал. Подошел ближе и остановился вплотную к шторе. Он смотрел так, что даже девушки-консультанты застыли от смущения — казалось, каждая из них на секунду представила себя на месте Евы. — Как насчет стриптиза в этом сегодня ночью? — шепотом спросил он, скользнув ладонью по ее спине. Ева не знала куда себя деть от стыда. «Идиот озабоченный…», — подумала она, мягко оттолкнув его рукой в грудь. Он чуть наклонился вперед, как будто собирался что-то добавить, но не стал, и коротко поцеловал ее в плечо. Ева отпустила штору, закрываясь снова. Консультанты переглянулись, и одна из них чуть нервно поправила вешалку на стойке. В помещении снова зазвучала тихая музыка, словно возвращая происходящее в рабочий ритм. Грейвз снова надел очки и повернулся к девушкам. Его взгляд скользнул по старшему консультанту — Элизе, а затем, задерживаясь, остановился на младшей, Анне. И вдруг широко, по-мужски улыбнулся — так, что ей на мгновение показалось, будто в помещении стало жарко. Она всего лишь миленькая — не больше, но ему нравилось вызывать такую реакцию в женщинах. Жаль только, что он не может провернуть такое с Евой. — Упакуйте все, — сказал он. Анна замерла, завороженная его вниманием. — Простите, что? — переспросила, смущенно моргнув. Элиза мягко кашлянула. — Allora, Анна, — она тихо подсказала, кивая в сторону примерочной. — Подойди к синьоре. Анна встрепенулась и кивнула, наконец осознав, что от нее требуется. Ее движения стали порывистыми, нервными. Она старалась не смотреть в его сторону, но все же отметила широкие плечи и прямую осанку. Когда она проходила мимо него, ей показалось, что он следит за ее движением — невидимый взгляд из-за темных стекол ощущался почти физически, как прикосновение. «Он посмотрел на меня», — мысль ударила в виски, заставляя сердце учащенно забиться. Эта невидимость лишь усиливала ощущение — она не могла прочитать его выражение, что делало его внимание еще более тревожным и загадочным. Пытаясь собраться, девушка с деланно-безразличным видом, который не обманул бы никого, подошла к примерочной. — Сеньора, вам все подошло? — спросила она, приподнимая край шторы. Из-за шторы послышался короткий, отстраненный ответ: — Да, спасибо. — Могу забрать? — уточнила Анна, чувствуя как горит лицо. «Скажи «да», просто скажи «да» и отпусти меня отсюда…». — Конечно, — тихо ответила Ева. Анна собрала вещи и понесла их на кассу, стараясь сохранить профессиональное достоинство, но ее румянец выдавал смущение. Проносясь обратно, она снова почувствовала на себе невидимый вес его внимания. И самый горький, самый постыдный момент — короткая, предательская мысль, когда ее взгляд скользнул по равнодушному профилю Евы: «А ведь она даже почти не смотрит на него. Как можно не замечать такого мужчину?». Грейвз тем временем наблюдал за процессом. Легкая, довольная улыбка все еще играла на его губах. Он поймал взгляд Элизы и чуть шире улыбнулся ей, как соучастнику небольшой шутки. Та в ответ лишь покачала головой, делая вид, что не замечает его выходки, но уголки ее губ все же дрогнули. — Все ли вам понравилось? — спросила Анна, возвращаясь к кассе. Ее голос звучал чуть выше обычного, а во взгляде читался неподдельный интерес. Грейвз оперся локтем о стойку, чуть наклонился к ней, сократив дистанцию до интимной. Его улыбка стала другой — обаятельной и хищной одновременно. — Более чем, — ответил он тихо, глядя прямо ей в глаза сквозь темные линзы, словно видел насквозь все ее тайные фантазии. Щеки девушки вспыхнули румянцем. Она заставила себя отвести взгляд, но было слишком поздно — электрический разряд уже прошел по ее коже мурашками. Анна чувствовала каждую клеточкой, как он ее видит, и ей безумно хотелось, чтобы этот момент длился дольше. Она и понятия не имела, кто он такой, но в тот момент готова была была без слов поменяться местами с той холодной красавицей у зеркала. Ева вышла и встала чуть в стороне, безэмоционально наблюдая за этим цирком. «Скорее бы это закончилось. Скорее бы он переключился на кого-то другого и оставил меня в покое», — подумала она и подошла ближе. Грейвз тем временем выпрямился, его выражение лица снова стало нейтральным и деловым. Он приложил карту к терминалу, коротко кивнул. — Спасибо, — сказал он все тем же спокойным, чуть ленивым тоном, словно только что не сводил с ума совершенно незнакомую девушку одним лишь взглядом. Он взял пакет из ее рук, но тут же, не глядя, протянул все охраннику — таскать покупки, очевидно, надоело. Его внимание уже было всецело приковано к Еве. Он повернулся к ней, и его лицо преобразилось — улыбка стала другой, предназначенной только ей, одной единственной женщине в его жизни. Он уже не думал про их конфликт, старательно сглаживая все углы. — Куда дальше? — он открыл перед ней дверь, пропуская вперед. На мгновение его пальцы слегка сжали ее локоть — нежно, почти незаметно. — Не знаю… — Ева пожала плечами, — Голова еще болит? — неожиданно спросила она, глядя прямо перед собой. Он замедлил шаг, явно удивленный вопросом. — Уже лучше, — ответил после паузы. — Спасибо, что спросила. Они прошли несколько метров в молчании, прежде чем он добавил: — Кстати, о той брюнетке… Ничего особенного. — Жаль, — Ева позволила себе короткую улыбку. — Ты ей очевидно понравился. — Да… — он остановился и посмотрел на нее. — Но лучше бы я нравился тебе. В его голосе не было привычной уверенности — только тихая, неожиданная уязвимость. Она ничего не сказала. Просто шла рядом, чувствуя непривычную неловкость — уже не от злости, а от чего-то более сложного, чего она не могла объяснить. Будто было неудобно перед ним. В голову закралась опасная мысль: «Он же старается, может дать шанс?», — но Ева тут же отругала себя за излишнюю доброту и жалость, — «Нет, он не заслуживает хорошего отношения».

✧❍⟢

После шопинга они зашли в один из ресторанов с террасой, выходящей на вечерний город. Ужин прошел на удивление спокойно. Они почти не спорили, разговаривали на нейтральные темы. Даже обменивались шутками. Обратную дорогу провели в тишине. Грейвз молчал, уставившись в окно, иногда отвечал на сообщения в телефоне. Ева, уставшая от впечатлений, почти задремала, убаюканная гулом двигателя и темнотой за окном. На виллу они вернулись почти в полночь, сразу же поднялись в спальню. Всю обратную дорогу его не отпускал навязчивый, жгучий образ: ее сексуальная я фигура в полумраке примерочной, откровенное белье, подчеркивающее изгибы тела. Он чувствовал, как от этих воспоминаний учащается пульс. Желание становилось навязчивым — почти болезненным. Едва Ева переступила порог спальни, за ними сразу же с глухим щелчком закрылась дверь. Она замерла на мгновение, почувствовав спиной тяжесть его взгляда — обжигающего, конкретного, будто физически ощутимого. Прежде чем она успела сделать шаг, Грейвз уже был позади нее. Его тело прижалось к ее спине. Он рукой обхватил ее живот и притянул так, что она почувствовала каждую складку своей одежды, вмятину его пуговиц на спине и его возбуждение. Ее спина покрылась мурашками. — Без секса сегодня не обойтись, — его горячее дыхание обожгло кожу. — Я устала, — она положила ладонь на его руку, пытаясь ослабить хватку. Пальцы скользнули по костяшкам. — Тебе не надо напрягаться. Коротким, сильным движением Грейвз направил ее к кровати. Спина упиралась в его грудь, каждый шаг вперед был вынужденным — он просто двигал ее перед собой, не оставляя возможности сопротивляться. — Я пойду в другую спальню, — она попыталась упереться, но его рука лишь сильнее сжала ее. — Чтобы не провоцировать тебя. Грейвз развернул ее к себе. В его глазах — не раздражение, а скорее холодное недоумение. — Ты уже это сделала, — его пальцы нашли молнию на ее платье, потянув вниз. Он стянул его с плеч, игнорируя ее попытки вывернуться. Ева вздрогнула, пытаясь отодвинуться. — Почему тебя не волнует, что я не хочу? — В чем проблема? Почему тебя надо уговаривать? — Мой бывший никогда не принуждал, — вырвалось у нее с внезапной горечью. Он замер. Пальцы впились в ее плечи. — Сравниваешь нас? — Вы разные. Он был нежен. — У тебя остались к нему чувства? Она молчала секунду, потом тихо выдохнула: — Наверное, да. Он отпустил ее, отступил на шаг. Злость, ненависть, безысходность — все смешалось в один неприятный осадок. Ревность раздражает, выматывает. Как же отвратительно было осознавать, что ее признание в чувствах к другому выбило его из колеи. Ударило настолько сильно, насколько не могло любое из предательств в его жизни. Смысл быть с ней нежным? Он понимал, что она не сделает ему скидку в его попытках сблизиться, и он не должен бесконечно уговаривать ее по-хорошему. Теперь ему остается только один выход — заставить ее забыть. Не убедить, не заслужить — а стереть того другого любыми средствами. Наверное, да. Эта фраза непрерывно звучала в голове снова и снова. Ева будто показала ему: вот, смотри, в моей жизни был другой мужчина, который все делал правильно. Который оказался достаточно хорошим, чтобы его запомнить. А ты — нет. Ты не дотягиваешь. «За что мне такая жизнь?», — в мыслях мелькнул один единственный вопрос, на который не было ответа. Черт дернул узнать о ней чуть больше. Надеялся, что пронесет и она скажет «нет». И теперь он злился на нее — за то, что сказала. Злился и на себя — за то, что спросил. Ева сжалась от страха. Дыхание сбилось от волнения. Он почти готов был успокоить ее и сказать, что не тронет, но… это же было не так. Солгать самому себе — значит проявить слабость. Проявление неуверенности, которое он ненавидит в себе больше всего. Грейвз посмотрел куда-то мимо нее, в пустоту. Потом резко двинулся вперед, грубо толкнул ее на кровать. Ева попыталась отползти, но он тут же схватил ее за лодыжки и притянул обратно. Она уперлась ногами в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но он заблокировал ее движения, прижав коленом. — Не важно. Моих чувств хватит на двоих, — он раздевался сам, не сводя с нее взгляда. Одной рукой расстегнул ремень, другой прижал ее запястье к матрасу. — Ты никуда не денешься. Грейвз вошел резко, без подготовки. Ева зашипела от внезапной боли. Он начал двигаться медленно и глубоко, не отрывая взгляда от ее глаз. Его ладонь плотно прижимала ее бедро к матрасу, контролируя каждый сантиметр расстояния между ними. — Он берег тебя, да? — слова прозвучали приглушенно, почти шепотом, без злости. — Или просто слабак, который не умеет брать то, что хочет? Очередной мощный толчок заставил ее тело непроизвольно вздрогнуть. — Не удивлюсь, если вы трахались только когда у тебя было настроение. — его губы искривились в усмешке, лишенной всякой теплоты. — Со мной этот номер не сработает. Я тебя жалеть не буду. Секс между нами будет по моему первому требованию. Без обсуждений. Без твоих капризов. Привыкай. Внезапно он остановился, оставаясь еще внутри нее. Его взгляд стал изучающим, почти испытывающим. — Я вот никак не пойму… — он грубо провел пальцами по ее ребрам, не пытаясь причинить боль, но и не скрывая силы. — Что во мне не так физически? — Все так… ты привлекательный, — тихо сказала Ева. — Так в чем, блять, проблема? Мм? — он ждал ответа, но она лишь отвернулась, будто пыталась спрятаться от его вопроса. — Я хочу взаимности, Ева. Я могу удовлетворить тебя как угодно, но ты даже шанса не даешь. Ни единого. Он не двигался, давя на нее весом. Воздух в комнате стал густым, тяжелым от невысказанного. — Может, дело не во мне? — его голос внезапно стал тише. — Может, ты просто боишься признать, что тебе это нравится? Или… — он мягко поцеловал ее в губы, — Боишься влюбиться? Не бойся. Так было бы проще для нас обоих. Он резко вышел и перевернул ее на живот, одним точным движением уложив лицом в подушку. Взял вторую, подсунул под ее таз, приподнимая его. — Выгни спину. Ева прогнулась в пояснице и раздвинула ноги — Грейвз подхватил ее за бедра и раздвинул еще больше, устанавливая нужную ему ширину. — Вид просто супер, — произнес он с легкой усмешкой, вгоняя ее в краску, и тут же звучно и достаточно сильно шлепнул ладонью по ягодице, сразу же обжигающе сжимая кожу. Она резко вдохнула, закусила губу и простонала в подушку. — Не молчи, если тебе нравится, — прокомментировал он, наблюдая за ее реакцией. — Нам же нужно изучать друг друга. Двумя пальцами он скользнул внутрь нее, почувствовав влажность, цокнул языком и пошло усмехнулся: — С тобой не надо мягко. Ты любишь пожестче, как и все женщины, — он обхватил ее за шею другой рукой и осторожно потянул на себя, заставляя еще сильнее прогнуться в пояснице. Затем поднес влажные пальцы к ее губам, — Оближи. Ева, не отрывая от него взгляда, взяла пальцы в рот, медленно провела по ним языком. — Умница, — коротко бросил он, убирая руку. И сразу же, без предупреждения, вошел в нее снова. Он наклонился ниже, губы коснулись ее шеи — не поцелуй, а метка. Движения стали резче, быстрее. Он чувствовал, как ее тело постепенно теряет напряжение, поддается. Где-то между болью и распирающим ощущением внизу живота возникали предательские вспышки чего-то все больше и больше похожего на удовольствие — она ненавидела себя за них сильнее, чем за страх. — Можно внутрь? — прошептал он, зарываясь носом в ее волосы. Она резко замотала головой, пытаясь вырваться, но он уже был на грани. Ее отрицание совпало с его последним, глубоким толчком. Все ее тело напряглось, а затем обмякло, когда он с тихим стоном отпустил ее. — Уже поздно, — выдохнул он, все еще тяжело дыша, и медленно вышел. Он откинулся на спину, провел рукой по лицу. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их учащенным дыханием. Ева лежала неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. — Душ займешь первой? Она не ответила. Резко поднялась, не глядя на него, и почти бегом направилась в ванную. Грейвз слабо улыбнулся, наблюдая, как она исчезает за дверью. Его улыбка была лишена радости — в ней читалось нечто между удовлетворением и горечью — между ними все осталось как и прежде. Но, по крайней мере, она перестала его бояться.