Родовая тень, ставшая светом

На лице Лань Сиченя, что доселе выглядел абсолютно спокойно и безмятежно, на пару мгновений показалось неподдельное и весьма сильное удивление. Благо, этот господин умел недурно контролировать собственные эмоции, благодаря чему сумел буквально за пару секунд вернуться в облик совершенно невозмутимого человека. — Гуанъяо, будь добр, расскажи подробнее, почему ты решил обвинить именно господина Цзян в этом злодеянии. — Голос молодого человека немного дрогнул, когда тот наконец завершил фразу. Неужто он ошибся в выборе и не смог разглядеть корыстные мотивы, спрятанные в самой глубине чужого сознания? Там, где зоркий взгляд не смог уловить совершенно ничего, порой скрывалось нечто удивительное. — Это какой-то вздор! — Вопреки правилам этикета, воскликнул Цзян Чэн, не позволив человеку в жёлтых одеждах проронить ни слова. Кулаки непроизвольно сжались, а взгляд сделался до того непонимающим и, одновременно с этим, рассерженным, что, взглянув на себя в зеркало, мужчина не сразу узнал бы собственное отражение. Доселе, несмотря на природную вспыльчивость и темпераментность, являясь самым простым слугой, Цзян всегда держал внутреннего зверя в тугой узде. Но сейчас, когда его, благородного господина, столь просто обвинили в настолько мелочном злодеянии... — Мой слуга поведал мне о том, что видел человека в фиолетовых одеждах, что крутился у дверей покоев. А в подобном цвете ходит только известный нам господин Цзян. — Кажется, нервозность и встревоженность мигом стёрлась с благородного лица Цзинь Гуанъяо. Буквально за несколько мгновений весь эмоциональный спектр переменился, а на губах расцвела привычная, немного самодовольная улыбка. Но молодой человек, заметив то, как вдруг треснула маска встревоженной жертвы, попытался вернуться к прежней игре. Смогли ли разглядеть собеседники столь быстрые перемены? Едва ли. — Я был в столовой, а затем встретился с господином Лань и находился рядом с ним. Как же я мог выкрасть ваше украшение, если все это время был среди людей? — Пытался крыть Цзян Чэн, для которого эти обвинения звучали абсолютно абсурдно. — Кто знает, куда вы отправились, прежде чем ушли в трапезную? Ох, а я ведь покинул коридор, ведущий к собственным покоям, как только мы пересеклись... — Гуанъяо присел на диван, где раннее располагался один лишь Сичень. — Это украшение очень много значит для меня, а сейчас оно оказалось похищено... Милостивые боги, у меня разболелась голова от переживаний... — Если господин Цзян будет не против, мы отправимся в его покои и обыщем их, чтобы подтвердить или опровергнуть твои обвинения. — Пытаясь мыслить холодно и трезво, произнес Лань, наблюдающий за тем, как названный брат едва ли не целиком улёгся рядом с ним — Раз уж так, то мы пойдем прямо сейчас! Я не позволю столь беспочвенно обвинять меня! — В одно слитное движение господин в фиолетовых одеждах вскочил со своего места. Он был готов едва ли не бегом бежать до собственных покоев, чтобы подтвердить невиновность. — Могу ли я остаться здесь? Право слово, голова разболелась столь сильно, будто я потеряю сознание с минуты на минуту... — Тяжело вздохнув, произнёс человек, из-за которого и поднялся весь шум. — Хорошо, останься. Думаю, что свежий воздух должен помочь. — Кивнул Лань Сичень, а затем, мягко обойдя слуг Гуанъяо, вместе с Цзян Чэном направился к его собственным покоям. Последний в сложившейся ситуации ощущал себя весьма двояко. С одной стороны, молодой человек всецело осознавал тот факт, что совершенно не виноват, даже если у этого господина и украли пресловутый браслет. Но, если взглянуть под другим углом... Подобное недоверие к собственной персоне, пусть оно и было в какой-то степени оправданным, до невозможности сильно расстраивало. Цзян Чэн чувствовал себя уличным воришкой, который живёт только тем, что шерстит по карманам прохожих людей. Это очень сильно раздражало. Да, он не прожил во дворце всю свою жизнь и, возможно, не обладает светскими манерами на нужном уровне. Но даже в самой безвыходной ситуации бывший слуга не опустился бы до столь грязных злодеяний. Что же о нем подумает Лань Сичэнь? Смотря на его непроницательное лицо, Цзян Чэн совершенно терялся в догадках. Что он сделал бы, окажись на его месте?.. Вскоре молодые люди дошли до нужного коридора. До высоких деревянных дверей личных покоев Чэна оставалось всего несколько метров, когда Лань вдруг остановился, задержав свой взгляд на каменном полу. Притаившись в тени высокой каменной колонны, лежал с виду совершенно не примечательный нефритовый браслет. Изящные бусины светло-зелёного цвета обрамляли бутон пиона, вырезанный из белого, словно первый снег, кварца. Кажется, именно эту вещицу не столь давно потерял господин Цзинь. Так как же она оказалась здесь? — Что ж, кажется, именно этот браслет пропал у Гуанъяо. — Подняв украшение с пола, проговорил Лань Сичэнь. — Я клянусь, что вижу его впервые. — Цзян Чэн, обескураженный тем, как завершился этот конфликт, успел позабыть о собственной злости. — К тому же, мне абсолютно незачем красть что-либо. У меня есть крыша над головой и еда, я бы не стал рисковать этим ради того, чтобы столь просто нажиться. — Пожалуйста, давайте обсудим это чуть позже? — Лицо Лань Сиченя оставалось абсолютно непроницательным. Ситуация выглядела до ужаса странно, будто кто-то захотел, чтобы он просто пробежался по коридорам собственного дворца, почувствовав себя дураком. Молодые люди вновь направились к саду, надеясь, что получится обсудить ситуацию с ее непосредственным зачинщиком. Правда вот, на удивление, Цзинь Гуанъяо там не оказалось. Часть той свиты, что послушно осталась в одной из беседок, объяснила господину Лань, что его названному брату стало до того плохо, что его немедленно увели к лекарю и он, должно быть, сейчас отдыхает. — Пожалуйста, побудьте в своих покоях. — Обращаясь к Цзян Чэну, проговорил Сичень, голова которого буквально-таки шла кругом из-за навалившихся событий. Видимо, придётся ему дойти ещё и до кабинета дворцового лекаря. — Да, хорошо. — Кивнул молодой человек в фиолетовых одеждах и развернулся, дабы отправиться в спальню. Он понимал, для чего его попросили «посидеть и не высовываться». Но такое отношение к собственной персоне до невозможности сильно злило. Сколько не строй из себя благородного господина, найдётся тот, кто решит, что ты решил отнять его золотую ложку. Новоявленный господин Цзян только дошёл до дверей собственных покоев, когда Лань Сичень уже успел дойти до комнаты дворцового лекаря, что помогал только господам и высокопоставленным гостям. Несмотря на то, что отношение к слугам в ордене Лань было едва ли не образцово-показательным и, если не брать во внимание жёсткую дисциплину, те жили вполне хорошо и благополучно, некоторые устои успели глубоко укорениться в сознании потомственных аристократов. Правда вот, здесь Цзинь Гуанъяо тоже не нашлось. Лекарь ответила на вопросы Лань Сичэня лишь то, что молодой господин заходил к ней, но выпил отвар и ушел, не поведав о собственных планах. Что ж, на этом мужчина явственно осознал то, что сделал всё возможное и более не желает гоняться за кем-либо. Если Мэн Яо и впрямь захотелось отдохнуть в тишине, то он объявится рано или поздно. Ничего не изменится, расспроси его сейчас или вечером. Да и господин Лань — не дворцовая ищейка, которая будет бегать по коридорам, старательно выискивая нужного человека. Разумеется, тот переживал за названного брата и хотел, чтобы тому стало легче, если головная боль оказалась столь ужасающей. Но, раз он решил, что компания Сиченя абсолютно не обязательна, то ему остаётся лишь смириться. К тому же, дела на разговоре с одним человеком все ещё не оканчивались. Цзян Чэн спокойно сидел у себя в покоях, за прошедшее время успев всецело принять ситуацию. Длинные, мозолистые пальцы лениво перелистывали страницы книги, взятой в библиотеке, а мысли неминуемо уплывали куда-то от собственного хозяина. Его совершенно не волновало мнение Цзинь Гуанъяо и то, что он считает его преступником, едва увидев воочию. Абсолютно не интересовало то, предадут ли бедного слугу, успевшего прожить в облике господина два дня, суду. Его жизнь, невзирая на последние события, была весьма нелегкой, так есть ли смысл в том, чтобы цепляться за нее? Но...только лишь одно волновало холодный разум Цзян Чэна. Что теперь подумает о нем Лань, который приютил у себя человека, а затем узнал, что того обвиняют в воровстве? Бывший слуга никогда не был силен в советском общении с другими людьми, но, на удивление, обладал весьма недурной проницательностью. И в одних лишь светлых глазах он смог разглядеть то, чего не видел в своей жизни ещё никогда. Уважение и признание. Молодой человек оторвал свой взгляд от книги, одну страницу которой перечитывал уже едва ли не пятый раз. Высокие двери покоев распахнулись, впуская одного из хозяев поместья. Лань, несмотря на немалые расстояния, преодолённые за короткий временной промежуток, выглядел так, будто бы только вышел со званого ужина. Тугая прическа не сбилась ни на дюйм, а одежды оставались идеально ровными и белоснежными. — Я не смог побеседовать с Гуанъяо. Ощущение, будто он провалился сквозь землю. — Объяснил мужчина столь раннее появление, наблюдая за тем, как Цзян Чэн поднялся из кресла, дабы поприветствовать господина. — В таком случае, о чем вы желали поговорить со мной? — Взгляд «дорогого гостя» оставался непроницаемым, пусть внутри и плескалась целая буря. Казалось, стоит небольшой капле упасть в океан, состоящий из непонимания и раздражения, как тот затопит едва ли не половину планеты. — Вам не стоит переживать насчёт сложившейся ситуации. Я понимаю вашу непричастность к данному происшествию. —Молодой Лань присел на край застеленной кровати. — Понимаете, это — не первый случай, когда он столь ревностно относится к новым гостям... Прошу у вас прощения за столь порочащий инцидент. Да. Сичень, несмотря на миролюбивую натуру, злился и не понимал. Возможно, на несколько мгновений даже задумался о том, что Цзян Чэн и впрямь посмел украсть несчастное украшение. Но, как только эмоции отступили, в работу включилась дедукция и интуиция, которые совместно кричали о том, что гость совершенно не виновен в произошедшем. Оставалось загадкой то, для чего благородный господин Цзинь пошел на столь мелочный поступок. Но с ним Лань побеседует лично, в очередной раз скрывшись за высокими дверями царственных покоев. Сейчас его волновало нечто иное. За столь короткое время весь эмоциональный спектр Цзян Чэна, казалось, перевернулся с ног на голову. Продолжая сидеть в бархатном кресле, тот чувствовал столь неописуемую тягу к человеку напротив, что совершенно не мог найти себе места, то и дело с важным видом перелистывая книгу или перекладывая ее из одной руки в другую. В это же время Лань, которому удавалось сохранять благородное спокойствие на лице, провожал взглядом любое, даже самое мимолётное, движение рук своего собеседника. Он впервые ощущал такую тягу к постороннему человеку. Господин Цзян, несмотря на внешнюю простоту, казался совершенно недосягаемым. Невзирая на прошлое, в его взгляде скользила столь великая и неподдельная гордость, что аристократу порой было совершенно непонятно, как этот человек сумел сохранить эту черту собственного характера, преодолев тяготы и лишения. Ведомый неизвестным порывом, Лань Сичэнь плавно поднялся с кровати, обойдя чужое кресло и встав за спиной собеседника. Длинные бледные пальцы легли на острые плечи, будто бы их создатель черпал силу из человека подле себя. Хотя, возможно, ему и впрямь не хватало решимости для того, чтобы переступить черту воспитания и многовековых традиций. — Могу ли я поцеловать вас, господин Цзян? — Склонившись над чужим ухом, на грани слышимости прошептал Лань Сичэнь. И всё его благородство тут же разбилось о холодный кафельный пол, когда собеседник развернулся вполоборота, направив взгляд светлых глаз на бледное лицо. Казалось, воздух между ними был до того тяжёлым, что грозился изничтожить собой случайного гостя, если бы тот посмел потревожить господ в этот момент. Цзян Чэн успел лишь кивнуть, когда их губы сплелись в нежном, томном поцелуе. Лань Сичэнь сжал чужую ладонь, чувствуя, как подрагивают кончики пальцев, цепляясь за его собственные. И в этот чудесный момент им было абсолютно всё равно, что было ранее и, возможно, лишь предстоит в будущем. Только тёплые губы напротив и переплетённые пальцы существовали в маленьком мире, предназначенном исключительно для двоих. Постепенно вечерело. Вдоволь насладившись компанией друг друга, молодые люди решили подышать свежим воздухом. Лань, памятуя о том, что очень давно не видел собственного коня, к которому успел привязаться за долгие годы совместной работы, предложил прогуляться до конюшен. Цзян Чэн же, в свою очередь, не имел совершенно никаких поводов для того, чтобы отказаться. Увиденное немало удивило молодого человека, у которого лошадиные жилища ассоциировались с грязью и не слишком приятным запахом. В конюшнях было очень чисто, а животные выглядели до того ухоженными, что казалось, будто их шерсть может едва ли не блистать на солнце. Пройдя мимо одного из открытых загонов, они направились дальше, чтобы навестить личную лошадь Ланя, о которой тот отзывался с теплотой в сердце. Правда вот, на пути им повстречался некто иной. В нескольких метрах остановилась небольшая и совсем непримечательная карета. Цзян Чэн даже удивился тому, что нечто подобное может находиться в столь богатом и роскошном имении. Правда вот, личность, явившая себя свету, окончательно поразила стоящих у конюшен господ. Никто иной как сам Цзинь Гуанъяо спустился на землю, а затем удивлённо уставился на молодых людей, что безмолвно встретили его. Кажется, это совершенно не входило в его планы. — Ох, Сичень, неужто ты решил встретить меня? — За секунду сменив удивлённое выражение лица на привычную безмятежную маску, с улыбкой проговорил Мэн Яо.