Фиалка

Прошедший месяц был не просто тяжелым, он был невыносимо выматывающим. База Мстителей напоминала базар, полный сплетен и пересудов. Миссии следовали одна за другой, каждая требовала предельной концентрации, каждая оставляла после себя невидимые шрамы на психике всех участников. Наталья сознательно выстроила стену. Профессиональная необходимость, но в ее основании лежал простой инстинкт самосохранения. Барнс. Она сводила их пересечения к абсолютному минимуму: краткие брифинги перед миссиями, еще более краткие отчеты после, исключительно в присутствии других членов команды или Фьюри. Никаких случайных встреч на кухне, никаких взглядов через стол в конференц-зале. Она выбирала маршруты по базе, избегая его привычных троп, работала в своем кабинете с плотно закрытой дверью. И это… работало. В каком-то извращенном смысле. Без ее постоянного, аналитического "надзора", Барнс казался… спокойнее. Вернее, не спокойнее, а "тише". Он выполнял свою роль тактического координатора с безошибочной эффективностью, которую даже Старк оценил, в своей манере. Но в остальном, взаимодействие Джеймса с командой, особенно со Стивом, было сведено к сухим, необходимым разговорам и отчетам. Он стал еще более невидимым, чем раньше, тенью, скользящей по периферии.

***

"Удовлетворительно-приемлемое для межличностных контактов. С минимальной опасностью для контактирующего." Наталья перечитала последний отчет доктора Хеллстрома в десятый раз. Ее пальцы сжали планшет так, что костяшки побелели. "Лукавый, старый лис," – прошептала она по-русски, глядя в окно на мрачный пейзаж. Удовлетворительно? Приемлемо? Хеллстром либо ослеплен собственными теориями о диссоциативном расстройстве, которые он так упорно пытался впихнуть в диагноз Барнса, либо сознательно врет Фьюри. Она видела Джеймса. Видела мертвенную пустоту в его глазах, когда он не был сосредоточен на тактической карте. Видела, как его металлическая рука непроизвольно сжималась в кулак при громких звуках или резких движениях, как он избегал любого, даже мимолетного, физического контакта. Это не стабильность. Это – погребение. Он замуровывал себя внутри, кирпич за кирпичом, отгораживаясь от всего, что могло напомнить о боли, о прошлом, о… ней? Минимальная опасность? Да, сейчас, пока его не трогают. Пока рядом нет того, кто заставляет кирпичи трескаться, обнажая раскаленную сталь. Наталья была для него огромным триггером. Она знала это. Фьюри и Росс знали это. Сам Барнс, должно быть, знал это. Сама её суть – будила в нем нечто темное и неконтролируемое, смесь ненависти, страха и чего-то властного, что она ловила в его взгляде в те редкие моменты, когда он забывался. Моменты, когда в его глазах вспыхивало не просто раздражение. Дистанцирование Азовской, дало Джеймсу временную передышку от этого шторма. Но ценой чего? Он уходил все глубже в себя. В ту внутреннюю крепость, где единственными обитателями были призраки и Зимний Солдат, которого он так отчаянно пытался от себя оторвать. Наталья зажмурила веки. Ее подход был другим. Жестким, болезненным, но честным. Принять. Интегрировать. Не отрезать, а сшить разорванные части в одно целое, пусть и изуродованное шрамами. Хеллстром же своими "удовлетворительными" отчетами помогал Барнсу зализывать раны, не вычищая гной, обрекая его на вечное нагноение под поверхностью. Она отложила планшет. Мир без ее провокаций был для Барнса безопаснее? Возможно. Но это был мир, ведущий в тупик. Наталья вздохнула. Ей нужно поговорить с Фьюри. Снова. Хотя бы для очистки совести. Хотя бы, чтобы сказать: "Я же предупреждала".

***

Сам Джеймс Барнс существовал в подвешенном состоянии. Физически он был на базе: в своей спартанской комнате, в командном центре, иногда – в мастерской Старка, где тот с показным недовольством, но удивительной точностью возился с гидравликой его металлической руки. Старк не лез в душу. Не смотрел на него с этим смешанным чувством жалости и вины, как Стив. Старк язвил, ругался, но в этой язвительности была какая-то… нормальность. Отсутствие давления. Отсутствие заботы, которая отравляла. Заставляя Джеймса внутренне сжиматься каждый раз, когда Стив предлагал ему кофе или спрашивал, как он спал. Барнс отвечал Стиву резче, холоднее, чем кому-либо еще. Это был его щит. Его способ отгородиться от непосильной тяжести дружбы, которая теперь казалась ему клеткой. Дружбы, которой он "недостоин". Доктор Азовская… исчезла. Нет, она присутствовала на базе, он знал это. Видел мельком ее платиновые пряди в толпе агентов после миссии, слышал ее мягкий, спокойный голос по внутренней связи во время операций. Но она больше не преследовала его своим взглядом. Не ловила его после совещаний своими "профессиональными" вопросами, которые ощущались как скальпель, вскрывающий нарывы. Она выполняла свою работу – анализировала риски, помогала ему в стабилизации, абсолютно незаметно, давала психологические портреты целей, координировала поддержку для команды – безупречно . И игнорировала его. Намеренно. Очевидно. И это… было странно. Вместо ожидаемого облегчения, в пустоте, оставшейся после ее отступления, начало расти что-то другое. Что-то горячее, злобное. Раздражение? Нет, сильнее. Гнев. Обжигающий, подавленный гнев. Каждый раз, когда он видел, как она разговаривает с кем-то другим. С каким-нибудь молодым аналитиком из штаба, улыбаясь в ответ на шутку. С Романофф – они говорили по-русски, быстро, оживленно, и смеялись тем особым смехом женщин, которые знают друг друга давно и понимают с полуслова. С Бартоном, обсуждая траекторию полета. Даже с Фьюри, склонившись над картой, ее палец с коротким, аккуратным маникюром указывал на что-то важное. В эти моменты внутри Баки что-то сжималось в ледяной комок. В голове, навязчиво, глухо стучало Моя. Это было иррационально. Дико. Не имело никакого смысла. Она доктор. Русская. Часть системы, часть боли. Он ненавидел ее взгляд, ее уверенность, ее теорию о том, что Солдат – это он. Но этот стук… этот примитивный, животный рефлекс собственности… он возникал помимо собственной воли. Обостренный правом обладания. Отданным приказом. Её вручили ему, а она стала еще дальше чем была. Каждый ее смех, брошенный не в его сторону, каждая секунда внимания, отданная кому-то другому, а не миссии (особенно когда она отвлекалась!), вызывали волну этого обжигающего гнева. Ее отсутствие в непосредственной близости убрало триггер для взрыва. Но оно же разожгло тлеющие угли чего-то медленного, глубинного и, возможно, гораздо более разрушительного. Пустота, которую он так хотел заполнить льдом, теперь заполнялась ядом обладания. И он не знал, как с этим бороться. Не знал, хотел ли бороться.

***

Возвращение Джеймса на базу было не просто нежеланным – это была пытка, вывернутым наизнанку актом предательства самого себя. Фьюри назвал это "интеграцией", необходимым шагом для стабилизации "актива" под кодовым именем "Зимний Солдат". На деле это был цирк. Дочери какого-то влиятельного дипломата из страны, чья поддержка была сейчас критически важна ошметкам Щ.И.Т.а, понадобился экзотический кавалер. И Барнс, как хорошо дрессированный пес, пошел на поводке. Мужчина вернулся поздним вечером, когда основные коридоры базы Мстителей уже погрузились в полумрак дежурного освещения. Его фигура, закутанная в безупречно сидящий темный костюм (еще один костюм, еще одна маска). Костюм жал, натирал, был не доспехами, а саваном, напоминающим о фальши каждого жеста, каждой вымученной улыбки за вечер. Он чувствовал на себе этот взгляд – прилипчивый, оценивающий, как взгляд покупателя на вещице в витрине. Слышал ее пустые, отточенные светским воспитанием фразы о политических раскладах, о выставках, которые она "обязательно посетит". Каждый ее искусственный смешок, звонкий и пустой, как бренчание бижутерии, резал слух. Каждое ее "случайное" прикосновение – к рукаву, к предплечью, неважно, к живому или к холодному металлу (ей, видимо, было все равно, лишь бы прикоснуться к диковинке) – вызывало в нем волну ледяного раздражения, поднимавшегося из самого нутра и граничащего с физической тошнотой. Джеймс Барнс был оружием. Инструментом точечного устранения. Машиной, созданной для тихой диверсии. А его заставляли улыбаться, болтать ни о чем, делать комплименты этому нарядному, пустому месту. Подобное бесило. Задевало глубже, чем любая промывка мозгов. Унижало до состояния животной ярости, которую приходилось сжав кулак, подавлять нечеловеческим усилием воли. База, однако, не спала. Вокруг угла, у входа в кафетерий, кучка молодых агентов из отдела связи, явно задержавшихся после смены, гоготала, не скрываясь. Их голоса, усиленные вечерней тишиной и парами алкоголя, резали воздух: — «...и представляешь, этот отмороженный садист, а она, наша русская докториха, прямо на столе в медблоке! Говорю, же, Смитсон, сам видел, через прорези в жалюзи!» — «Да брось, Барнс с ней только потому, что она на "ту Картер" похожа. Думаешь он бы её так…открыто? Он просто у Роджерса все отбивает! Фрейдизм чистой воды!» —« Говорят, она покрасилась, что бы быть меньше похоже, на старшую Картер. А то наш Кэп, все полы слюнями замазал, глядя на эту выскочку. Она вроде раньше и одевалась так, вычурно по старому!» — «Слышали?! – вскрикнул третий, самый громкий. – "Папочка" вернулся со свидания! Он буквально трахает Азовскую на рабочем месте, а потом идет строить личную жизнь! Наглость! И цинизм! Надо же, разделять потоки!» Наталья Игоревна как раз выходила из лифта, направляясь к своему кабинету за забытыми папками. Она услышала каждое слово. Резкая боль, как от пощечины, ударила в виски. Она не сбавила шага, не опустила глаз. Напротив, подбородок поднялся чуть выше, линия плеч выпрямилась. Она прошла мимо них, не поворачивая головы, чувствуя на спине их внезапно замолкшие, но все еще наглые взгляды. Достоинство. Только достоинство. Любая реакция – их победа. В холле у лифтов, ведущих в жилые сектора, ее путь пересекся с Барнсом. И со Старком, который, судя по всему, его поджидал или просто задержался. Тони стоял, облокотившись о колону, с привычной язвительной полуухмылкой на лице. Увидев Барнса, его ухмылка превратилась в неприличный, почти дружеский оскал . – «Ну как, Джеймс Бьюкенен? – начал Тони, растягивая слова. – Повеселил дипломатическое чадо? Надеюсь, не слишком разбил ей сердце своим фирменным шармом ледяной глыбы?» Он сунул руку в карман дорогих джинсов и вытащил ключи от своей ослепительно-красной Audi R8, сверкавшей, как драгоценный камень, в дальнем углу подземной парковки, видимой через стеклянную перегородку. Играючи бросил их Барнсу. – «На, Ледышка. Покатай важную дочурку завтра, раз уж тебя в кавалеры наняли на постоянку. Освежись. Только, ради всего святого,» – его голос стал нарочито серьезным, но глаза смеялись, – «не устраивай ДТП. И в салоне,» – он многозначительно подмигнул, тыча пальцем в сторону машины, – «чтобы не осталось и следа. Биологического, ну ты понял. Хотя я всецело поддерживаю твою… возобновленную социальную активность, но в моей тачке буянить нельзя. Честь мундира, так сказать.» Его взгляд пробежался по безупречному костюму, что выглядел на Барнсе несуразно, резко контрастируя с его аурой. Стив Роджерс сидел чуть поодаль, на низком кожаном диванчике, почти закрытым высокими фикусами. Он не подошел, не сказал ни слова. Его взгляд следил за Натальей, тяжелый, как свинцовый груз. В нем читалась целая гамма невысказанного: боль от вида Баки, играющего эту унизительную роль. Ревность – глупая, иррациональная, но грызущая – к тому, что происходило между Натальей и Барнсом в стенах базы, чертовы сплетни, грязные, достигали и его ушей. Но главное – мучительное недоумение. Наталья… Она была живым укором его памяти. Слишком похожа. Слишком напоминала Пегги. Ту Картер, которая была нужна ему, Стиву Роджерсу, а не Джеймсу Барнсу. Ту, которую он потерял. И теперь эта тень, живое напоминание, была здесь, рядом, но недосягаемая. Запертая в грязном фарсе с Баки, который был и не Баки вовсе. Стив часто ловил себя на том, что не может разделить свои нарастающие чувства к Наталье – симпатию, уважение, человеческую теплоту – и болезненную привязанность к Пегги, которая в присутствии русской женщины почему-то меркла, становилась призрачнее, вызывая почти панику потери снова. Наталья почувствовала этот взгляд на себе. Немой укор, немое требование объяснений, которых она ему не была должна. Жгучая обида от услышанных сплетен смешалась с горечью от взгляда Стива. Ей захотелось ударить. Хотя бы словом. Женщина повернулась к Барнсу, который стоял, мрачно вертя в пальцах ключи от "Ауди", смотря на них, как на орудие предстоящей казни. На его лице застыла маска предельного отвращения ко всему происходящему. Женские губы тронула легкая, почти вызывающая улыбка. Наталья поймала его взгляд – тот самый взгляд, полный ярости и презрения, который он так часто адресовал именно ей. – «Я искренне рада за вас, Джеймс! Если верить доктору Хеллстрому, у вас выходит все лучше и лучше, адаптироваться к новым реалиям. Думаю стоит вас поддержать.» – сказала она четко, чуть нарочито громко, чтобы слышали и Старк, и Стив в тени. – «Раз уж интеграция в светскую жизнь стала обязательной программой… Может, и мне стоит сходить на свидание? Для… баланса. Так я смогу вас поддержать. Социализация, как любит говорить ваш лечащий психиатр. Тем более, мне кажется, не запрещали личную жизнь, сержант? Это повысит здоровую динамику в отношениях нашей команды!» Последние слова были сказаны с убийственной вежливостью, и ее взгляд на миг метнулся в сторону, откуда доносился недавний смех агентов. Барнс замер. Буквально окаменел. Ключи перестали вертеться в его пальцах. Глаза, секунду назад полные от раздражения, и мрачного веселья из-за своеобразных попыток поддержки Старка, сузились до опасных щелочек. В их глубине вспыхнул знакомый Наталье, холодный огонь неконтролируемой ярости. Но в нем мелькнуло и что-то другое – похожее на панику. Джеймс резко швырнул ключи обратно Старку. Тот ловко поймал их на лету, бровь удивленно поползла вверх. – «Спасибо, Тони, – голос Барнса хрипловатый, от сдерживаемых эмоций. – Но без биологических следов, похоже, не получится.» Старк понимающе хмыкнул. Джеймс повернулся к Наталье всем корпусом. Его взгляд – тяжелый, гипнотический, полный угрозы – пригвоздил ее к месту. Мужчина сделал один шаг. Потом второй. Слишком близко. Она почувствовала исходящий от него холод, запах дорогого одеколона, смешанный с запахом слишком сладких, сахарных духов его "партнерши". Джеймс навис над ней, создавая физическое давление. Дыхание стало чуть слышным. – «Если доктор,» – он произнес слово "доктор" с ядовитым придыханием, – «вздумала бегать по свиданиям…» – Он сделал микро-паузу. " —«…я поселю ее в своих апартаментах. Сейчас же. Сегодня ночью.»— Металлическая рука непроизвольно сжалась в кулак. — «Фьюри сам предлагал передавать все запросы по координации миссий напрямую туда. Для оперативности.»— Он чуть склонил голову, его глаза, темные и бездонные, сверлили ее. —«Так что никаких свиданий, док. Никаких. Ни с кем. Это не обсуждается.»- Джеймс не стал ждать ее ответа. Не стал смотреть на шокированное, побледневшее лицо Стива, выступившего из тени. Игнорировал ехидную, но теперь уже натянутую ухмылку Старка, который вдруг перестал находить ситуацию забавной. Барнс развернулся на каблуках и направился неспешным, решительным шагом к кабинету Ника Фьюри. Публично. На виду у всех. Мужчина подошел к массивной двери кабинета директора. Не стал стучать. Зашел сразу в просторный кабинет. Его голос, когда он заговорил, был лишенным всякой эмоциональной окраски, но невероятно твердым, не терпящим возражений. Голосом, которым отдают приказы перед штурмом: — «Добрый вечер! Директор. Требуется немедленно переселить доктора Азовскую в мои апартаменты. Необходимо для постоянного мониторинга состояния и обеспечения оперативной координации в свете последних данных по ГИДРЕ. Моё состояние, после выполненного задания по "интеграции"»– он остановился, – «оценивается как потенциально нестабильное. Требуется постоянный ментальный якорь. Для предотвращения инцидентов.» - Он говорил четко, как докладывает солдат. — «Отчет о тактическом развертывании, по базе ГИДРЫ в Альпах – у вас на почте. Завтра, на утреннем брифинге объясню нюансы горного расположения и вентиляционных шахт. Азовская будет присутствовать. На новом месте.» Барнс не упомянул вторую кровать. Его кровать стояла нетронутой, символом ненужной нормальности. Он умышленно проигнорировал этот факт.

***

Поздний вечер, переходящий в летнюю ночь, втянул полигон в синевато-серые сумерки, и этот холодный свет пробивался сквозь невесомую занавеску в апартаментах Джеймса. Воздух был стерильным, вымороженным, как в лазарете после дезинфекции. Наталья Игоревна стояла посреди этой камеры, ощущая каждый вдох как лезвие по горлу. Ее вещи – несколько аккуратных чемоданов с одеждой, коробка с профессиональной литературой и ноутбук в жестком кейсе – стояли неестественно яркими стопками у глухой стены. Они выглядели чуждым, живым пятном в этом мертвом пространстве. Сама комната была воплощением аскезы, граничащей с патологией. Широкая функциональная кровать с металлическим каркасом. Простой, лишенный ящиков металлический стол, словно вынесенный из казармы. Один стул с жестким сиденьем. Шкаф-купе с глухими дверцами. Ничего лишнего. Ничего теплого. Даже намека на личную историю: ни одной фотографии, безделушки, книги вне служебного обихода. Только функциональность и безжалостный порядок. Это была не комната, а камера для содержания опасного элемента. Его камера. Барнс вошел беззвучно, как тень. Тяжелые ботинки не издали ни звука на голом напольном покрытии. Он прошел мимо нее, не удостоив взглядом, как мимо неодушевленного предмета мебели. Движения мужчины были экономичными, выверенными до миллиметра. Джеймс подошел к кровати. Резким, привычным движением сорвал казенное серое белье – грубый хлопок, выстиранный до безликости. Из шкафа же он достал свежее. Белоснежное, мягкое на вид, с едва заметной тонкой, голубой полоской по краю. Наталья мысленно отметила этот диссонанс: роскошь для нее, аскетизм для себя. Он перестелил кровать с солдатской, почти маниакальной точностью: углы под 90 градусов, складки безупречны, поверхность натянута как барабан. Потом он взял свой комплект – стандартный, тонкий, армейский матрас в брезентовом чехле, такую же тонкую, плоскую подушку и серое шерстяное одеяло армейского образца. Без колебаний разложил их на полу, в углу, подальше от окна (уязвимость) и двери (угроза), в самом защищенном месте комнаты, где стены сходились, образуя ложное ощущение укрытия. Место для солдата. Место для оружия, а не для человека. Джеймс развернулся, его плечи были напряжены до предела, мускулы на спине и шее вырисовывались под темной футболкой, как стальные тросы. Взгляд был устремлен в пустоту перед собой, сквозь стены, сквозь время, в какую-то внутреннюю бездну. Барнс направился к двери в ванную, намеренно игнорируя ее присутствие, отрицая его всем своим существом. Наталья наблюдала за этим ритуалом самоуничижения, за этим театром показного безразличия. Годы наработанного профессионального спокойствия, стальные заслоны аналитического ума, сдерживавшие океан ее собственных демонов и чужой боли, – все это испарилось в одно мгновение. Волна гнева – жгучего, смешанного с обидой за его унижение, за унижение ее как женщины, как профессионала, которого он считал никчемным, и с отчаянием от невозможности достучаться, – накрыла Азовскую с головой. Что-то внутри, месяцами копившееся, взорвалось. Наталья вскочила, как пружина. Два быстрых шага – и она перегородила ему путь к ванной. Ее пальцы вцепились в холодный титан его левой руки чуть выше запястья. Металл отдавал смертельным холодом. Она почувствовала легкий, почти неощутимый гул скрытых механизмов. С силой, которую дала чистая адреналиновая ярость, она дернула его к себе. – «Ну же, Папочка!» – ее голос сорвался, звучал едко, на самой грани истерики, но в нем бушевали вызов, и странная, изматывающая боль, накопившаяся за месяцы этого кошмара, усталость. Она видела, как его глаза, до этого смотревшие сквозь, резко сфокусировались на ее лице. В них вспыхнуло что-то опасное. Но она не отступила. —«Раз уж я здесь, по твоему требованию, не стоит строить из себя джентльмена!» —Наталья знала, как он ненавидит эту вынужденную близость, навязанную Фьюри. — «Ты же был ловеласом в сороковых, Баки Барнс!» – она бросила его "старое" имя, как обвинение. – «Целый букет подружек! Бабник! А теперь ложишься на пол?» —Она знала. Знала из отчетов его лечащего врача, из наблюдений, из украдкой подслушанных за завтраком разговоров Стива и Сэма. Знала про кошмары, от которых он вскакивал с диким криком, про холодный пот, про невозможность расслабиться в мягкой постели, которая казалась ловушкой. Знала, что пол – это его зона контроля. — «Давай!» – она сделала шаг вперед, ее лицо было в сантиметрах от его. Женщина чувствовала исходящее от него напряжение. – «Я не против! Не притворяйся! Я здесь не для ханжества!» Неловким движением, почти разрывая ткань, она стащила с себя свое темно-синее платье через голову и швырнула ему в лицо. Ткань хлопнула по его щеке и груди, прежде скрыть половину его лица, повиснув на голове мужчины. Наталья стояла перед ним в одном лишь шифоновом белье цвета слоновой кости – дорогом, подчеркивающем каждую линию ее тела. Дрожала от ярости и чего-то еще – острого? Или темного, запретного возбуждения, рожденного этой схваткой? Округлые, женственные формы, бледная, почти фарфоровая кожа груди и плеч, мягкий живот – все было обнажено перед его ледяным, непроницаемым взглядом. Наталья смотрела ему прямо в глаза ожидая ответной ярости, презрения, чего угодно. Пусть видит. Пусть видит, что я не кукла. Не его жертва. Барнс обмер. Дыхание на мгновение прервалось. В глазах отразилось нечто неконтролируемое, первобытное – Голод хищника, учуявшего добычу. Взгляд задержался на ее шее, прошелся по груди, бедрам – быстрый, оценивающий. Наталья почувствовала, как по ее коже поползли мурашки, точно не от холода. В комнате повисло напряженное молчание. Потом он резко, почти судорожно выдохнул. Глаза снова стали пустыми, но в них теперь плавала тень чего-то тяжелого – усталости? Отвращения? К ней? К себе? Он поднял руку, правую, живую, и снял с головы и плеч ее платье, как снимают ненужную тряпку. Не глядя, бросил его обратно к ее ногам. Шагнул вперед. К двери ванной. Сорвал с крючка большое банное полотенце из грубого вафельного хлопка – стандартное, безликое. Шагнул обратно к ней. Движения автоматические, лишенные какой-либо страсти или даже раздражения. Как будто он выполнял рутинную процедуру. Барнс закутал Азовскую в это жесткое полотенце с плеч до бедер, не глядя в глаза, его пальцы лишь мимолетно коснулись ее кожи у ключиц. Запахло стиральным порошком. Он подтянул края полотенца спереди, делая некое подобие кокона. Его действия были неумолимыми, но не грубыми. Как будто он перевязывает раненого на поле боя, которого нужно просто привести в чувство, не вникая. – «Успокойся, Наташа.» – Голос был хриплым, надтреснутым, как будто он давно не пользовался им для нормальной речи. Именно так, Наташей, он назвал ее впервые. Имя прозвучало неожиданно мягко, но с бесконечной усталостью и каким-то странным оттенком – почти родным? Или просто привычка к русскому звучанию? – «Не будь идиоткой.» – Он не смотрел на нее, взгляд был прикован к точке где-то за ее плечом. – «Я принесу чай.» – Мужчина повернулся, отсекая ее. – «Ты замерзла.» Джеймс отошел на крошечную кухоньку, отгороженную от основной комнаты узкой барной стойкой. Наталья осталась стоять посреди комнаты, закутанная в грубое, колючее полотенце. Дрожь охватила ее с новой силой, но теперь это была не ярость. Леденящий стыд. Стыд за свою истерику, за свою наготу, выставленную как оружие, которое он просто... проигнорировал. Заплакала? Нет. Слезы были бы слишком человечными. Она чувствовала себя униженной, оголенной не физически, а эмоционально. Он увидел ее срыв, ее слабость, ее отчаянную попытку спровоцировать хоть что-то, кроме ледяной стены. И он... завернул ее в полотенце. Как буйного пациента в смирительную рубашку. Тишину разорвал невероятно громкий звук: скрежет-звон металлической ручки крана, затем шипение воды, ударяющей по металлу дна чайника. Стук, что чайник поставили на плиту. Еще один металлический лязг – крышка. Потом щелчок конфорки. И наконец – низкое, нарастающее гудение закипающей воды. Каждый звук был как удар молотка по наковальне в абсолютной тишине его аскетичной тюрьмы и ее оглушенного сознания. Она стояла, завернутая в серое грубое полотенце, слушая, как Зимний Солдат готовит ей чай.