Фиалка

Гулкие звуки, похожие на выстрелы тяжелого калибра, сотрясали стены тренажерного зала базы Мстителей. Каждый удар отдавался вибрацией в костях. В центре этого ада, залитого резким светом ярких ламп, стоял он. Джеймс Бьюкенен Барнс. Не человек в этот момент, а воплощение слепой, методичной ярости. Металлическая рука – холодное, бездушное орудие убийства – вгрызалась в новую, сверхпрочную, тяжелую грушу с чудовищной силой. Каждый удар оставлял глубокую вмятину в синтетической коже, которая трещала и лопалась под напором. Кулак правой, человеческой руки - кровавое месиво – костяшки стерты до мяса, алая жижа размазывалась по изуродованной поверхности снаряда при каждом следующем ударе, падая густыми каплями на серый мат, растекаясь темными разводами. Короткие, хриплые выдохи, похожие на рычание загнанного в угол зверя, вырывались из груди в такт ударам. Он не видел ничего, кроме врага в этом безжизненном предмете. Демоны, грызущие его изнутри – хаос из мешанины воспоминаний, вины, невыносимой боли от кода, все еще спящего в его нейронных связях, – требовали выхода. И он давал им волю с тупой, саморазрушительной жестокостью, пытаясь забить внутренний ад внешним насилием. На дальних тренажерах замерли, как статуи, несколько новобранцев, только что принятых в тактическую группу поддержки Мстителей. Их молодые лица, еще не закаленные настоящим ужасом, были искажены благоговейным страхом. Глаза, широко раскрытые, прикованы к Барнсу. Для них он был не человеком, легендой, ожившим кошмаром из страшных рассказов бывалых оперативников Щ.И.Т.а и засекреченных отчетов – Зимний Солдат. Живое орудие, Бог Войны, чья сила пугала до панического приступа, своей бездушной эффективностью в уничтожении. Они боялись даже дышать громко, инстинктивно прижимаясь к стенам, пытаясь раствориться в пространстве. Один из пареньков невольно шагнул назад, споткнувшись о гантель, и металлический лязг прозвучал как выстрел в тишине, наступившей между ударами. Барнс даже не повернул головы, но новобранцы вздрогнули, как один. Именно в этот момент в дверях появилась Наталья. Небольшой силуэт все в том же строгом, белом платье, казался слишком хрупким, почти нереальным на фоне хаоса грубой силы и разрушения. Она не вздрагивала от оглушительных звуков, ее карие глаза, большие, внимательные, с профессиональной отстраненностью, оценивали картину: разбитые в кровь костяшки правой руки, вздувшуюся, готовую лопнуть синтетику груши, искаженное нефильтрованной яростью лицо Барнса, отраженное в зеркале у стены, где видно как пот струился ручьями по мужчине. Она знала этот транс, эту попытку убить внутреннюю боль физическим насилием над собой. Видела это слишком часто – и у военнопленных, сломленных пытками, и у военных преступников, пытавшихся заглушить вину. Но здесь, в Барнсе, это было масштабнее, опаснее. Она сделала шаг вперед. Голос, спокойный, мягкий но отчетливый, разрезал грохот ударов. — «Джеймс.» Удары не прекратились. Они лишь на мгновение замедлились, но тут же возобновились с удвоенной силой. Он либо не услышал сквозь грохот и гул в собственных ушах, либо проигнорировал – что было гораздо вероятнее, учитывая события последних суток, и их унизительную сцену на кухне, а еще, ее очередной рапорт Фьюри, о неэффективности его терапии. Наталья подошла ближе, осторожно, но без страха, на расстояние, с которого ее было слышно, но не настолько близко, чтобы попасть под размашистый удар. Повысила голос, при этом сохранила ровную, почти клиническую интонацию, лишенную упрека, но и без снисходительного сочувствия, которое он ненавидел: — «Джеймс! Хватит. Пусть вы невероятно выносливы, еда необходима и вам. Вы не ели утром. Сейчас обед.» Она сделала микро-паузу, взгляд скользнул по его окровавленной руке, но не задержался. -«Я свободна, и составлю вам компанию. Я тоже голодна.»— Последний удар был сокрушительным. Не правой, израненной рукой, а левой – титановой, холодной, безупречным инструментом убийства. Она сработала как кувалда, вложив всю накопленную ярость и бессилие. Крепление груши, выдержавшее сотни предыдущих ударов, лопнуло с пронзительным визгом рвущегося металла. Тело деформированной груши с оглушительным грохотом рухнуло на пол, откатилось и замерло в углу, как поверженный зверь, осыпаясь синтетическим наполнителем, похожим на внутренности, и запекшейся человеческой кровью. Барнс резко обернулся. Движение было стремительным, кошачьим, неожиданным для его измотоного тела. Пот ручьями стекал по лицу и шее, смешиваясь с кровью на сбитых костяшках правой руки. Он вытер щеку тыльной стороной металлической руки, оставив на скуле мутноватый красный след – смесь человеческого пота и крови. Его глаза… пустые. Как у мертвеца, только что поднятого с поля боя, лишенные всякой искры жизни или осознания. Только глубокая, всепоглощающая тьма. Дыхание вырывалось хриплыми порывами из груди. Он смотрел сквозь Наталью. Видел что-то за ней – призраков прошлого, или внутри себя – бездну, которая зияла в его душе. «– Ладно,… док. Ладно,» – прохрипел он. Голос был сорванный. Фраза звучала не как согласие, а как плевок, еще одна капля терпения, сорвавшаяся в пропасть их вынужденной, токсичной коммуникации. Он сделал шаг, вбок от Натальи, и двинулся к душевым. Проходил мимо, намеренно не глядя, но с минимальной дистанцией. Наталья почувствовала волну тепла – жар, исходивший от его разгоряченного тела – и запах: крови и чего-то еще, неуловимого, опасного – запах дикого зверя, загнанного в клетку. Она не пошевелилась, не отпрянула, дав ему пройти, сохраняя внешнее спокойствие. Лишь ее взгляд, скользнул вслед по его широкой, покрытой влажной тканью футболки спине, отметив дрожь в плечах, вызванную не холодом. Новобранцы съежились еще больше, один из них отвернулся, побледнев. Тень Зимнего Солдата, прошедшая так близко, казалась им осязаемой угрозой. Дверь в душевые захлопнулась с глухим стуком. Наталья осталась стоять среди разрухи, запаха крови и пота, под испуганными взглядами новичков. Внешне – безупречный профессионал. Внутри – холодный расчет и понимание: ярость Барнса направлена не только на грушу. Ее присутствие, ее слова лишь спичка, брошенная в бочку с порохом, который тлел в нем постоянно. Фьюри и Росс хотели стабилизации? Получили реальную бомбу замедленного действия.

***

Внутри кафетерия царила неестественная, приглушенная тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов и далеким гулом полевых учений за бронированными окнами. Полупустое пространство казалось стерильным после первобытного хаоса. Свет мягче, приглушеннее, но он не согревал. Они расположились за угловым столом, отгороженным от остальных высоким фикусом в кадке. Барнс лениво сидел на не слишком удобном, пластиковом стуле, будто его кости внезапно утратили жесткость. Спина его чуть сгорблена, плечи опущены под тяжестью не столько физической усталости, сколько той пустоты, что накатывала после приступов ярости. Правую руку он держал на колене под столом – окровавленные костяшки были лишь поверхностно промыты в душе, под кожей пульсировала глухая боль. Левая, титановая, лежала на столешнице, пальцы слегка согнуты, как когти хищника в минуту покоя. Он методично ковырял вилкой в тарелке. Безвкусная куриная грудка на пару и тушеные, до состояния каши, овощи. Он не ел. Джеймс разбирал еду на составные части, словно это минное поле, а не обед. Вилка отодвигала кусок курицы, затем аккуратно разделяла его на волокна, потом отодвигала морковку, потом кабачок. Систематично. Без эмоций. Без аппетита. Мужчина избегал взгляда. Его глаза, еще недавно пустые и мертвые, теперь прикованы к тарелке, с болезненной концентрацией, будто в этом бессмысленном занятии заключалось спасение от чего-то гораздо более страшного. Но напряжение в его широких плечах, которое сначала виднелось слишком отчетливо, словно натянутая тетива, постепенно, почти незаметно, ослабло. Тяжелое, хриплое дыхание выровнялось, превратившись в глубокие, размеренные, почти беззвучные вдохи. Слепая ярость отступила, унесенная физическим истощением, оставив после себя только знакомую, давящую пустоту, которая всегда была его верным спутником. Не исцеление. Капитуляция. Наталья сидела напротив. Ее тарелка – легкий салат с лососем – выглядела ярким пятном на фоне его унылой пищи. Она ела медленно, осознанно, но основное ее внимание было сосредоточено не на еде. Азовская наблюдала за ним краем глаза, профессионально, без назойливости. Каждое микродвижение, каждое изменение в ритме дыхания, малейший намек на дрожь в металлических пальцах – все фиксировалось и анализировалось. Она не обманывалась этим кажущимся спокойствием. Это была не разрядка. Это было затишье. Тот зловещий, зыбкий момент в самом эпицентре смерча, когда внезапно стихает вой ветра и кажется, что все кончено, но ты знаешь – это лишь пауза, затишье перед новым, еще более разрушительным вихрем. Его психика – минное поле, где каждый шаг был смертельно опасен, и она сидела рядом с ним, прекрасно осознавая, что любое неверное движение, слово, даже слишком прямой взгляд, может стать спусковым крючком. Он был закрытой книгой, написанной на шифре боли, насилия и семидесяти лет программирования. Книгой, которую его нынешний терапевт пытался просто вырвать и заменить чистыми листами из блокнота. А она упорно, вопреки всем, искала ключ к расшифровке, зная, что Фьюри и Росс ждут результатов, ждут управляемого актива, а его текущая терапия лишь загоняет проблему глубже, в самые темные уголки его сознания, где дремал код. Молчание между ними плотное, тяжелое но не неловкое. Это был молчаливый поединок двух сильных воль. Ее – спокойной, аналитической, непоколебимой в своем диагнозе. Его – изломанной, циничной, отчаянно защищающей свои руины. Время от времени кто-то из агентов или техников заходил в кафетерий, бросал быстрый, почти испуганный взгляд в их угол и торопливо удалялся, предпочитая взять кофе навынос. Атмосфера вокруг их стола была отталкивающей, пропитанной незримым напряжением и памятью о грохоте разрушенной груши. Наталья отпила глоток воды. Холодная жидкость разлилась по горлу. Она знала, что должна сказать что-то нейтральное. О еде. О погоде. О предстоящем брифинге. Но любое слово сейчас было чекой у гранаты. Она видела, как его металлические пальцы чуть сильнее сжали край стола, когда в кафетерий громко засмеялась пара аналитиков у кофемашины. Глубокий вдох. Расширение грудной клетки под темной футболкой. Напряжение вернулось в плечи, мгновенное, как щелчок выключателя. Затишье кончается, – подумала она, откладывая вилку. Глаза ее встретились с его взглядом, который он наконец поднял от тарелки. Взглядом усталым, раздраженным, с тлеющей глубоко внутри искрой той самой ярости, которая только что разнесла грушу. И в этой искре читался немой вопрос: Зачем ты здесь? Зачем ты лезешь? Ответа она не произнесла вслух. Лишь чуть приподняла подбородок, принимая вызов его молчаливого вопроса. Битва воли продолжалась. Обед был окончен до того, как начался по-настоящему.

***

Большое помещение центра оперативного планирования погруженное в полумрак, освещенное лишь мерцающими экранами компьютеров и лампами над рабочими столами. Наталья сидела за своим столом, погруженная в хаос данных последней миссии на севере Индии. Свет монитора отражался в ее больших глазах, подчеркивая усталость. Платиновые пряди, выбившиеся из строгого хвоста, падали на щеку. Внезапно, к столу подкатил, на офисном кресле, капитан Риггс, командир одной из групп тактического резерва. Мужчина, известный своей самоуверенностью и привычкой добиваться поставленных целей. Его улыбка была нагловатой, а взгляд скользнул по Наталье оценивающе, задержавшись на изгибе ее талии, подчеркнутой облегающей, темной водолазкой, прежде чем подняться к лицу. — « Доктор Азовская, – начал он, опираясь локтем о край ее стола, вторгаясь в личное пространство. – Отличная работа сегодня на брифинге. Этот психологический портрет командира контрабандистов… точен, личность была идентифицирована моментально. Это позволило нам предугадать два хода.» - Он сделал паузу, давая комплименту "произвести впечатление". -«Хотел обсудить пару моментов по тактике психологического давления в подобных сценариях… Нюансы, понимаете? Может, продолжим в более… непринужденной обстановке? Знаю отличный итальянский ресторанчик в городе. Тихий, уютный. Говорят, их паста карбонара – божественна. Уверен, такая женщина как вы, цените хорошую кухню.» — Его взгляд снова пробежал по ней, на сей раз более открыто, с мужской оценкой. Намек в его тоне кристально ясен: Ты же свободна сейчас, раз твой личный монстр тебя отпустил? Наталья ощутила знакомое раздражение. Она открыла рот, собираясь вежливо, но недвусмысленно отказать, подкрепив отказ кипой отчетов на столе: - « Капитан Риггс, я благодарю, но…»— Ее слова замерзли на губах. Она почувствовала это раньше, чем увидела. Изменение в атмосфере. Резкое падение температуры. Ледяной холод, исходивший из угла комнаты. Барнс сидел за своим терминалом метрах в пяти, полускрытый стеллажом с оборудованием. Он не встал, просто поднял голову от рапортов, которые просматривал. И посмотрел на Риггса. Взгляд… это был не взгляд Джеймса Барнса. Оценка ситуации «Зимним Солдатом». Абсолютно пустой. Лишенный всякой человеческой теплоты, сострадания или даже гнева. Это был взгляд сканирующего прицела, фиксирующего цель. Холодный, мертвый, обещающий небытие. Воздух вокруг них сгустился, стал вязким. Оперативная группа, что сидела поодаль, обсуждавшая тактику планируемой миссии, и конечно же, их командира с доктором. В секунду, их разговор стух. Риггс почувствовал это физически, словно удар в солнечное сплетение. Его нагловатая улыбка примерзла к лицу, превратившись в гримасу. Плечи инстинктивно сжались, пытаясь сделать его меньше, незаметнее. Мужчина попытался отвести глаза, но не смог – взгляд пригвоздил его. И тогда раздался голос. Тихий. Спокойный. Но каждый слог, как удар тонкого, острого лезвия по мягким тканям. -«Проблемы со слухом, капитан?»— Риггс дернулся, как от толчка. Барнс не шевелился, только глаза, ледяные озера смерти, не отрывались от капитана. -«Доктор Азовская занята. Мониторинг.» — Пауза. Слово прозвучало как приговор. — «Забота доктора – только я. Точка.» — Металлический оттенок в голосе стал явственнее. -«Возвращаетесь к своей текущей работе. Сейчас. Может, мне провести аудит готовности группы к операции? »— Риггс побледнел так, что стал похож на привидение. Бессвязно пробормотал: - «Да… Нет!… Конечно… Потом… Извините… Неудобно…» — и отступил на шаг, споткнувшись о ножку стула, прежде чем развернуться и почти побежать к своему столу, волоча кресло, спиной ощущая этот пронизывающий холод. Наталья перевела взгляд на Барнса. Она видела весь ядовитый сюр ситуации. Его циничную попытку «метить территорию», которую ему навязал Фьюри, и мерзавец Росс. Это желание уязвить ее, поставить на место, используя санкционированную власть. Вместо страха или гнева ее охватило что-то острое, колючее. Ирония? Вызов? Желание ткнуть его носом в это жалкое зрелище собственничества? Она повернула голову к удалившемуся Риггсу и сказала громко, отчетливо, с легкой, почти игривой улыбкой, но ее карие глаза, полные холодного вызова, были прикованы к Барнсу. Она даже слегка приподняла бровь: - «Ну раз Папочка сказал нельзя, значит нет. Извините, капитан. Приказы высшего командования. Не поспоришь.» — Слово Папочка грохнуло в мертвецкой тишине штаба, как разорвавшаяся бомба. Аналитик у соседнего стола замер с кружкой кофе на полпути ко рту. Техник, копошившийся у серверной стойки, резко обернулся, рот приоткрыт от изумления. Оперативники уткнулись в папки по данным миссии. Даже Риггс, на мгновение застыл у своего стола. Атмосфера резко стала неприятной, казалось, неуютно стало сразу всем присутствующим. Барнс замер. Совсем. Его глаза, только что пустые, расширились, в них мелькнуло нечто дикое, прежде чем они вновь стали ледяными, но теперь – с трещиной. Мужское дыхание резко оборвалось, как будто, теперь ему, в солнечное сплетение всадили кулак. Он не смотрел на Наталью. Он смотрел на какую-то точку на стене за спиной, но его пальцы – и живые, и титановые – вцепились в край прочного, пластикового стола. Раздался резкий, сухой треск. Пластик не выдержал – под его пальцами пошли паутины трещин, белесые на темной поверхности. И тогда Джеймс почувствовал это. Не в голове, где стучало иррациональное моя. Ниже. Гораздо ниже. В паху. Тупое, горячее, примитивное напряжение, пульсирующее и властное. Не гнев. Не ярость. Нечто иное, забытое, подавленное, но от того еще более мощное. Желанное. Его. Это чувство, физическое и непреложное, обожгло сильнее любого удара по груше, заставив внутренне содрогнуться от собственной, неконтролируемой реакции. Он резко опустил голову, скрывая лицо, но его сжатые челюсти и напряженные, мышцы шеи выдавали внутренний взрыв. Наталья не отводила взгляда. Ее карие глаза, еще секунду назад сиявшие холодным, игривым вызовом, почти триумфом, теперь стали непроницаемыми, как черное стекло. Она видела, как он замер, как дыхание его оборвалось, как мышцы шеи напряглись до предела, словно стальные канаты под нагрузкой. Видела, как его взгляд, ледяной и пустой лишь мгновение назад, метнулся дикой, нечеловеческой искрой, прежде чем снова заковаться в броню, но уже с трещинами. Она видела всё. Понимала, какую именно реакцию вызвала у Барнса. И не дрогнула. Абсурдность ситуации – его циничная попытка "пометить территорию", ее ядовитая провокация – все это растаяло перед простым, животным фактом: она задела. Задела глубоко, в самое нутро того хаоса, что бушевал внутри него. И ответ был не только в треснувшем столе. Тишина давила. Аналитик так и замер с кружкой кофе. Техник у серверов не дышал. Даже Риггс, уже сидевший за своим столом, бледный и мелко дрожащий, не осмеливался пошевелиться. Весь штаб замер, ожидая взрыва. Барнс поднял голову. Медленно. Очень медленно. Глаза встретились с ее взглядом. В них уже не было пустоты Зимнего Солдата. Там бушевал ад. Смесь чистейшей агонии, животного желания, растерянности и глубочайшего унижения. Унижения от того, что она это увидела. Что она это спровоцировала. Опять. В который раз. И что собственное тело предательски откликнулось на ее яд. Губы его были сжаты в белую, тонкую линию. Казалось, сейчас он сорвется, перевернет стол, сломает ей хрупкую шею одной рукой. Но он не двинулся. Только грудь тяжело вздымалась под темной футболкой, выдавая внутреннюю бурю. Он смотрел на нее. Молча. Взгляд был тяжелее титановой руки. Гуще крови на его разбитых костяшках. В этом взгляде читалось все: обещание расплаты, признание поражения в их идиотском соперничестве, и та самая, неистребимая претензия – Моя. Азовская выдержала этот взгляд. Спокойно. Не мигая. Ее собственное дыхание было ровным, но сердце клокотало где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах. Она не испугалась. Испытывала ли она триумф сейчас? Скорее, острое, почти болезненное понимание глубины пропасти, в которую они оба шагнули. И вызова, который только что бросила. Наталья медленно, намеренно провела кончиком языка по чуть пересохший, припухшей нижней губе – жест не кокетливый, а оценивающий. Теперь она хищница, ощутившая вкус крови. И тогда он заговорил. Интонация глухая, едва надтреснутая. Каждое слово падало с ледяной четкостью, обжигая тишиной, в которой они звучали. -« Не... отвлекайтесь, док.»— Джеймс не повысил голос. Не угрожал явно. Но в двух словах, произнесенных с ледяным презрением, больше опасности, чем в крике. Это приказ. Предупреждение. Признание. Он снова опустил глаза на рапорты, пальцы все еще сжимали треснувший пластик стола. Но теперь это было не проявление ярости, а жест концентрации. Попытка вернуть контроль. Над ситуацией. Над собой. Над ней. Наталья медленно перевела взгляд обратно на свой монитор. Свет экрана снова отразился в глазах, но в них была не только усталость. Там горел опасный огонь. Она коснулась пальцами клавиатуры, выводя на экран новые данные. Мир в штабе осторожно, с оглядкой, начал шевелиться снова. Но напряжение между их столами осталось – плотное, электрическое. Гроза прошла стороной, но ураган только набирал силу. И оба знали: следующая искра спалит все дотла.