II Наполеоновский Акт: Хворь головного мозга
27 июля 2025 г., 15:07
Не было времени на объяснения тому, почему «Франсуа» пришёл во дворец в довольно странном наряде, который не отыскаешь даже среди наполеоновской гвардии в полевом лазарете британского лагеря. Известная всем королевская французская лилия украшала края его безрукавного камзола. Удивляло сочетание узких рейтузов с массивными сапогами, идеально подходящие для солдата на поле боя, нежели для Франсуа. Точно узнать не получится, что именно удивляло лекаря, что не стыдился своих эмоций перед Самодержцем. Это смущало больше, чем его поведение, из-за которого лекарь уже сам пожелал отсесть подальше от буйного пациента. Осмотреть его голову оказалось задачей, которую самому Филесу Милетскому решить не было под силу. Если бы учёный посвятил всю жизнь тому, чтобы найти к этому формулу, то, быть может, не было бы сегодня такой науки как математика. Слишком грубый Франсуа, к которому врачу труднее подобрать нужную формулу.
Тёплая ванная, предназначенная для отдыха, не была способна одурманить Франсиса. Его тело, мечтающее о чистейшей воде на свете в чугунной ванне после нескольких месяцев войны, не смогло обрести покой, пока голова гудит об опасности. Франсис не верит в британское гостеприимство, далеко не в случае персоны французского Самодержца. Прекрасные условия для того же Франсуа, что пришёл на эту землю как крысиный шпион. Его брат готов был поспорить на своего драгоценного коня, что Британия, организовывая стол переговоров после очередной победы Франции, лишил бы Франсиса даже стула. Чем же ему угодил Франсуа, что схож с братом как два изогнутых лепестка королевской лилии на их общем гербе? Разнится ли их гордыня, что оставляет раздражающие ожоги на теле других Самодержцев? Их язык так ядовит, что братья порой сами друг друга не способны до конца стерпеть. Надменный голос в их речи сохранён, способный помочь слепцу убедиться в том, какая хищная змея вокруг него ползёт и брызгает ядом прямо в шею. Представь себя Франсис на месте своего собеседника, то покинул бы не только помещение, а сразу подался бы прочь из города, где гуляет француз. Это заставляет Французскую Империю оставаться непоколебимым перед лицемерием окружающих его слуг и стражи, что ведут себя слишком уж терпеливо как для человека.
Но мужчину, закончившего ванные процедуры, не ждала его старая одежда. Доверенное чутьё тревожило его: поставь братьев вместе, их можно было различить по рельефам их тел. Франсуа, всё время склоняющийся к разговорчивой дипломатии и красноречивым выступлением на доверчивой публике, обладал меньшей мужественностью. Лицо его обладало чертами, позволяющими втереться в доверие человека как настоящий ангел, не способный опуститься до лжи, а в глазах Самодержца стать не хуже очаровательной женщины с бокалом вина. Мужскую натуру напрочь закрашивала его мягкость, в которой глазу сперва не разглядеть хитрость, дарованную то ли неряшливостью Господа, то ли щедростью Дьявола.
Франсис был намного твёрже, хотя некая детскость в его лице порой проскакивала в радостный момент. Не приносит ему большее счастье, когда перед ним горделивый враг ставит свою кривую подпись и признаёт его завоевания. Не менее сладким на устах становится то, как ему без лишнего кровопролития удаётся расположить к себе новых союзников или усмирить тех, кому легче шпагой проткнуть сердце. В те моменты Франсис напоминает своего брата, у которого он учился старательнее мальчишки приходской школы. И если Британии приходилось вести с Франсуа беседу, то не нашёл бы великой разницы между излогами братьев. Если же британцу пришлось бы согрешить перед Господом и терпеть двух французов в одном помещении, то внешне уж точно различил бы их с первой же секунды.
Правда, Франсис стал более схожим с братом, когда отрастил волосы. Это произошло не по его воле, когда он полностью отдался генеральскому азарту и позабыл, что светлые локоны скоро коснуться его плеч. Такую моду любил Франсуа, что лишь при одном желании иметь лошадиную гриву мог позволить волосам доставать хоть подола своих ног. Тогда бы Франсис подарил бы ему платье, сшитое хоть из ниток золота, но ради неудержимого желания позабавиться с реакции брата. Но такого не будет, ибо верен тот своему мужскому началу, позволяя волосам достать до плеч, но не позволяя спуститься по ним. Скорее всего, именно такая причёска заставила всех во дворце поверить, что перед ними оказался Франсуа.
В светлых покоях, которым было достаточно света луны, освободившуюся от тёмных туч, француза ожидала ночная рубашка. На миниатюрном Франсуа она была бы как раз, а для Франсиса — льняной бронёй, что не даст полностью расслабиться. Он не видел в этом какой-либо помехи, ибо это поможет ему держать ухо на остри своего кинжала… который следует ещё раздобыть. Скорее холодное лезвие в руках поможет ему уснуть, нежели райское наслаждение на мягком ложе, в котором можно затеряться среди пары одеял и нескольких подушек, как в светлых облаках.
Голову не покидает безумие, но сам Франсис не считает, что здравый рассудок покинул тело. Скорее мир лишён всякой логики, нежели он позволил загадочной хвори обмануть его взор и слух. Он не прикоснулся к новому одеянию, пока не попытал удачу найти что-нибудь достойное в шкафу. Не верится, что этот узкий костюм приходится не для худощавого юноши, что ростом превосходит половину французских генералов, но телом явно вышел не хуже прованской девы. Услышать бы такое Франсуа, что идеально подпадает под этот портрет, то за «прованскую деву» его брат не выходил бы за границы той провинции. Но сперва Франсис тысячу раз проклянёт своего брата за дурную мужскую моду, в которую тело смелого полководца не может влезть, чтобы ткань не сжимала все его выступающие от гнева вены. Ткань словно из шкуры змеи, что не лишает попытку задушить свою жертву. Если бы Франсуа в действительности мучают голоданием, то было бы лучше узнать об этом в темнице, чем судить по его собственным покоям. Пленнику выдали покои, если не целый дворец, и в этом причина конфуза Франсиса.
Шкаф казался нескончаемым, где, быть может, нарядов больше, чем в самом гардеробе Империи. Они не так изящны и ярки, явно чтобы не привлекать лишнее внимание, где даже птички могут вскоре кому-то на ухо напеть запретное. Но красоты не лишены, где золотые нити камзола ценнее сотен украшений Жозефины, а фиолетовые ткани бархатного фрака выйдут дороже каждого кусочка земли на Праценских высотах. Но Франсис окажется непоседливым ненасытным рабом алчности, ибо такой красоты ему было мало, причём без метафор: камзол будет казаться девичьим корсетом, пышное жабо станет же корсетом для шеи, пока волелюбную грудь давит рубашка. И это не говоря про то, что Франсис при первой попытке натянуть на себя панталоны услышал противный крик трещащей по швам ткани.
— Merde, — тихое лихое слово будет звучат чаще из его уст, чем утренние молитвы прихожан в Нотр-Дам-де-Пари.
С надутой мордой пришлось надеть ночную рубашку, чувствуя себя слабее девственника, что в жизни шпаги не держал. Да что там лезвие рыцарей — кухонный нож дрожащей рукой с маминой кухни еле поднимет. Тем не менее, его дух горит, ибо брата его здесь нет, но именно здесь его место. Франсуа пленён, но этому удивляется императорская гвардия. Он пропал с глаз Британии… теперь оказался в поле его зрения. Но это не настоящий Франсуа с искусным языком, которому даже самая дорогая куртизанка Венеции позавидует. Рука француза крепко сжимала ружье, когда ожидала вестей с мыса Трафальгар. Тогда увидеть лицо Британии было самым сладким желанием, но увидеть его в таком одеянии — вскоре побояться со стыдом взглянуть даже на Наполеона. Но, будь на месте Франсиса его меньший брат, чьи века равны, то французы сами ломали голову над тем, что случилось с доброй Империей.
Но одному Империя благодарен брату, что считает аккуратность своей правой рукой. Кинжал был найден в самом очевидном для Франсуа месте: воткнутый в давно сломанную древесину, что держала райско мягкий матрас. Быть может, с такими-то нежными формами тела, для которых стоит, наверное, ни один шкаф во дворце, можно почувствовать себя отдыхающим ангелом среди небес. А вот Франсис готов был развеять уголок этого облака над своим весом, но не видел проблемы в том, что в нём сохранилось много чего хорошего. Хитро спрятанный нож он решил не трогать, ибо сам имеет привычку прятать оружие таким простым, но менее догадливым способом.
Но что делать дальше? Франсуа по-прежнему в опасности, вне зависимости от силы рук пленителей. Но «Франсуа», чью роль исполняет главный и единственный дублёр в обличии Франсиса, не выпустят из дворца после скверных новостей. Детская вера прислуг и стражи в истину, в чьей шкуре скрылось хитрое двуличие, спасло Империю от худшей участи, чем была у Республики. Но и о ней ведомо мало, хоть всё вокруг кричит о том, что обустроился тот не скромнее герцога. Не поверит Франсис в великодушие и божественную щедрость Британии, который, скрыв француза от всего живого в мире, может без притворства и коварных мыслей укрывать его в такой роскоши; слуги не находят во французской персоне себе потеху, отзываясь о нём с неприкрытым восхищением, а на языке стражника отсутствует острота британского патриота.
— Tout le monde est devenu fou, — выпустил пар Французская Империя, желая чуть ли не выдавить свои же глаза. — Ou peut-être que Dieu lui-même est devenu fou lorsqu'il a choisi ma fortune.
В дверь постучали. Франсис сразу же присел, держа руку близко к ручке кинжала.
— Mon Seigneur Absolu, que Dieu vous garde en bonne santé! J'ai apporté la teinture de miel sur l'insistance du guérisseur.
От такого титула было приятно даже Франсису, что позавидовал бы такой красноречивости слуги, в которых явно была горячая французская кровь.
— Entrez.
Вошёл мужчина, о размерах одежды которой как раз мечтал Франсис. Спина стройнее за солдатскую стойку, на широких плечах плотно прилегает жилет, а ноги свободно передвигаются в удобных панталонах. Погубит же когда-то Империю зависть, но от зависти к низшему человеку, что даже не дослужился до офицерского звания, будет ему позором. Но вот лицо… такое бы Самодержец не пожелал бы иметь. Этот человек не меняет свой стиль с последней живой встречи с Франсисом, когда отправлялся следом с Франсуа в Ла-Манш. Коротка бородка его красит, словно Апполон наделил своим юношеским изяществом, не поскупившись на красоту каштановых волнистых волос.
Жюльен Делакруа.
— Mon Seigneur, pourquoi n’êtes-vous point encore au lit? Le médecin a pourtant dit que vos bottes regorgeaient d’eau. Il serait sage de tenir le froid à distance, avant qu’il ne trouble votre santé.
Значит, благородный Жюльен, заметившийся в камердинеры самого Франсуа, не знает различия между близнецами. Не дивно, ибо Франсис видал его из тени, но запечатлел в памяти на долгие годы. Его тело такое же мужественное, хоть в нём больше мягкости, прямо как в его голосе и в движении рук, что несут в себе шерстяной плед.
— Vous nous étonnez à chaque instant, Monseigneur. Croyez-le, à peine le messager eut-il reposé ses jambes fourbues du voyage avec la nouvelle de l’attaque contre votre équipage, que vous étiez déjà là, surgissant du cœur de l’orage.
Какое удивительное совпадение, чьё явление сам Протей не смог бы предугадать. Не хватит его света, который пролился бы на всю эту несуразицу. Не станет Франсис лишать себя шанса узнать, что происходит за Ла-Маншем, несмотря на то, что голова кипит как куриный бульон.
— Oui, Julien, — Империя старался придать своему хриплому голосу большей мелодичности. Если птичье пение в голосе было с самого рождения Франсуа, то из Франсиса он казался девственным свистом детёныша орла. И то, когда тело игриво, а не когда рука в любой момент готова ухватиться за рукоять кинжала. — Il y avait longtemps que je ne m’étais tant diverti.
— Ha, comme toujours, vous trouvez matière à rire pour éclairer notre frayeur au cœur de la nuit, — слова мужчины ясно дают Империи понять, что тот описывает его брата. — Tandis que votre vaillant frère ne laisse point un seul jour de répit à l’Europe, vous, Mon Seigneur, trouvez une manière toute à vous de conquérir nos âmes.
— Heh, — окинул того свысока Франсис и одарил лёгкой ухмылкой, что можно принять за похвалу. — Bientôt, vous verrez comment une nouvelle audace de l’Autriche effacera jusqu’au nom des Habsbourg à Vienne. Ce parvenu est trop fier ; son orgueil l’aveugle. Une erreur de plus, et qui sait combien… de patience il restera à mon frère.
— Bien sûr, vous avez souvent évoqué son incontinence.
— Ahem, son quoi?
— Son peu de patience, Mon Seigneur, qui pourrait bien le mener lui-même à la faute. Que le démon de la colère s’empare de lui, et l’ange de la fortune s’en ira bénir un autre. La patience est une vertu des forts.
— Mmh… oui, bien entendu. Que pourrait-il en être autrement…
Неловко вышло.
— Ahem… Donc, Julien… Je souhaite rester seul avec mes pensées. Que personne ne vienne me déranger cette nuit. Quelles que soient les nouvelles…
— Mon Seigneur, Vous savez bien qu’aucun murmure ne saurait échapper à Votre oreille.
— Oui… Bien joué, Julien.
Уснёт ли хотя бы на пару часов Франсин? Абсурд, достойный медной монеты для местного шута, но французу хватает живого цирка перед глазами. И то, он в нём повторно не пожелал бы оказаться.
***
Королевский дворец. Прекрасный сон архитектора готической моды, что устрашает внешних врагов и заставляет покорно склонить головы местный люд перед величием Самодержцев, что живут вблизи самого сердца столицы. Ограждены они огромной усадьбой, которая охраняется наилучшими солдатами всей Империи. В этих громадных стенах дворца, сотворённого на усладу тёмным очам Англии, некогда отдыхал Британия. К сожалению, времена настали такие, что нельзя ни на миг сомкнуть свой глаз, чтобы позабыть о французской выскочке из самого Версаля. Лишь на шаг вблизи первой сокрушительной победы оказываются союз праведных монархов, как тут подкошенный Франсис делает шаг в сторону и, крепко держа свою палку, сбивает противника с ног. На земле он слишком хитёр, но в воде ему уж точно не равняться с тем, для кого любое море, любая буйная волна как послушный верный конь — Британия чувствует себя упрямее всех остальных европейцев, которые хоть по воде побегут, но прибудят в Лондон с новыми негодованиями. Не сможет британец промолчать: континентальная блокада усиливается, и пускай каждый океан во власти его флота, закрытые рынки принесут огромный удар по его экономике. Слишком велики затраты на внеконтинентальную торговлю, та в разы труднее, не позволяющая вольно разлечься на своём ложе. А ведь хочется, когда желанное блюдо на столе, но Франсис его всё время утаскивает за собой. Увидеть бы Великобритании на нём знакомый шёлк, чтобы хоть немного потешить свою гордыню. Но не станет новость о нападении на Франсуа слабее нового удара Франсиса по Австрии, который с минуты на минуту может оказаться в ближайшем английском порту. За ним невольно поспешит его братец, Пруссия, мешкаясь между двумя крайностями: потехой над честью старшего брата и страхом перед тем, что Французская Империя посчитает когда-то его за разменную монету среди славянских государств. Разве вера в то, что города вновь не ответят самодержскую власть за примером Варшавы, в особенности на его территории. Но об этих центральноевропейских проблемах Британия позабыл, когда к нему примчал раненый солдат с новостью о похищении Франсуа. Даже Дьявол побоялся бы присутствовать в минуту неудержимого гнева Самодержца. Да что там сын лукавый — самые храбрые ангелы Михаэля не вошли бы в те покои. Каждая минута кажется пройденной вечностью, после которой хочется вновь подозвать стражу и попытать весть о Франсуа. И объясним его гнев: никто, даже самый преданный отчизне патриот не смеет и пальцем касаться другого Самодержца, будь он самым злейшим недругом Империи. Не станет уважения к одному — следом за них рухнет вся покорность к любому из божественных посланников. — Проклятье… вновь они дали о себе знать, но и мысли не допустил бы, что именно патриоты решили выкрасть своего же Самодержца… Аргх, человеческая глупость! Была раньше для потехи, а теперь стала… воткнутым кинжалом в ложе, вот кем стала! Всё в стиле Франца… Громкие раздумья прервал слабый стук в дверь, что не желал нарушить покой Британии, но, наперекор этому желанию, заставил обратить внимание на ночного гостя. Но грубо назвать Шотландию гостем в собственной обители, которую разделяет с мужем и сыном. — Сын мой, что не покоит тебя ночью? — обратился к тому шотландец, поправляя на себе тёплую накидку на ночной рубашке. — Прошу прощения, я не хотел вас побеспокоить, — извинился тот, сделав несколько шагов к своему папе. Если выдался бы момент, чтобы пояснить всю разницу между «отцовством» и неким «паповством» в семьях Самодержцах, то трудно было вновь вернуться к рассказу сего абсурда. — Да хоть начнут с пушек стрелять, а твой отец и дальше продолжить видеть сладкие сны, — невольно закатил глаза Шотландия. — Лучше скажи, что за паника охватила дворцовую стражу. Не томи, скажи как есть. — Пап, — произнёс британец с усталостью, аккуратно положив руки тому на плечи и чутка нагнувшись к меньшему по росту. — Кто-то осмелился напасть на моих верных солдат. Командиры немедленно разберутся с этим, если хотят сохранить за собой честь и все мои дарения за достойную службу. Суетятся, чтобы хоть что-то да сохранить при себе. — О, убереги нас от такой беды, — ощутил тяжёлую печаль на своих веках Шотландия. — Я уж думал, что некто более важный попал под угрозу… — Разве это касалось непосредственно меня? Меня не беспокоят людской неосторожностью. — Кто знает, какие тайны остаются ночью… Ты ведь сам недавно приехал во дворец, словно только переночевать из вежливости ко мне решил. — Я не смогу ощутить покой, пока не закончу дела, и только этот незыблемый принцип позволил допустить такую грубость. — Не хочешь грубить – не груби, ничего потайного в этой правде нет. Разговор был прерван новым стуком, но более твёрдым, а после него не последовало бесцеремонного входа в покои без разрешения. Значит, не Англия. — Stay right where you are, — скомандовал Британия, когда перевёл строгий взгляд в сторону двери, но сразу же смягчил его, когда голова опустилась к близкому. — Ступайте отдыхать и не беспокойтесь, если Вам не стала интересна судьба почётного полковника. — Могу заверить тебя, что беспокоюсь я по более весомым поводам… но самой подводки к ним не нахожу. С этим загадочным слогом, сведённым к безобидной шутке, Шотландия покинул покои и дал пешему стражнику шанс на аудиенцию у Самодержца. — Where's François? — ничего в мире не было у Британии важнее ответа на этот вопрос. — The captain of the Inner Guard from the Eastern Estate has just arrived. He claims… His His Majesty has returned. He is now in his chambers, attended by a physician and a valet. — Returned? — удивился Самодержец. — He was attacked – one soldier has barely escaped with his life – and you tell me François has returned? — Shall I summon the captain — No… I will see him myself. Prepare my horse.***
Часы приближают свои стрелки к раннему утру. Недовольный взор устремился на подготовленный быстроходный корвет, над которым трудились лучшие датские моряки Копенгагена. Путь обещает быть премного коротким, ссылаясь на быстроту судна и обещаний о благоприятной погоде в Северном море. В течении четырёх дней до течений Темзы доберётся Его Сакральное Императорское Величество, Австрийская Империя, или же Австрия в довольном голосе Франсиса, что перемешивается с раздражающей кислинкой, как лимон на жаренной рыбе. — Eure Exzellenz, — поклонился перед Самодержцем один из старших моряков, стоя слегка в сторонке от сосредоточенного австрийца, что не мог свести взор от переливания тканей парусов. — Wir können in einer halben Stunde losfahren. Würden Sie gerne… — Ich möchte nicht, — отрезал тот, словно его голос был взмахом меча над летающим фруктом. — Mein einziger Wunsch ist, London möglichst rasch zu erreichen. Möge also Euer Mannschaft Kraft behalten – und ein günstiger Wind meine Absichten segnen. Sonst wird kein Frieden mehr herrschen auf Euren Meeren. Человеку пришлось подчиниться, напоследок поклонившись вновь и оставив Австрию наедине со своими мыслями. Они были томными, прямо как громовые тучи над нависающим Лондоном этой ночью, но гнев его был намного тише. Забавно, что эта война лишила его сил даже на эмоции. Морской бриз и море, где неспокойная вода может достаться его сапог, не придают ему сил — он словно позабыл о всей красоте мира, когда в его стране творится кошмар. Нет, это с ним творится кошмар. Не может наследник великой империи потерять честь не просто перед Францией, а и перед таким как Бавария. Опуститься перед собственными подданными, которым дали корону, во много раз больше их самодовольных голов. Франсис воплотил детские желания немецких земель за счёт короны Австрии, которую француз сам пожелал бы иметь в своих покоях как самый драгоценный трофей, но сейчас она не имеет ценности… чем корона того же Пруссии! Стоит подумать о кошмарах, как тут всплывает образ его меньшего брата, но с такой же гордыней, что не должна быть свойственна тому, кого в помёт императорской власти в немецких краях не разглядывают. — Побереги Господь меня его увидеть, — словно молитву прошептал Австрия, позволив тяжёлым векам прикрыть его светлые голубые очи. — Не про меня ли ты случаем? О нет. Голос принадлежит тому тёмному образу… Австриец резко обернулся, сперва даже не увидев тень персоны около себя. Догоняла она по росту, свыше всякого человека в Европе, но всё равно была ниже, словно вот-вот догонит, но явно не сейчас. Фонари вдали очертили его тело, что в разы больше за обычное людское, не способное хранить в себе силу лучших солдат своей страны. Лишена она ярких оттенков… но белая нить его выдаёт и даёт волю кулакам австрийца сжаться, рвя ногтями свои перчатки. — На коим демоне ты сюда прилетел? — стоял на ровном месте Австрия, терзая своим гневом в глазах названного гостя. — Не приписывай меня в богохульники, — приложил руку на сердце Пруссия, снимая с себя кивер цветом чёрного мундира, не отличающийся от цвета флага своего, в который облачён с детства. Он осветил единственную белую полосу, на которой сверкали некогда тусклые серые очи. — Мой любимый брат, как же я могу бросить тебя в минуту горя? — Не притворствуй, — неожиданно двинулся в сторону брата Австрия, приблизив свою пылающую злобу. — Желал бы мне покоя, не явился предо мной в такой час. — Австрия, — голос звучал сладко, с нескрываемой гордостью перед слабым отражением в чужих, но в то же время родных глазах. — Что бы между нами не было, сколько бы боли мы друг другу не причинили своей братской ревностью и гонитвой за отцовским одобрением, забудь на этот миг все обиды. — Только если корону потеряю, тогда некому будет держать на тебя обиду, — австриец решился вступить в диалог. — Хоть не лишу я свой язык едкости, не посмею тебе пожелать божью кару – уж слишком ты мне дорог, брат мой. — Чего хочешь от меня? Не желаю подолгу пустословить с тобой. — Многого не попросишь, но, думаю, ты позволишь мне вступить на сей корабль и прибыть в Лондон. Не прими за грубость, но ты развязал Франции руки, которые посягнут даже на жалкую деревушку в холодных краях дикой Сибири. Сегодня ты, а завтра уже я. И даже если… корона отца окажется на мне, не готов я в эту минуту нести огромную тягу. — Что? Брат, у тебя горячка? — удивился австриец. — Я тронут комплиментом, но эта горечь не от крепкого пива, а от абсурда, случившегося при Ваграме. Брат… Францией поражён и я. Думаешь, что вот-вот упадёт из-за сломанной ноги, а он поднимается, обманув всех нас опять. Если мы настолько слепы сейчас… могу ли я, столь слабый претендент, с гордостью нести эту корону? Да и забрать лично от тебя будет правильнее, нежели получить как поддачку от французов. — Как глупы твои мечты. — Не мечты, а лишь детская мысль. Но слишком много всего детского я наблюдаю, что сбывается у Франсиса. Только представь: Франция правит Европой… Не назову его дураком, когда отцовские годы прервал именно Франсис, а не наше время. — Нахваливаешь его прямо как Бавария, но вижу в тебе я огонь злобы к тому французу… И ведь знаком он мне — каждый день вижу его в зеркале, что вдребезги разбиваю. Лишь из-за этого отдаю тебе часть веры своей и позволяю стоять передо мной, а не плавать среди рыб. — Рад, что одарён твоим великодушием хоть на этот миг, — Пруссия обошёл брата, оглядывая подготовленный корабль. — Что же, как скоро мы ощутим морскую болезнь? — С первым рассветом, что появится из-за облаков, — обернулся к тому Австрия. — Три долгих дня придется мне терпеть тебя… огромная цена, которую ты веками должен будешь оплачивать. — Запиши это на имя Франции.
