Абсолютное ничего

Шесть месяцев назад

Внутри стен рёкана уже несколько часов висела густая тишина. Кажется, во всем здании бодрствовали только два человека, не привыкшие спать по ночам. Перемена обычного режима, вызванная особенностями миссии, смутила обоих, и теперь им приходилось неловко сидеть в тишине, скрючившись на дзабутонах у низкого столика. Это определенно была отвратительная компания для того, чтобы убить время. Томиока потянулся к остывшей пиале с сенчой, но затем просто оставил руку лежать на столе. Мужчина пару раз легонько толкнул чашку тонкими пальцами, бездумно уставившись куда-то мимо окружения. Он явно был не здесь и, возможно, даже не ощущал общего напряжения, опять утонув в себе. Шинадзугава нервно фыркнул – он был вынужден сидеть здесь в каком-то совершенно идиотском положении, не имея возможности остаться одному, но и без осязаемой компании. Томиока сейчас ощущался как зависший у его головы призрак, погружающий комнату в какое-то пограничное состояние одним своим присутствием. – Что с тобой случилось? Это было внезапно. Шинадзугава дернул головой в сторону запоздало очнувшегося собеседника, теперь смотрящего прямо на него. В синих глазах отчетливо читался интерес, а под ним, в тени, колыхалось что-то вроде опасения. – Чего? – Те, что у тебя на лице, – тонкие пальцы дернулись, будто собираясь указать на предмет обсуждения, но остались на месте, – Эти шрамы выглядят очень старыми. Шинадзугава на пару секунд тупо уставился на мужчину, а затем его лицо скривилось в мерзкую гримасу. Он, честно говоря, не мог поверить своим ушам. Нет, да, Томиока был отвратительным в общении и, кажется, всегда плохо понимал границы человеческих отношений, но это было слишком. В ушах зашумело от резко сжатых челюстей, зрение моментально заволокла темная дымка по сторонам, погрузив фигуру напротив в своеобразную виньетку. Следующий предмет в виньетке – белые костяшки, сжимающие воротник Томиоки и подтягивающие через столик его тупое лицо ближе, почти нос к носу. Пиалы зашатались и задребезжали, выплескивая чай. Синие глаза моментально стали ледяными, любое напоминание об интересе выветрилось оттуда, тонкие пальцы сжали руку оппонента в сильной хватке. – Ты, говняный урод… – Отпусти меня. Запястье Шинадзугавы начало гудеть от боли – холодная ладонь перекрыла кровообращение. Горячее дыхание, свистящее через зубы, обдуло черные пряди и ресницы Томиоки, пока он, не моргая, пусто и напряженно смотрел в широко распахнутые глаза. Его свободная рука начала понемногу заламывать шрамированные пальцы противника, отцепляя их от воротника. – Возьми себя в руки, Шинадзугава. Ты Хашира, а не рыночный пьяница. Шинадзугава в ответ оттолкнул мужчину с такой силой, что тот, будь он слабее, мог бы разбить голову о стену сзади. Томиока в ответ только покачнулся, будто его едва заставил потерять равновесие особо сильный порыв ветра. Он сел обратно, опустившись на пятки, и поправил сбитый воротник; легко поджал губу, нащупав на ткани вывернутые из шва и погнутые крючки, но тут же вернулся к своему обычному выражению лица. Эта нейтральная рожа сделала что-то такое с Шинадзугавой, что внутри его горла горько заклокотала желчь. Веко поддёрнулось, челюсть захрустела от сдерживаемых эмоций – о нет, он больше не будет терпеть это потрясающее общество ни секунды. В следующее мгновение он оказался у сёдзи, с шумом рванув перегородку в сторону, чтобы выйти в свежую темноту коридора. – Тебя, гнида, именно поэтому все ненавидят. Шинадзугава выхаркнул эти слова за спину, пытаясь звучать злее; ему нужно было смазать звучащую в голосе дрожь.

***

Это знакомо. Эти глаза, широко распахнутые и смотрящие так дико, были очень ему знакомы. Эти рубцы, пересекающие лицо, слипшиеся и запутанные белые волосы – это все он уже видел много раз. Невыносимо тяжело, эти едва заметные тени образов ускользают и дребезжат невнятной рябью где-то на границе сознания, пока остальную его часть занимает звук громыхающего сердца, перекачивающего кровь. Движения должны быть разумными. Нельзя допустить ошибку и позволить лезвию коснуться шеи. Это тело – этот человек – он очень силен, он способен обезглавить в одно мгновение, и нужно быть очень осторожным, чтобы избежать опасности. Этот человек держится уверенно и в его стойке нет ни одного слабого места – но когда он открывает рот, слова так знакомо дрожат в воздухе. Откуда я тебя знаю? Шинадзугава выдыхает облако пара, все еще не осознавая, как долго он стоял, задержав дыхание. Он уже делал это. Он сможет справиться с болью, тем более, сейчас ее нет – в груди пусто, ледяное жжение по всему телу растворилось в один момент. Все кажется таким… Онемевшим и затихшим. Можно было бы подумать, что так ощущается смерть, но это определенно не было ей. Ноги все еще с силой упираются в землю, а руки – более стабильные – держат катану; воздух, наполняющий легкие, а затем вены и сосуды, наконец создает что-то, что потенциально можно использовать как инструмент. Для чего? Предплечья становятся ватными, моментально реагируя на странную мысль. Для чего ему это делать опять? Все становится простым и свежим, когда в голову приходит идея. Она сбрасывает невыносимый груз с плеч и делает тело таким слабым и облегченным. Шинадзугава опускает руки, стойка рассыпается; он со свистом всекает клинок в снег и в промерзшую землю под ним, в сиплом выдохе опираясь на рукоять обеими ладонями, как на трость. Как же плевать, господи. Он так сильно устал.

Четыре месяца назад

Глухой скулеж прогудел в комнате, наполненной сонной затхлостью. Шинадзугава моментально распахнул глаза, осматриваясь. Годы тревожной привычки спать начеку давали о себе знать. Сначала он, маленький и слабый, ждал вечерами возвращения пьяного отца, потом, засыпая, был всегда готов проснуться и начать баюкать любого из своих многочисленных братьев и сестер. Потом начались ночи, полные демонов. В конце концов, привычка чутко дремать была у каждого охотника, знающего, что может вылезти из темноты. Неведение было благословением для людей, которые могли крепко спать по ночам и не вскакивать от каждого шороха. Итак, здесь были только они вдвоем; сейчас далеко за полдень, солнце желтым туманом сочится через бумагу сёдзи, душа пространство теплом. Мирное время, последние несколько часов отдыха перед закатом. Тем не менее, сердце тревожно разгоняется в груди за несколько секунд, когда Шинадзугава оглядывается на скрюченную на футоне фигуру – такую неправильно маленькую и жалкую. Между бровями Томиоки легла глубокая морщина, он снова открывает рот и сипит, выдыхая неразличимые слова. Ну, это нормально. Они все здесь оказались из-за того, что пережили что-то омерзительное и разрушающее. Большая часть корпуса – сироты, наполненные яростью и непониманием, что делать дальше; прячущие кровоточащую боль внутри и видящие каждый день страшные сны. Это нормально. Ненормально то, как сильно смущает эта картина. Это неправильно – приподняться на локтях и пялиться вот так, прямо на сморщенное от страха лицо. Завораживает – Шинадзугава никогда не видел такой мимики на этой бледной коже, которая даже не носила ни одной складки в местах вокруг бровей, губ или носа. Это было непривычно и интересно; стыдно, будто он подглядывает за девушками в онсэне, но не может отвести взгляд. Черные ресницы задрожали и из-под них выползла слеза, а лицо стало таким невыносимо слабым и уставшим; ай. Шинадзугава легонько вздрогнул, ощутив, как в животе что-то опустилось одновременно с нарастающим нытьем в груди. Такое плачевное зрелище, что хочется убрать его с глаз долой. Он протянул руку, почти готовый растолкать спящего соседа, но тут же дернулся обратно; нет, это не его дело. К тому же, разбуженный от кошмара человек может продолжить проживать его наяву, цепляясь и ноя тому, кто окажется рядом. Пусть Томиока плачется во сне, сколько хочет, Шинадзугаве никогда не было до этого дела и не будет. Он резко вскакивает, отбрасывая одеяло, и быстро шагает к сложенной на полу юкате. О, ну, нет, ему определенно есть до этого дело, и он знает, что это за чувство сейчас взвыло в груди, призывая убежать и избавиться от раздражителя. Томиока, скорее всего, проснулся от шума, но Шинадзугава не станет оборачиваться и проверять; он выскакивает в длинный коридор, закрывая за собой сёдзи и бесцельно отправляясь вперед быстрым шагом. Блять, он так оплошал. Он хорошо знал это чувство, ноющее в районе легких. Оно жгло, когда Канаэ Кочо тихо плакала в полутьме комнат поместья Убуяшики. Оно жгло, когда Масачика кричал на молчаливый лес и швырялся комьями земли. Оно жгло, когда маленький Генья ревел, прижимая разодранные ладони к животу. Оно жгло, и Шинадзугава был готов забрать все мучения до последней капли, лишь бы его близкие люди не выли и не плакали. Это было невыносимо, и он давно не ощущал себя беспомощным перед невозможностью погасить чужую боль. Сейчас хуже всего в этом чувстве сейчас было то, что оно означало: он опять привязался, и сделал это худшим образом. Руки швырнули в сторону последнюю перегородку, она с треском ударилась о деревянную балку, привлекая внимание двух какуши, идущих по двору поместья. Шинадзугава втянул свежий воздух и с размаху шлёпнулся на энгаву, сильнее запахиваясь в ткань. Он не мог так ошибиться снова.

***

Эти страхи были такими маленькими теперь. Какое значение они имеют? Тело еще сильнее оперлось на заскрипевший в снегу клинок; охотник устало посмотрел на напряженное создание перед собой и скривил болезненную гримасу. – Как все… вышло так, Гию? Шинадзугава заикнулся посреди тихого шелеста слов. Почему он сказал это имя впервые сейчас? Наверное, Томиока не услышал его. Нет, определенно, он не мог его услышать; он был мертв. Стоявшее в двух метрах существо было изуродованным напоминанием о том, что Шинадзугава опять ошибся и позволил себе привязаться к чему-то, что будет моментально отнято. Оно было тенью сильного и красивого человека; Томиока был умным, спокойным и дисциплинированным, а тело напротив роняло слюни и неуверенно, жадно смотрело перед собой, пытаясь придумать, как провернуть грязную атаку и не умереть. Существование этого уродливого создания было оскорблением того, кем был Хашира Воды. И все-таки – все-таки накрывшая волна боли погребла под собой ярость, а затем замерзла, оставив Шинадзугаву слабым и пустым, безоружно опирающимся на клинок. Здесь не было визжащих от ужаса детей, нуждающихся в его решении прямо сейчас. Он больше не будет ничего решать. С него хватит. Гию. Гию. Он ясно услышал это слово, оно прорезало голову очередными вспышками образов. Девушка с синими глазами и толстой черной косой на плече. Уродливый человек со странным красным лицом и маленький мальчик рядом, хмуро смотрящий в сторону. Гию. Он знал это слово столькими голосами, но не тем, которым оно было произнесено сейчас. Существо напугано выпучило глаза, глядя на седого человека, внезапно сменившего опасную стойку и воткнувшего сталь в землю. Он был полностью открыт – за секунду можно было прыгнуть и воткнуть руку ему в обнаженную грудь, можно было оторвать ему ноги и швырнуть их в сторону, можно было ладонями снять его голову и когтями разорвать его теплую шею. Опасность миновала, теперь было самое время рассечь кожу и вдохнуть этот пьянящий запах без примесей пота и грязи. Гию. Он все еще стоял на месте, боясь потерять эту едва уловимую нить. Она вела куда-то далеко и глубоко, в темноту, почти полностью заваленную мыслями о голоде и страхе. И все же эта нить легонько дребезжала и вспыхивала каждый раз, когда три буквы складывались в слово. Гию. Можно было предпринять мучительное усилие и потянуть ее, хотя это требовало такого внимания… Стольких сил. Лоб сморщился, существо сделало два неуверенных шага назад. Там было что-то настолько важное. Эту нить нельзя было отпустить, не сейчас. Нечто внутри всё громче говорило о том, что это последний шанс на что-то, кажется, главное в жизни; намного более весомое, чем голод. Шинадзугава хрипло засмеялся, удивленно смотря на тварь, отступающую назад. Эта картина становилась похожа на плохо разыгранную сцену кабуки. Охотник, отказавшийся убивать демона и демон, отказавшийся сожрать охотника. Сейчас они оба начнут танцевать и петь, демон достанет барабаны, а Шинадзугава сямсэн, и происходящее от этого не станет более абсурдным. Они оба застряли в лиминальном пространстве здесь, среди зависнувшего снега и тяжелых гроздей хвои, вынужденные, кажется, бесконечно пялиться друг на друга в непонимании, что делать дальше. Горечь отвращения топит горло. Какое уродливое, трусливое создание. – Боишься, тварь. Гию Томиока меня не боялся. Гию Томиока. Гию Томиока – Хашира Воды – Гию Томиока – Гию Томиока это я. Хашира Воды – не демон – Гию Томиока – не демон – Гию Томиока – я – убийца демонов – я –

Три недели назад

Бесцветные взбитые волосы совсем близко к носу, пахнут мылом и кожей. От них исходит тепло. Он дышит так тепло. Он такой теплый и мягкий, редко дергается во сне и что-то периодически бормочет себе под нос. Томиока крепче прижимает к себе широкие плечи, смотря на противоположную стену. Сегодняшний день может быть последним. Если нет, то завтрашний; в любом случае, они едва ли доживут до следующего года. Происходит что-то странное; демонов больше нет. Кибуцуджи стянул их куда-то в одно место и, вероятно, накачивает своей кровью, готовясь к последнему бою. Демонов больше нет, но охотники по привычке устало шатаются ночами по лесам, затем спят утром несколько часов, чтобы после обеда продолжать тренировки. Они не знают, к чему они готовятся, и они точно не будут готовы, когда это начнется. Ладони, перебиравшие белые волосы, намокли и стали липкими. Боже, как же он ненавидел свою слабость. Шинадзугава заворочался и резко поднял голову, сильно стукнувшись носом об острый подбородок Томиоки. Он зло зашипел, отталкивая от себя мужчину и приподнимаясь на локте, чтобы отодвинуться и перевернуться на другой бок. – Прекрати это дерьмо. Вот это… все, – рука неопределенно замахала в воздухе. Томиока хорошо знал, о чем речь. Шинадзугава не воспринимал объятия, они его раздражали и напрягали. Ну, это было понятно и знакомо, в конце концов. Никто из них не хотел привязываться, особенно сейчас, накануне момента, когда все будет разбито и потеряно. Тем не менее, Гию привязался, и сделал это давно – другое дело, что Шинадзугава никогда не узнает. Ему незачем, это бессмысленная трата слов и сил, какие-то объяснения и волнения – все такое маленькое по сравнению с тем, что они оба должны делать на самом деле. Томиока скривился, потер подбородок и тоже перевалился на другой бок, пытаясь уснуть. Через несколько часов начнется тренировка, младшие чины прибудут в поместье, и к этому моменту его здесь быть не должно. В душе что-то назойливо ныло от обиды; ему хотелось провести эти несколько часов, уткнувшись в теплый запах дыхания и волос. Может, это была последняя такая возможность. Я – Гию Томиока, я Хашира Воды и я должен убивать демонов. Я должен разрезать их шеи клинком, чтобы их головы падали на землю и тела распадались. Я должен каждую ночь искать людоедов в лесах и горах, чтобы спасать людей. Когти вцепились в черные волосы, выдирая их клочьями. Глаза вытаращились на стоящего в замешательстве мужчину напротив. Охотник в свою очередь вспрянул, будто очнувшись от дрёмы, и посмотрел вперед. Демон сделал еще несколько шагов назад, врезавшись спиной в дерево, он загреб ногами по снегу, издавая жалкий скулеж. Эта яркая вспышка трезвости и ясного понимания рассеялась, когда позвоночник шлепнулся о что-то твердое позади. Она рассеялась, унося за собой слова, но оставляя следы осознания, которое только что было так далеко, а теперь рябило на расстоянии вытянутой руки. Он был кем-то, был совсем недавно, и это так сильно отличалось от того, чем он стал сейчас. Демон поднял глаза на мужчину, дрожа всем телом. Охотник безумно вкусно вонял кровью, но это не тот запах, который должен был исходить от его тела. Он должен был пахнуть чем-то терпко-душистым, мягким и кожаным, чем-то теплым. Не просто смердеть пульсирующим железом. Это был ужасно знакомый, болезненно важный и близкий человек. То, что осталось от Гию, теперь могло нащупать это; то, что осталось от Гию, больше всего на свете боялось потерять новое знание и похоронить его под голодом.