Фиалка

Свет голографических проекторов выхватывал из полумрака напряженные лица Мстителей и аналитиков Щ.И.Т.а. На гигантских экранах плыли схемы, больше похожие на лабиринт, вырезанный в сердце альпийского хребта. Укрепленный бункер: "Исследовательский Центр" ГИДРЫ. Автономное жизнеобеспечение на десятилетия. Самое страшное — данные о персонале. Тотальная лояльность. От седого ученого, ковыряющегося в геноме вируса, до уборщицы, вытирающей пыль с консолей управления. Каждый — потенциальный фанатик, готовый умереть за извращенную идею ГИДРЫ. Смерть была для них не угрозой, а желанным финалом. Примерное время составления плана миссии: восемь — одиннадцать месяцев. Это место - сосредоточие всех "проектов" ГИДРЫ. Предварительные данные разведки сообщили, что там находится связующий узел "Алгоритма Золы". Доктор Азовская стояла чуть в стороне. Слегка отросшие, платиновые пряди, выбившиеся из строгого пучка падали на щеку. Большие глаза, напряженно оценивали уровень угрозы и точки выходов к медблоку. На секунду, женщина почувствовала тяжесть взгляда, упершегося ей в затылок. Его взгляда. Джеймс Барнс, изучал карту подземелий с пугающей концентрацией, высматривая любую слабину в обороне вражеской базы. Металлическая рука неподвижно лежала на консоли, мертвый контраст, живому, напряженному мускулу другой руки. Азовскую беспокоил медблок и лаборатории. До брифинга, она дважды пыталась поговорить об этом с Барнсом. Но тот упорно игнорировал её прогнозы. Наталья сделала шаг вперед, голос четкий и профессиональный, мягкой волной прошелся по помещению: — «Точка входа через вентиляционные шахты сектора "Гамма" оптимальна, но мы должны учитывать человеческий фактор.» — Она указала лазерной указкой на сектор, помеченный красным крестом. — «Медблок. Лаборатории поддержки. Техники. Не все там — запрограммированные убийцы. Среди медперсонала, лаборантов, инженеров жизнеобеспечения могут быть те, кого завербовали под угрозой семьям, или просто аполитичные специалисты. При грамотном психологическом давлении, демонстрации силы, предложении выхода… часть может сдаться без боя. Это снизит наши потери и предотвратит ненужные жертвы среди некомбатантов. Они не солдаты.»— Барнс даже не повернул головы. Он медленно провел пальцем по голограмме, отмечая маршрут проникновения штурмовой группы. Голос, когда он заговорил, низкий, нарочито спокойный. — «Папочка недоволен, когда ты споришь, Наташа.» — Собственное имя, "Наташа" прозвучало как ругательство. Унизительное, фамильярное сокращение, стирающее ее звание, ее профессию. Но хуже всего, обращенное против неё же, неосторожное слово - глупый, саркастичный выпад на прошлой неделе. Теперь он отбил "унижение", оборачивая в свою сторону. Наталья почувствовала, как по спине пробежали мурашки — не страха, а черного раздражения. Барнс продолжил, все так же не глядя, его голос был таким же теплым, как сибирская метель. — «Твоя задача — анализ рисков для наших людей. Расчет вероятности психологических срывов под огнем, прогнозирование поведения фанатиков. А не… уговоры врагов.» — Он намеренно сделал паузу, позволяя унижению впитаться. — «Оставь сантименты, леди доктор. Здесь играют на выживание.» — Стив Роджерс, стоявший рядом с голограммами, вскинул голову, не сразу поняв смысл сказанных слов. Его лицо исказилось шоком и отвращением. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, вмешаться, защитить… Но его опередил резкий свист. Тони Старк откинулся на спинку кресла, глаза за стеклами очков сверкнули задорным, язвительным любопытством. Брови поползли к линии волос. — «Ого-го!» — его голос звенел сарказмом, нарочито громким, лишь подчеркивающим натянутую атмосферу. — «Ролевые игры? Прямо здесь, в святая святых оперативного планирования? Вау, Барни-Мальчик, ты не перестаешь удивлять! Мы, конечно, улавливали некие… скажем так, "особые" нотки в вашем общении с доктором, но чтобы так откровенно? Интересный подход к тимбилдингу! Очень… авторитарный. Помог приказ от Генерала? Джеймс, ты прямо харизматичный лидер новой формации.» — Старк покачал головой, насмешливо цокая языком, явно наслаждаясь моментом и возможностью отвлечься от гнетущих схем смерти. — «Что там у вас еще практикуется на досуге, а? Может, док, он тебя на колени ставит, когда отчеты не нравятся? Или зачеты по психопатологии сдает в особой… приватной обстановке?» — Он повернулся к другой русской в комнате, его взгляд скользнул по Наташе Романофф, сидевшей чуть поодаль с пустым лицом. — «Романофф! Вот несправедливость. Ты меня так не называла, пока работала в «Старк Индастриз», считаю это упущением, а ты?» — Романофф медленно повернула голову. Зеленые глаза встретились с насмешливым взглядом Старка. Губы тронула едва заметная, опасная усмешка. — «Старк,» — мелодичный голос прозвучал с напускной, сладкой как яд нежностью, — «вроде, я - "тройная дрянь". Разве не так, ты душевно выразился однажды? Если память не изменяет, еще допытывался, есть ли во мне что-то настоящее, кроме лжи?» — Она слегка наклонила голову. — «Неужели вдруг проснулась старая любовь ко всему русскому? Или время берет свое, Тони, и ты вновь начал ценить… экзотику?» — Тихий смешок Сэма Уилсона, стоявшего рядом, тут же оборвался, превратившись в резкое, втягивание воздуха, когда он почувствовал, как от Стива Роджерса хлынула почти осязаемая волна ледяного осуждения. Теперь она была направлена не только на Баки, но и на Тони, чья шутка перешла все мыслимые границы приличия и такта в этой смертельно серьезной обстановке. На лице Старка мелькнуло явное удовлетворение от удачной "шпильки" русской шпионки. Он широко улыбнулся, обнажая белоснежные зубы. — «Кажется, я тогда был немного… резок. Но я умирал, дорогая!» — парировал, легко отбивая пасс, играючи, переключая внимание, — «Хотя хорошо помню, Нат, чем закончил! Назвал тебя Потрясающей! Искренне. Тем более,» — его взгляд стал слегка игривым, — «всегда мечтал завести паучка, особенно такого редкого и ядовитого, как черная вдова. Гораздо интереснее, чем горшок с перцем, не находишь?» — Он многозначительно поднял бровь. Ник Фьюри, стоявший в тени у дальней стены, как монолит, лишь слегка кашлянул в кулак. Сухой звук мгновенно обрубил саркастическую тираду Старка. Его единственный глаз, не мигая, смотрел на Барнса, потом на Наталью, в котором читалась не осуждение, а… расчет. — «Сержант Барнс. Доктор Азовская.» — ровный бас припечатывал тяжестью каждого произнесенного слова. — «Этот… специфический тон в рабочее время… оставьте для приватной обстановки.» - Он сделал едва заметную паузу, позволяя двусмысленности повиснуть в воздухе. — «При необходимости, доктор, передайте ваш запрос напрямую в апартаменты мистера Барнса для… "детального" обсуждения после миссии… Старк, поностальгировать о совместной работе с Агентом Романофф, так же, после брифинга.» Его взгляд скользнул по лицам присутствующих, безжалостно пресекая любую реакцию. «Продолжаем. Фокус на тактике проникновения и нейтрализации ключевых точек сопротивления.»— Воздух командного центра после реплики Фьюри стал густым. Наталья Азовская стояла неподвижно, лицо пылало — не столько от унижения перед коллегами (хотя и это было), сколько от всепоглощающей, белой ярости, направленной на Барнса. Он посмел. Публично. Стер ее профессионализм в грязь фамильярным «Наташа» и унизительным «леди доктор». А Фьюри… Фьюри не просто не остановил это, он провоцировал, намекнув на какую-то грязную близость. И этот предательский, стыдный спазм тепла внизу живота при словах "приватная обстановка" и "детальное обсуждение" лишь подлил бензина в костер ее бешенства. Никогда, — прошипело что-то внутри, звериным шепотом. Никогда с ним! Барнс же, казалось, уже забыл о ней. Он вновь погрузился в голографическую карту горного бункера, его профиль был резок, металлическая рука замерла на консоли. Но Наталья уловила. Уголок его губ, обычно сжатый в жесткую линию страдания или гнева, дрогнул. На миг проступила едва уловимая, мрачная усмешка. Микроскопический изгиб, полный ледяного, торжествующего удовлетворения. Он добился своего. Зацепил. Вывел из равновесия. Солдат знал, куда бить. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, заставив боль заглушить и стыд, и тепло, и ярость. Взгляд уперся в сектор «Гамма» на схеме, в ненавистный медблок, но видела она не планировку, а стальные глаза Барнса и эту предательскую усмешку. Брифинг продолжался. Голоса Роджерса, Старка, аналитиков сливались в гул, похожий на шум прибоя далекого моря. Командный центр для Натальи сузился до двух точек: до нее и до него, и невидимой струны, натянутой, сплетенной из ненависти, профессионального противостояния и чего-то другого, опасного и темного, что стучало в висках Барнса глухим моя и отзывалось предательской дрожью в ее собственном теле.

***

Наталья шла по коридорам, каблуки отбивали сердитый ритм по полированному полу. Она держала планшет с финальными рекомендациями по психологической работе с потенциальными перебежчиками — рекомендациями, которые Фьюри велел передать непосредственно Барнсу для "учета". Приказ. Не просьба. Еще одна игра директора. Она чувствовала, как кипит кровь, как напряжено тело. Воздух после брифинга казался отравленным. Он стоял у огромного окна, выходившего полигон. Без куртки, в простой черной футболке, обтягивающей мощный торс и металлическую руку. Свет огней снаружи рисовал холодные блики на хроме, делая его еще более чуждым, нечеловеческим. Он не обернулся, но напряжение в спине, в сцепленных за спиной руках выдавало, что он знает о ее приближении. Знает и ждет. — «Сержант Барнс,» — профессиональная маска, скрывающая бурю. Она остановилась в шаге от него. — «Финальные рекомендации по работе с некомбатантами в секторе "Гамма". Директор Фьюри велел передать лично.»— Он медленно повернулся. Глаза — те самые стальные осколки — прошлись по ней, с ног до головы, оценивающе, медленно. Взгляд не коллеги. Взгляд хищника, рассматривающего добычу. Или раздражитель. В этом взгляде не было ничего от Джеймса Барнса, друга Стива Роджерса. Это был Зимний Солдат, отстраненный и смертоносный. — «Оставь на консоли, док,» — безжизненный голос просркрежетал с легким раздражением. Он намеренно использовал это краткое, "док", стирающее ее фамилию и звание, как до этого "Наташа" стирало ее личность. — «Я ознакомлюсь. Если сочту целесообразным.» Наталья почувствовала, как по спине пробежали мурашки гнева. Она сделала шаг вперед, протягивая планшет. — «Директор настаивает на личном вручении и подтверждении ознакомления,» — женский тон стал еще жестче. — «Это не сантименты, сержант . Это протокол. И целесообразность.» Он не взял планшет. Его глаза уперлись в ее лицо, в большие карие глаза, которые сейчас горели ярким огнем. — «Целесообразность?» — мужчина усмехнулся, коротко и беззвучно. — «Твоя "целесообразность" сегодня едва не сорвала брифинг. Слезливые призывы к жалости. К врагам.» Он произнес слово "враги" с особой, леденящей ненавистью. — «Ты здесь не в московской клинике для богатеньких истеричек, русская.» Удар. Точно рассчитанный. Удар по ее национальности, по ее прошлому, по самой сути. Он знал, где болит. Знал о травмах, нанесенных ему в России, и теперь переносил эту боль на нее, как на олицетворение всего, что он ненавидел и боялся. Наталью словно отбросило назад. Воздух перехватило. Гнев, копившийся с брифинга, взорвался. Профессиональная маска треснула, обнажив яростную, оскорбленную женщину. — «Ты несчастный, жалкий трус, Барнс!» — прогремело на родном русском, голос сорвался на крик, резкий и полный презрения. Она забыла. Забыла, что он понимает. Забыла все. Видела только его ненавистное лицо, его холодные глаза. — «Ты прячешься за свою боль и свою железную руку, как за щит! Ты боишься не врагов! Ты боишься себя! Боишься того, что твой дорогой доктор Хеллстром пытается от тебя отрезать! Солдат — это ты! И пока ты не примешь это, ты будешь лишь жалкой тенью, ломающей чужие жизни! Твоя терапия — это самообман слабака!» Она выпалила это одним ядовитым потоком, грудь вздымалась, платиновые пряди окончательно выбились из пучка и упали на пылающие щеки. Барнс замер. Абсолютно. Даже дыхание, казалось, остановилось. Его глаза, секунду назад полные раздражения, вдруг расширились. В них мелькнуло нечто неуловимое — шок? Распознавание? Глубинный резонанс с произнесенными ею словами? Эта вспышка длилась долю секунды. Потом лицо исказилось. Не гневом. Чем-то более страшным — чистой, немой ненавистью, смешанной с паникой. Как будто она сорвала с него последнюю защитную оболочку, ткнула пальцем в гниющую рану души. Именно в этот момент он двинулся, шагнул вперед, неумолимо. Правая, живая рука взметнулась, словно клешня, и сжала женское запястье. Не для того, чтобы причинить боль — не сразу. Скорее, чтобы остановить поток мерзких слов, на ненавистном языке. Сила захвата была нечеловеческой. Наталья вскрикнула от неожиданности и инстинктивного страха, планшет с хлопком упал на пол. Барнс навис над ней, используя свой рост, свою физическую мощь. Лица теперь в сантиметрах друг от друга. Она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое, от дикой злобы. Глаза заледенели, в них не осталось ничего человеческого. Только безумие солдата, разбуженное ее дерзостью. — «Дрянь…» — голос был хриплым шепотом, но резал, как нож. И он говорил по-русски. Безупречно. Без акцента. — «Ты… осмелилась. Самонадеянная… Сука. Ты думаешь, знаешь? Ты думаешь, можешь… лезть?!» Он тянул ее ближе, его металлическая рука поднялась, холодная громадина нависла в воздухе, как угроза, как напоминание о его и боли. В его глазах было что-то иное. Жажда. Жажда подавить, сломить, заставить замолчать этот голос, который резал глубже каждый раз. Голос, который говорил то, чего он боялся больше смерти. Что Солдат — это он. Что разделение — ложь. — «Твое место — сидеть молча,» — прошипел, его губы почти касались ее уха. Дыхание обжигало кожу. — «Анализировать, читать свои бумажки, писать отчеты. Не лезть в то, что тебя не касается. Не трогать меня. Поняла, Наталья Игоревна?» Он произнес ее отчество с унизительной точностью, подчеркивая свою власть, свое знание о ней. Пальцы на запястье сжались сильнее. Боль пронзила ее руку, заставив стиснуть зубы. Но она не отвела взгляда. Карие глаза, полные слез ярости и боли, горели встречным огнем. Страх был, да. Но сильнее был гнев. Гнев и оскорбленное достоинство. — «Отпусти,» — ее голос дрожал от неистовства. Она попыталась вырваться, но его хватка была как тиски. — «Сию же секунду, Барнс! Отпусти меня!» Он не отпускал. Он смотрел в ее глаза, в это пламя сопротивления, и что-то в его безумном взгляде колебалось. Пустота боролась с чем-то еще, темным и притягательным. Его взгляд скользнул вниз, к ее сжатым губам, к быстрому биению пульса на шее. Нависшая металлическая рука дрогнула. В глубине зрачков, за завесой холодной стены, стучало то самое иррациональное моя, заглушаемое десятилетиями боли, но прорвавшееся наружу вместе с ее словами. Он дышал тяжело, тело излучало жар и напряжение дикого зверя в клетке. В этот момент в дальнем конце коридора скрипнула дверь. Шаги. Барнс вздрогнул, словно ошпаренный. Его хватка ослабла на долю секунды — рефлекторно, солдатская осторожность. Этого мгновения хватило. Наталья рванулась назад, выдернув запястье из его пальцев. На коже остались яркие красные отпечатки. Она отскочила на пару шагов, дыхание перехвачено, сердце колотилось где-то в горле. Женщина смотрела на него с разочарованием, смешанным с всепоглощающим страхом и… омерзением к самой себе за тот предательский толчок тепла, что пронзил ее, когда он был так близко, когда его дыхание обжигало кожу. Барнс стоял, опустошенный. Безумие в глазах схлынуло, оставив лишь усталую ярость, направленную теперь внутрь. На себя. На нее. На весь мир. Металлическая рука сжалась в кулак с тихим, скрежетом гидравлики. Не сказав ни слова, мужчина резко развернулся и зашагал прочь, его силуэт растворился в полумраке коридора, оставив Наталью одну с разбитым планшетом, трясущимися руками и леденящим ужасом от осознания, как тонка грань между ненавистью и той бездной, в которую он ее только что заглянул. Бездной, которая жила и в нем, и которую Фьюри так хладнокровно использовал. Тишина давила смертельным грузом. Наталья стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Ее запястье пылало — не столько от боли, отпечатки его пальцев уже багровели на фарфоровой коже, сколько от ощущения его захвата. Железного, неумолимого. Отпечаток силы, гнева, безумия. Воздух, который он выдыхал ей в лицо, казалось, все еще висел между ними — горячий, с металлическим привкусом пороха и мяты. Она провела дрожащей рукой по шее, где его дыхание обжигало кожу. Там пульсировала жилка, бешено стучавшая в такт ее сердцу, выпрыгивавшему из груди. Стыд. Глухой, всепоглощающий стыд накрыл ее волной. Стыд за свой срыв, за свой крик, за то, что он заставил ее потерять контроль. И под этим стыдом — предательская волна дрожи, прокатившаяся по низу живота в тот миг, когда он навис над ней, когда его тело излучало такую первобытную, опасную силу. Никогда — мысль пронеслась, как клятва, но она звучала фальшиво даже в ее собственной голове. Тело помнило его близость, его хриплый шепот на родном языке, унизительную точность ее отчества. "Наталья Игоревна". Отзвук заставил содрогнуться. Она наклонилась, чтобы подобрать упавший планшет. Экран разбит, паутина трещин расходилась от точки удара. Зеркальное отражение ее лица в темном стекле показалось искаженным — глаза огромные, темные от расширенных зрачков, губы прикушены до крови, платиновые пряди беспорядочно спадали на лоб. Жалкая. Разбитая. Такая, которую он хотел видеть. Звук шагов. Мягких, но отчетливых в гулкой тишине коридора. Не те, что заставили Барнса отступить — те были дальше. Эти приближались к ней. Наталья резко выпрямилась, инстинктивно прижимая поврежденное запястье к груди, пряча его. Планшет с разбитым экраном — как щит перед собой. Она метнула взгляд в сторону звука. Из полумрака выступил Ник Фьюри. Он шел неспешно, длинный черный плащ струился по полу беззвучно. Его единственный глаз был прищурен, лицо — каменная маска невозмутимости. Он остановился в двух шагах от нее, его взгляд уперся в её лицо, задержался на запястье, которое она безуспешно пыталась скрыть, на разбитом планшете. — «Доктор Азовская,» — ровный, басовитый голос, без тени осуждения или сочувствия. Чистый факт. — «Кажется, передача рекомендаций прошла… интенсивно.» — Наталья проглотила ком в горле. Ее собственный голос звучал хрипло, сдавленно: — «мистер Барнс… не оценил тонкостей протокола, директор.» — Она не смогла сдержать горькую нотку. — «Как и мою профессиональную позицию.» — Фьюри слегка наклонил голову, его взгляд стал пристальным, проникающим. — «Я наблюдал финал вашего… обмена мнениями. Через камеру наблюдения.» — Он указал едва заметным движением подбородка вверх, в угол, где мерцала маленькая линза. — «Сержант Барнс обладает уникальным талантом выводить людей из себя. Особенно тех, кто… задевает его за живое. Впрочем, как и Вы.» Пауза. Тяжелая. — «Вы задели, доктор. Глубоко. Ваши слова на русском… достигли цели.» — Наталья почувствовала, как кровь снова приливает к лицу. Фьюри слышал. Слышал ее истеричный крик, ее обвинения в трусости, в страхе перед самим собой. Слышал, как она выкрикнула его самую страшную тайну — что Солдат и Барнс одно целое. Стыд снова накатил волной. — «Он не контролирует себя, его подавленная агрессия ищет выхода в физическом… давлении!» — вырвалось у нее, голос дрогнул, выдав шок и унижение, которые она тщетно пыталась подавить. — «С меня хватит. Он…» " — Я видел, доктор,» — Фьюри перебил ее мягко, но неумолимо. — «Видел его реакцию. Видел его ярость. И видел… момент потери контроля.» — Он сделал шаг ближе, его единственный глаз заглянул ей прямо в душу. — «Этот момент потери контроля, доктор Азовская, — это ключ. Трещина в его броне. В броне Зимнего Солдата. Вы ее нашли. Своей… настойчивостью. Своей правдой.» Наталья замерла. Его слова были как ледяная вода. Он не осуждал Барнса. Он анализировал. Использовал их. Использовал ее как инструмент, как пробник лекарства, сунутый в рану. — «Вы… вы хотели, чтобы это произошло? А приказ Министра Обороны? Это тоже ваш… эксперимент?!» — прошептала она, ужаснувшись собственному выводу. — «Когда вы сказали передать рекомендации лично… Вы знали, что он…» — — «Я знал, что напряжение между вами достигало точки кипения, доктор,» — поправил ее Фьюри, тон оставался спокойным, деловым. — «Знаю ваши отчеты. Знаю вашу позицию по его терапии. Знаю его реакцию на вас. Особенно,» — он едва заметно подчеркнул, — «когда вы говорите по-русски. Это триггер. Мощный. Вы это доказали сегодня. Что до приказа Генерала. Да, я прогнозировал нечто подобное. Ждал. Но не ту формулировку, которой господин Росс отдавал приказ.» Его взгляд скользнул по женскому запястью. «Рекомендую обратиться в медпункт. Пусть обработают синяк. И… успокоительное не помешает.» Он повернулся, чтобы уйти, но остановился, бросив через плечо: — «Ваша оценка его состояния, доктор Азовская, подтвердилась самым наглядным образом. Он не раздвоен. Он целен. И его ярость, его попытка подавить вас физически — это реакция цельного человека на угрозу его болезненной, но единственной реальности. Продолжайте наблюдение. Ваши отчеты… как никогда ценны.» Фьюри растворился в полумраке коридора так же бесшумно, как и появился. Оставив Наталью стоять одной в холодном свете неоновых ламп, с разбитым планшетом в руках, с пылающим запястьем и с леденящим душу осознанием. Она была не врачом, не коллегой. Она была триггером. Инструментом в руках Фьюри для взлома психики Джеймса Барнса, а грань между ненавистью и темной, запретной тягой становилась все тоньше и опаснее. Ее тело все еще помнило жар, силу, шепот. А в глубине души, под слоем гнева и страха, что-то темное и стыдное отзывалось на его неозвученное моя.

***

Стерильный запах антисептика и боли смешивался с остатками пороховой гари от тренировок, создавая тошнотворный коктейль. Наталья сидела на краю жесткой койки, тело все еще дрожало мелкой, предательской дрожью. Она смотрела невидящим взглядом на ярко-багровый отпечаток на своем запястье — точную копию пальцев Джеймса Барнса. Кожа горела, пульсировала, будто пропитанная его яростью. Каждое прикосновение к синяку вызывало не только боль, но и волну стыда — от того, что она отчаянно пыталась задавить. "Он коснулся. Он владел. Он мог сломать". Мысли путались, накладываясь на хриплый шепот в ее ушах: «Поняла, Наталья Игоревна?» Занавеска отодвинулась с резким звуком колец. В проеме стояла Наташа Романофф. Не агент Романофф Мститель, а просто Наташа. Русская женщина, чей проницательный взгляд мгновенно сфокусировался на запястье Натальи, на ее бледном, напряженном лице, на беспорядке платиновых волос. В ее зеленых глазах не было осуждения, лишь холодная, оценка ситуации. Наталья удивленно вскинула бровь. Агент не отличалась альтруистическими позывами, помогать не в своей работе. —« Не помню, Тата, что бы ты переквалифицировалась в сестру милосердия» — усталость ослабляла контроль субординации. Поэтому иронию, доктор, даже не маскировала. — «Доложили, что здесь требуется помощь,» — голос Наташи был ровным. Она подошла, не спрашивая разрешения. Ее движения были быстрыми, точными. Азовская мысленно усмехнулась -"Фьюри". Шпионка взяла руку Натальи — нежно, но без сантиментов. Пальцы Романофф, опытные и сильные, осторожно ощупали отечную кожу вокруг синяка. — «Сильно сжал. Гидравликой не пользовался?» — вопрос прозвучал сухо, по-деловому. Наталья попыталась отвести взгляд, но не смогла. Встретила этот оценивающий, ясный взгляд. — «Нет,» — ее голос сорвался, она сглотнула. — «Только… живой рукой. Но сила…» — «Но сила — нечеловеческая,» — закончила за нее Романофф. Она достала тюбик охлаждающего геля. Холодная субстанция шипела на воспаленной коже, принося мимолетное облегчение и новый приступ стыда. — «Барнс.» — Констатация. Не вопрос. — «Что спровоцировало? Обычно он… сдержаннее. С посторонними.» В ее интонации прозвучал едва уловимый акцент на слове «посторонними». Намек на то, что для Барнса Наталья — не просто приставной доктор по приказу. Наталья закрыла глаза. Картины коридора вспыхнули с болезненной яркостью: его лицо в сантиметрах от ее, горячее дыхание, стальная хватка, шепот на родном языке. — «Я… сорвалась. На русском. Сказала то, что думаю о его терапии. О Солдате. О его страхе.» Она открыла глаза, в них заискрилась злость на себя. — «Он понял. Каждое слово.» Наташа Романофф перестала наносить гель. Ее взгляд стал тяжелым, пронизывающим. Шпионка перешла на их родной, русский. — «Ты полезла в самое пекло, сестра,» — сказала она тихо. — «Барнс и русский язык… противотанковая мина. Особенно когда речь о Зимнем Солдате. Ты ткнула палкой в раненого зверя. И удивилась, что он укусил?» В ее голосе не было упрека, лишь констатация факта, горького и опасного. — «Он унизил меня перед всеми на брифинге! А Фьюри… Фьюри подлил масла!» — вырвалось у Натальи, голос снова задрожал. — «А потом… в коридоре… он…» — «Фьюри видит дальше всех нас,» — прервала ее Романофф, тон стал жестче. — «Он видит раны в Барнсе. И видит, что ты — единственная, кто может эти раны расширить, извлечь «гной». Кто может его… раскачать.» Она намеренно сделала паузу, ее взгляд скользнул по синяку. — «Это больно. Унизительно. Опасно. Но это работает. Ты видела его глаза? В тот момент, когда он схватил тебя? Это был не гнев. Это был страх. Паника. Ты добралась до него. До Джеймса Барнса, а не только до защитной оболочки.» Наталья сжала неповрежденную руку в кулак. Слова Романофф били в больное место. Азовская была инструментом. Триггером. Ее профессиональное мнение, ее личность, ее тело — все использовалось Фьюри как рычаг для управления Барнсом. — «Он чуть не сломал мне руку, Тат!» — прошептала она с горькой осознанностью . — «И… и Фьюри сказал, что это… ключ.» Шпионка кивнула, ее лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. И на предостережение. — «Ключ к очень опасному замку, Наталья. Барнс сейчас — гремучая смесь ярости, вины и неконтролируемых инстинктов. И то, что ты вызвала в нем… эта ярость направлена на тебя. Но это не только ярость.» Романофф осторожно наложила легкую фиксирующую повязку, не скрывающую синяк, предохраняющую от лишних движений. — «Фьюри играет с огнем. И ты — фитиль. Будь осторожна. Он может сжечь тебя дотла. Или…» — она задержала взгляд на запястье, — «…или ты сама захочешь гореть. От его прикосновений.» Агент встала. — «Перевязку снимешь завтра.» Романофф ушла, оставив Наталью одну с холодком геля на запястье и леденящим душу предупреждением. Слова "ты сама захочешь гореть" эхом отдавались в ее сознании, смешиваясь с памятью о его дыхании на своей коже, о его стальной хватке. Она посмотрела на багровый отпечаток пальцев. Знак власти. Знак опасности. Знак… чего-то еще. Тело предательски отозвалось новой волной тепла.