Абсолютное ничего

Любое ощущение в теле имеет потенциал превратиться в полное отсутствие чего-либо. Нервные окончания, вероятно, сходят с ума, ошпаренные и покалеченные, и с этого момента наступает абсолютное ничего. Звенящая пустота, полное подавление любой чувствительности, и в этом захлестнувшем забвении внезапно слишком легко получается сделать вдох. Кислород всасывается сквозь стиснутые зубы, наполняя легкие до максимума, затем вырывается наружу с шипением. Морозный воздух повторяет этот цикл вновь и вновь, возвращаясь с паром и зловонием, похожим на запах прогорклого масла. Этот запах был бы заметен для человека, если бы не утонул в железной вони крови. Кровь, разлитая по снегу, потемнела и кристаллизовалась, но ее запах – боги, этот запах – топит все остальное. Глубокая рана на сосне сочится смоляным ароматом, снег и мороз полыхают свежестью, горький вкус горящей древесины где-то далеко – и здесь, прямо здесь – кровь, кровь, кровь. Медленное, спящее биение под землей – совсем маленькие сердечки, качающие кровь; быстрые толчки внутри легких тел, парящих над головой. Нет, не здесь. Вот оно – замёрзшая плоть, лежащая в нескольких метрах. Это оторванная по плечо рука. Синие пальцы сжимают рукоять катаны. Белое переплетение тсукамаки пропитано кровью от размозжённого пальца, бордово-желтая гарда выгнута наружу, синее лезвие холодной вспышкой ловит отражение луны. Кровь заливает рельеф кандзи: «убивать демонов». Решения и мысли – не то – легкое тело само швыряет себя к оторванной по плечо руке. Лезвие издает жалобный звякающий звук и последний раз поднимается в воздух, все еще сжатое окоченевшими покалеченными пальцами. Волокна ткани тяжело трещат под зубами, неохотно разрываясь и подпуская к коже, и дальше только промерзшая кровь, ледяное мясо и хруст кости. Жадное чавканье, перемежаемое всхлипами, еще сильнее будоражит напуганную ворону, кружащую над деревьями. Кандзабуро опасливо опускается на голую ветку и, смотря на страшную картину внизу, сипло гаркает. – Помощь в пути! Сюда направляется Хашира Ветра! В руках – руках? – не остается плоти. Под когтями забилось мясо и его можно оттуда вытащить, но это всё, нет, нет, это всё, что можно съесть сейчас? Челюсть болезненно щелкает и тут же опускается на темные лужи, загребая снег и остатки крови в голодный рот. Дрожь проходит от пяток до макушки, поднимая темные волосы дыбом на затылке. Ужасно больно внутри, в сухой глотке жжет что-то мучительное и незнакомое, но при этом пугающе понятное. В голове снова и снова дребезжит одна мысль – нужно найти тело. Не маленькие тельца пищух или землероек, пульсирующих из-под земли, не старое и жилистое тело сидящей над головой вороны. Нужны ноги, мягкий наполненный живот и натянутая на мышцы кожа. Нужны слабые и теплые руки… Руки? Руки… Это руки? Дрожащие пальцы взмывают ближе к носу. Холодные, белые руки с грубой кожей. На ладони правой руки мозоли толще и чаще, и… это все так знакомо. Что-то, что было так давно, где-то далеко под мягкой и заполняющей все подушкой в голове – что было до голода? До него что-то было? Эти руки?

***

– Сорай, ты можешь быстрее! Рявкающий хриплый голос хлестнул по пролетающим деревьям вместе с порывом воздуха, устремляемым за охотником. Мягкие хлопья снега гипнотически неподвижной завесой планируют в воздухе, чтобы на несколько секунд разорваться и закружиться вокруг вспотевшего тела, а потом продолжить свой меланхоличный ход. В голове пульсирует мысль о бессвязном объявлении, донесенном до ушей Шинадзугавы около десяти минут назад. Северо-запад, окрестности села Асука уезда Такаити. Гию Томиока и – кажется – безнадежный бой с – вероятно – одной из лун. Что-то о тяжелом ранении и необходимости подкрепления прямо сейчас, где-то в темноте и холоде соснового леса. Мышцы ног могли бы кипеть от боли, вызванной быстрым движением по вязкому снегу, но на самом деле горящие головешки сейчас обжигают одно место, самое защищенное и сильное, натренированное до возможного максимума. Хашира Ветра хотел бы выплюнуть этот огонь из легких, чтобы он перестал мучать все нутро тревожными спазмами. Кажется, такие вещи не решаются дыхательными техниками, ставшими естественной частью каждого его дня с детства. О, это другое, это знакомое нечто, жгущее так редко, но так мучительно, что лучше бы была возможность выдрать органы и остудить их на морозе, пока они не вернутся к своей нормальной функциональности и не научатся дышать заново. Это тревога и боль, страх, крутящий кишки и испепеляющий легкие. Откуда столько чувств сейчас? Почему нет ощущения предвкушения схватки, нет заводящей и щекотливой злости, почесывающей мышцы и голову? Почему вместо этих нормальных эмоций Шинадзугаву швыряет по раскаленной сковородке? Густая темнота между деревьями раскрывается с каждым скачком вперед, каждую секунду угрожая расступиться перед страшной сценой. Откуда так много «если» в голове? Годы самодисциплины и безусловных, уверенных побед не оставили места для шипящего и скручивающего «если». Годами Шинадзугава не позволял «если» подступаться к своим мозгам. О каких вообще «если» речь, когда самое страшное в его жизни уже случилось? Будто занесенное лезвие опаляет кожу над шеей, готовое опуститься в любой момент, и ледяной ужас перед этой секундой на весах расположен ровно напротив желания получить исход. Этот полет среди деревьев на нечеловеческой скорости, свистящей в ушах, продолжается невыносимо долго, и с каждым прыжком съеденная днем соба грозит вылиться наружу. Почему Шинадзугаве Санеми так не все равно, что он готов упасть на колени и блевать посреди леса от страха вместо того, чтобы с греющим предвкушением убийства бежать на помощь другому охотнику? Какая сраная, уродливая слабость! Когда эта плесень успела прорасти в его голове?

***

Пальцы теперь носят на себе окровавленные когти. Определенно это что-то менее знакомое, они здесь словно… Недавно? Они казались такими правильными, пока рвали плоть и ткань на оторванной конечности, но теперь стали такими лишними. Руки тянутся к ремню на талии и к висящим на нем пустым ножнам. Эта вещь мешает. Когтистые пальцы не без труда хватают ножны и вытаскивают их из-за пояса таким издалека знакомым ощущением, что это почти вызывает вспышку чего-то, похожего на дежавю. Движение, начавшееся с раздраженного желания избавиться от помехи, перерастает во что-то более осмысленное и аккуратное. Когтистая рука укладывает ножны на снег рядом с покореженным клинком. С ним что-то не так. И что-то не так с одной из собственных рук; она обнажена, в отличие от второй. Левая ладонь стремится к правому плечу, чтобы нащупать там ошметки разорванной черной ткани. Думать об этом всем так сложно, так же мучительно, как пытаться разглядеть что-то между плотной завесой снегопада, но, кажется, это легче, чем сосредотачиваться на пульсирующей сухости в глотке. Это погружает в какое-то астеничное состояние, близкое к забвению – вглядываться в далекие образы, медленно ощупывая себя неуклюжими когтистыми руками. Луна выныривает из-за облаков и мягко освещает окружение, в этот момент глаза различают ошмётки зелено-желтой ткани, свисающие с плеча. Вспышка чего-то до жути болезненного ударяет в грудь. Не голод, это ушат ледяной воды, выплеснутый прямо в легкие. Сабито. Цутако. Два слова жгут голову изнутри. Что это такое? Почему от них так больно? Избавиться от боли, вышвырнуть ее прочь, когти рвут изношенную ткань, сдирая ее с плеч, руки втаптывают тряпку в снег, а ноги относят на несколько метров в сторону. Ворона напугано взмывает с веток и скрывается в темноте. На вытоптанном окровавленном снежном полотне лежат странные вещи, знакомые до какой-то невыносимой боли. Ножны, катана, цветная ткань. Ножны, катана, цветная ткань. Ножны, катана, бордовый, зеленый, желтый, оранжевый. Синий, белый, бордовый, зеленый, желтый… Металл, кожа, ткань с сильным человеческим запахом. Это выжжено в мозгу, эти вещи лежат на снегу? на деревянных старых досках в темной теплой комнате. Запах благовоний. Молитвы о ком-то. Эти образы не цельны. Еще одно резкое движение и слева, снизу что-то вспыхивает – в снегу у ладоней лежит что-то. Свет – что-то, что пугает до самого нутра. Металл – что-то, чего нужно бояться. Синие глаза замирают в отражении отломанного лезвия, наполовину утопленного в снегу. Это такое знакомое лицо. – Здесь! Под каркающий вскрик хвойные кулисы распахиваются так же внезапно, как Шинадзугава и ожидал. Никакие «если» не могли приготовить его к тому, как безмятежно выглядит пространство между деревьями. Он за секунду охватывает взглядом пятна крови, почти полностью занесенные снегом, припорошенное уродливое хаори и обломанную катану, лежащую в сугробе. Молниеносное движение сбоку, исчезающее в деревьях. Омерзительная тяжесть ощущаемого присутствия, поднимающая волосы на затылке. Справа и сверху. Ноздри существа шумно втягивают запах и его глаза тут же вращаются в сторону деревьев. Моментальное забвение накрывает колышущиеся образы – здесь кровь. Кровь, которой хочется в разы больше той, что была поглощена совсем недавно. Теплая, клокочущая, быстро разгоняемая по венам бьющимся сердцем. Приближается, прямо сюда, с такой безумной скоростью, пышущая силой и тяжелым железным запахом. Легкое тело, не спрашивая и не ожидая ни секунды, взлетает вверх, когтями цепляется за кору, чтобы с хрустом тут же оттолкнуться вниз, на белую голову человека, выбежавшего прямо сюда. Прямо куда нужно. Сталь свистит в воздухе чтобы через секунду с искрами и визгом встретить когти у шеи. Клокочущая ярость, бесконечное топливо ревет в голове и отвечает силой, чтобы через секунду от нее не осталось ни следа. Тело Шинадзугавы немеет до кончиков пальцев, опущенное под лед, куда-то в темную воду, где нет воздуха, где звуки приглушены и ощущаются слабыми импульсами, залитыми в уши. На расстоянии полуметра на мгновение зависает искаженное лицо. Этого короткого момента хватает, чтобы узнать, кому оно принадлежит. Невозможная мысль приходит сразу и запускает ледяные пальцы в волосы.

Двенадцать месяцев назад

– Томиока. Слабый свет дрожит в масляной лампе, стоящей у котацу. Тепло одеяла обнимает ноги. Шинадзугава, по привычке, сидит в позе агура, немного развалившись и расслабленно откинувшись на одну руку. Его собеседник сидит напротив, как всегда немного слишком собранный и сосредоточенный даже в неформальной обстановке, сохраняя строгую позу сэйзда. Он, не поднимая подбородка, одними глазами смотрит вверх, обращая внимание на своего соседа. Одно его колено под котацу касается колена Шинадзугавы – жест, совершенно неприемлемый между ними еще полгода назад. – У тебя опять это тупое выражение лица, – Шинадзугава не ждет ни секунды, получив внимание собеседника в виде молчаливого взгляда, – Не заставляй меня думать, что ты опять наткнулся на какую-то тупую мысль в своей голове. – Я думаю про чай. Спокойное, почти деловое выражение лица, с которым Томиока говорит очередную глупость, заставляет Шинадзугаву неровно хмыкнуть. – Лучше тебе не думать ничего лишнего про чай, который ты пьешь в этом доме. Тишина съедает половину минуты. – Как скажешь. Тишина съедает еще три или четыре минуты. В воздухе землянистый запах матчи и иногда тихие звуки стаканов, касающихся поверхности столешницы. – Ты самый говнистый собеседник из всех, кого я знаю. Скрипучий низкий голос режет тишину, но без злости; его владелец развязно вытягивается и зевает, хрустит шеей и только потом исподлобья смотрит на сидящего напротив мужчину. – Твой простой ум с таким трудом переносит тишину? Импульс раздражения слабо толкается в мозгу Шинадзугавы, вырывается легким подёргиванием века, но тут же затихает. – Да, Томиока, ты прав, тебе правда лучше не открывать рот. Легкая улыбка касается тонких губ. Самая глупая из возможных реакций. Как всегда щекотливо-раздражающая, как и все в этом холодном, напряженном человеке. Раздражающая, но больше не вызывающая приступов ярости. Когда все так изменилось? Вот опять; из-под бледных век и темных ресниц дрожат синие лужи. Раньше они казались несодержательными и тупыми, будто коровьи глаза, поддернутые неосознанной пленкой. Всегда смотрящие холодно и наполненные ощущением своего превосходства, которое, должно быть, застилало в этом тупом мозгу любые цели и рациональные мысли. Постоянное почесывание своего эго, должно быть, эта глупость цвела там с первого дня Гию Томиоки. Шинадзугава лелеял эти горящие злобой мысли с момента их встречи. Он хорошо помнил эти ледяные глаза, когда такой же юный мальчик покровительственно смотрел на него, Санеми Шинадзугаву, только что потерявшего последнего друга. Хашира Воды получил свою должность на два года раньше и, должно быть, упивался своим величием, глядя на истерически кричащего ровесника. И все-таки в этих лужах цвело что-то еще. Потребовалось время, чтобы сначала неосторожно предположить, потом задуматься еще раз, потом, не без сопротивления, принять эту правду хотя бы отчасти. Лужи иногда сочились каким-то неожиданным вниманием и интересом, несмотря на почти каменную физиономию. Выдавали что-то странное – вероятно то, что Томиока Гию слушает и, более того, хочет слышать. Однажды Шинадзугава едва успел уловить там что-то, неуверенно распознанное как нежность.

***

Ледяной синий цвет был задернут пленкой. Не пленкой, а дикой пеленой. Ошпаривающий, пьяный голод, подогреваемый кровью маречи. Шинадзугава видел такой взгляд сотни раз, но только один подобный приходил сейчас в визжащий от ужаса и боли мозг. Пожалуйста, только не опять это. Это происходит с ним опять. Клокочущий вой раздался над ухом, выдуваемый с грязным зловонием. В этом существе не было ничего похожего на того, кого Хашира Ветра мог знать. Белые ладони завершались пальцами с окровавленными когтями, над нормальными рядами зубов наросли клыки, тело было неестественно сильным и отвратительно пахло. Глаза были такими же пронзительно синими – и господи, почему именно этот цвет должен быть единственным в цветовой палитре мира Шинадзугавы? Этот безумный глубокий синий, свежий и поглощающий даже сейчас, окружающий дикие вытянутые зрачки? С мучительным усилием охотник пнул существо куда-то под дых, отбрасывая его на расстояние двух метров. Шинадзугава подавил желание посмотреть вниз, на обнаженную грудь, чтобы проверить, нет ли там прямо сейчас огромной дыры. Она так сильно болела, что этой боли почти не было, от нее просто белело в голове и немело по всему телу. Нескончаемая жгущая агония. Мужчина выставил вперед клинок и инстинктивно принял боевую стойку на онемевших ногах, на самом деле не замечая, как его тело само двигается. Двигается бесцельно и автоматически, потому что не имеет права не двигаться – но в голове звенящая пустота топит все звуки и мысли. Губы без спроса повторяют за телом. В этом существе, давящемся слюной от голода, нет ничего похожего, но оно так ужасающе знакомо. – Томиока..

Восемь месяцев назад

Раздвинутые сёдзи гостеприимно приглашают прохладный ветер раннего утра в помещение. Воздух после холодной ночи готовится быть согретым лучами весеннего солнца, но перед этим им хочется надышаться. – Ты можешь остаться до обеда. Если хочешь. Это могло бы быть чем-то вроде милосердного одолжения, но правда в том, что выгонять соратника на утреннюю прохладу сейчас будет действительно несправедливо. У них обоих была тяжелая ночь, наполненная демонической вонью и погоней. Потом, оказавшись под крышей своего поместья, Шинадзугава обнаружил в своей комнате сидящую у столика раздражающе прямую фигуру с темными растрепанными волосами. Получив привычный укол злобы куда-то в спину, мужчина приказал Томиоке убираться. Сразу после они провели час, вцепившись друг в друга в каком-то усталом отчаянии, подогреваемые то ли взаимной обидой, то ли желанием нормального физического контакта, не включающего животных визгов и разрезания гнилого мяса. – Да, спасибо. Томиока скрючился на футоне, ткнувшись лбом в теплую спину. Он шумно выдохнул через нос, закрывая спину и плечи одеялом. Пару минут комнату наполняли звенящие из сада птицы и мягкий шелест листьев. – Служители не ходят по этой стороне энгавы, верно? Немного напряженный вопрос дошел до адресата с опозданием, почти уснувший мужчина вздрогнул и частично обернулся, явно раздраженный внезапным началом диалога. – Конечно не ходят, Томиока. Ты всегда так бездарно используешь свой дневной запас слов. Он проворчал и натянул одеяло до шеи, дернув его из чужих холодных рук на себя. Глаза опять медленно закрылись, морщины на сморщенном лбу снова начали постепенно исчезать. – Хорошо. Утренняя тишина, наполненная свежестью и легкими трелями, опять стала опускаться на плечи. Две минуты она баюкала мужчин в своих лучистых руках. – Спасибо. Здесь всегда хорошо спится. – Господи, да что с тобой не так?! Шинадзугава резко сел, срывая одеяло вниз. Он уставился на Томиоку со злым взглядом, в котором, по правде говоря, было намного больше нытья. Томиока же в свою очередь приоткрыл один глаз с таким недовольным видом, будто реакция собеседника была самой глупой и неочевидной из возможных. – Если ты еще скажешь хотя бы одно сраное слово, я не посмотрю на то, какая это потрясающая редкость, и ты вылетишь отсюда с голой задницей. Закрой рот и спи, и будь благодарен за такую возможность! Синий глаз посмотрел из-под ресниц еще три секунды, видимый уголок рта выдал что-то, похожее на ухмылку. Веко опустилось, и на глазах разбуженного мужчины Томиока принял самый безмятежный и сонный вид за одно мгновение. – Тупой засранец. Шинадзугава с размаху шлепнулся на футон, опять агрессивно дергая на себя одеяло и отодвигаясь на самый край, подальше от холодных коленок, касающихся поясницы. Самой раздражающей вещью был тот факт, что как бы он ни хотел злиться, он не мог. Абсолютно непонятная реакция, пришедшая на замену многолетним приступам ярости при любом раздражителе. Весь этот бред – спокойные синие глаза, редкие хитрые улыбки и даже острые, откровенно хамские редкие ответы – это все теперь было каким-то поразительно… Терпимым? Шинадзугава устало выдохнул через нос, зажмурился и сложил руку на лоб, закрываясь от утреннего солнца. Это так бесило, все эти вещи стали такими обезоруживающими, а он даже не заметил и не успел вовремя вытравить их своей злобой. Он просто позволил этому упрямому, наглому говнюку заползти и прилепиться на задворках его сознания. Томиока не был текущим и свежим потоком воды, он был болотом, тинистым и вязким, тянущимся по рукам и ногам, утаскивающим куда-то в густую и нежную прохладу грязи и зарослей. Образы стали мутнеть и наполняться странными и абсурдными деталями и подробностями, смешиваться с событиями ушедшего дня и всех остальных позади… Томиока больше не говорил, мерно обдувая затылок Шинадзугавы теплым воздухом. Этот воздух был последним, что он почувствовал перед тем, как окончательно уснуть.

***

Ноздри раздуваются с неестественно громким шипением. Нужно сделать то, что приходилось делать тысячи раз. Кислород наполняет легкие, летит, разгоняемый кровью, охватывая все тело. Сердце бьется быстрее, разум чист и стабилен, ноги и руки дрожат от наполняющей их силы. Следующий этап полной концентрации дыхания. Шестая ката: Вихрь чёрного дыма. Тело не двигается. Кажется, все замирает, белые хлопья виснут в воздухе в виде какой-то сюрреалистичной декорации. Шинадзугава не сделал ни одного вдоха. Всем телом демон ощущает дребезжащую силу, сосредоточенную в теле напротив. Интуитивный, животный ужас охватывает его, подпитываемый блеском зеленеющего в лунном свете лезвия. Лезвие – опасность – шея? Нет, нет, оно не должно коснуться шеи, это осознание рывком поднимается откуда-то издалека. Рука быстро ложится на горло, инстинктивно закрывая его ладонью. Смерть, это смерть, если металл прорежет здесь; и это знание, кажется, было всегда высечено внутри: если лезвие отрежет голову от шеи, это станет концом. Разве это плохо? Разве это что-то неправильное? С глухим гулом кровь ревет в венах, и нос нетерпеливо втягивает этот запах. Слишком хороший, чтобы стоять на месте, тупо уставившись впереди себя. И все же ноги не двигаются. Две фигуры стоят во вновь наступившей мягкой глухоте заснеженного леса, завороженные чем-то непонятным и едва ощутимым. – Томиока?.. Голос сипит среди оглушительной тишины. Шинадзугаве нужно мгновение, чтобы понять, что это его голос – жалкий, едва слышный и полностью разбитый. Это опять случилось. Это опять случилось. Мысль гулко клокочет в голове, занимая все пространство пустой черепной коробки. Минуту назад все было так просто. Да, было тревожно, были все эти мысли и волнения о том, успеет ли Шинадзугава вовремя – все это было довольно мучительно. И все же в голове еще трепетала уверенность в том, что и теперь все будет в порядке. Хашира Воды справится, как справлялся сотни раз до этого, у него достаточно сил и опыта, чтобы сдерживать действительно опасных существ часами. По правде говоря, пока Шинадзугава прорывался сквозь завесу снега и хвои, его голову больше забивала... Растерянность? Он не мог поверить в то, как легко сильный и дисциплинированный разум был сбит с толку и напуган обычным сообщением, принесенным чужим касугайгарасу. Он не мог поверить, что за время, проведенное с Томиокой, что-то в нем глубоко привязалось к этому человеку. Он не мог поверить, что не заметил своей оплошности раньше. Эти трусливые мысли напрочь смылись потоком ледяного ужаса при виде изуродованного лица напротив. Зрелище было намного хуже того, что Шинадзугава мог вообразить себе, петляя по темному лесу. Он мог представить раненного воина, лежащего на снегу и сгребающего свои кишки дрожащими конечностями. Он мог представить даже разодранную плоть бывшего друга, пожираемую демоном, хотя и едва верил в такой исход; он не мог представить только то, что сверху на него рухнет тело, раньше несомненно бывшее телом Томиоки. Он не мог представить знакомые синие глаза, пышущие звериным голодом и отчаянием, не мог представить уродливые окровавленные руки и горький смрад, исходящий от того, что было его близким человеком. Он не мог представить, как сильно будут дрожать его собственные руки, сжимающие рукоять катаны – дрожать так сильно, как не дрожали много лет. То, что Санеми Шинадзугава видел перед собой, было, несомненно, худшим зрелищем из возможных.