Абсолютное ничего

Почему это должно тянуться так долго?.. Шинадзугава не хотел видеть то, что было перед его глазами. Стыдно признавать, но он надеялся – правда, очень надеялся – что в момент, когда клинок воткнется в землю, разум накроет темнота. Больше никаких решений и боли. Может, он сможет увидеть сестер и братьев. Может, он встретит свою мать, у которой не будет когтей и клыков. Ему больше никогда не придется терять близких, не придется убивать их своими руками – это было бы так просто, сдаться здесь и закончить то, что постыдно долго тянулось годами. Ничего не произошло. Не было атаки, боли, крови, треска костей и мяса – всё было так же тихо и неподвижно. Шинадзугава стоял, утопая по икры в снегу. Гримаса боли и злости медленно начала сползать с его лица, сменяясь недоумением. Существо больше не выглядело напуганным, оно смотрело… отрешённо. Такой пустой взгляд синих глаз был болезненно знаком – это было очень характерное их выражение, выученное наизусть за годы наблюдения. Такой пустой взгляд был тем, что Шинадзугава ошибочно раз за разом принимал за высокомерие. Теперь, видимо, в его голове разыгрывались бредовые фантазии; за изуродованными чертами лица он ясно мог различить близкого человека, смотрящего внутрь себя. Эти стеклянные глаза выглядели именно так, когда еще живой Гию Томиока тонул в себе, своих мыслях и своей боли. Шинадзугава резко вдохнул, хватаясь рукой за расстегнутый воротник рубашки. От этого зрелища невыносимая боль разрезала ему все внутри, ледяной страх опять окатил все тело – нет, это не может быть правдой. Перед ним стояла голодная тварь, которая, казалось, думала о чем-то... личном? Само собой, это не может быть правдой. Шинадзугава знал лучше всех – человек, умерший в момент обращения в демона, не способен вернуться. Остается только голодное тело, которое не видит различия между видами мяса. Это тело больше не имеет отношения к прежнему владельцу, такую истину Хашира Ветра худшим образом усвоил, будучи ребенком. Каким же слабым он сейчас стал, если позволяет своему разуму так себя смущать? Томиока Гию мертв, и это, честно говоря, даже своего рода облегчение. Если бы его личность не ушла в небытие, а была бы достаточно изуродована, чтобы искренне желать крови, было бы несоотносимо хуже. Вот оно. Он раньше был чем-то другим – его тело теперь слишком сильное и голодное, оно создано для совсем иных вещей, чем его разум; это все настолько неестественно. Он не испытывал раньше такого жжения в горле; он не слышал биения сердец внутри живых существ; он не захлебывался слюнями от запаха крови. Это все неправильно. Кажется, эта ясность может ускользнуть в один момент: она похожа на тонкое равновесие, на осторожные шаги по тонкой натянутой нити над бушующей рекой крови. Нужно что-то сделать – Томиока Гию должен что-то сделать, чтобы не позволить остаткам себя утонуть в истерических позывах своего нового существа. И он делает – осторожно пригибается к земле, задерживая дыхание. Запах этой крови пьянит и делает тело слишком легким – нужно избавиться от этих ощущений, они сбивают с толку. Он осторожно ступает навстречу человеку, стоящему напротив, медленно сокращая дистанцию, не поднимая глаз и смотря только на свои вытянутые вперед руки. Он делает последние три шага, подходя почти вплотную к воткнутому в снег клинку – это самые сложные шаги, которые он может вспомнить в каждом из своих существований. Наполненные безумным, паническим страхом, бурлящим желанием броситься в атаку или развернуться и убежать – стабильность сдерживается только тонкой и рябящей сетью воспоминаний. Боже, это так тяжело, как же он устал. Беги. Он так много боролся в прошлом – кажется, много боли и желания сдаться было в его жизни – и как сильно хочется сдаться сейчас. Нельзя, остановись. Нет понимания, что он делает и чего хочет – но это нужно прекратить. Нельзя дышать. Нужно внимательно смотреть в глубину едва знакомых ощущений, словно увиденных где-то в давнем сне – они помогают не думать о голоде. Если ты позволишь себе сорваться сейчас, ты больше не сможешь нащупать то, что имеет значение. Существо делает последний шаг, с трудом опускается с полусогнутых ног и плюхается в снег на свои пятки. Это все словно дежавю – это положение тела в пространстве, что-то из глубины зовет воспроизвести его правильно: руки, теперь серые и уродливые, ложатся на колени ладонями вниз. Хочется скрыть окровавленные когти – они тут же поджимаются и прячутся в сжатые кулаки. Теперь все на своих местах. Это ощущение похоже на вдох утренней прохлады и так не похоже на звериную жажду, которая упрямо сжимает уставшее тело. Это ощущение оттесняет назад хаотичные позывы, призывающие к немедленному действию. Томиока медленно, противясь внутренней истерике, наклоняет голову вниз. Он сможет вспомнить имя того, у чьих ног сейчас согнулся в снегу. Образ этого человека выгравирован в памяти, но не в виде запаха его крови маречи. У него белые волосы, всегда распахнутые глаза и возмущенный взгляд; у него хриплый низкий голос и много злых, грязных слов в запасе. У него тоже мозолистые руки, он весь в шрамах и постоянно получает новые. Он любит сенчу и, засыпая, закрывает предплечьем глаза от утреннего солнца. Он с удовольствием ест батамоти, но не переносит, когда этому уделяют внимание. Он вспыльчивый и заносчивый человек, но от того не менее дисциплинированный и внимательный. И он сильный, очень сильный – это такое облегчение. Голову впервые за вечность накрывает светлая вата; это такая удача – встретить этого человека здесь. Он здесь, и это значит, что он поможет; Гию больше не потеряет себя. Они оба знают, как этого не допустить. Шинадзугава ощущает себя полностью онемевшим. Он не совершает и малейшего движения, пока дрожащая фигура медленно ступает по снегу к нему навстречу. Наверное, ни один охотник никогда не видел ничего подобного – демон, вытянув вперед руки и склонив голову, ползет к ногам своей смерти. Это положение тела выглядит как белый флаг, оно будто должно убедить Шинадзугаву, что дикое существо перед ним не хочет нападать. Танец с барабанами все меньше кажется плохой идеей. Кажется, звуки киёмото почти можно услышать, они просто заглушены отдаленным воем ветра. Лицо Шинадзугавы опять кривится, он почти издает истерический смешок; от вспышки горького веселья не остается и следа, когда черная макушка оказывается на расстоянии вытянутой руки. Что происходит? Это не похоже на атаку, не похоже на какой-то план, не похоже на то, что демон хочет разрезать мышцы ног или сломать клинок. Не похоже, что эти движения легко даются существу – на самом деле очень хорошо видно, как в мучительной судороге дергается все его тело, то ли от страха, то ли от голода, то ли еще от чего. Это не похоже ни на что – нет, погодите, это похоже на сэйдза. Это определенно сэйдза. Существо неуклюже плюхается на свои пятки, упираясь в снег коленями. Немного помедлив, оно складывает когтистые руки на середину бедер, затем сжимает ладони в кулаки, пряча уродливые ногти. Из глубины живота поднимается дрожь, вырываясь наружу дребезжащим мычанием, и Шинадзугава опять не верит, что этот жалкий звук принадлежит ему. Это похоже на то, что он только что сдержал или рыдания, или рвоту, или все вместе. Вот так, со сжатыми кулаками и закрывающими изуродованное лицо волосами, этот демон больше всего похож на Томиоку. Этот демон будто бы прямо сейчас им и является – Шинадзугава почти мог в это поверить, если бы не волны судорог, пробегающие по сидящему перед ним телу каждые несколько секунд. Это так сложно. Пожалуйста. Пожалуйста. Это нужно прекратить. Почему охотник ничего не делает? Почему Хашира стоит и не двигается, не заносит свой клинок? Почему он ничего не делает? Кулаки на бедрах трясутся сильнее. Через секунду когти впиваются в ткань, затем в кожу, высекая из-под нее кровь. Боль отрезвляет – отвлекает от панического страха, готового вырваться наружу. Что тогда произойдет? Он бросится на охотника? Он развернется и попытается убежать? Что дальше сделает его тело, когда шум голода и ярости опять заполнит все в голове? Пожалуйста, это нужно закончить здесь и сейчас. Демон наклоняет голову ниже к земле. Его лоб упирается в зеленое лезвие, воткнутое в снег. Это ощущение – ледяная сталь на коже – пускает новую волну страха – она мурашками и судорогой летит по всему телу. Мучительно хочется поднять взгляд и увидеть мужчину, стоящего над ним – непонятно, почему и зачем, просто так хочется – но он не будет этого делать. Что-то внутри говорит, что это может быть так же опасно, как вдох. Слишком близко. Слишком близко. Ноги хотят сорваться и бежать, пинать, крушить – но существо сильнее впивается в свои колени, в конце концов утыкаясь когтями в кости под разорванными мышцами. Теперь его тело дрожит от злости – чем дольше он здесь сидит вот так, подставив шею, тем дальше его уносит от понимания, зачем вообще он это делает. Внутри скрежещет страх – еще немного, и нить навсегда будет упущена. На глаза опустится пелена, тело опять начнет двигаться само, а толика удерживаемых воспоминаний утонет в жажде. Так нельзя. Так нельзя, блять. Этот человек должен его убить, и они оба это знают. Почему он ничего не делает? Демон с усилием отрывает окровавленную руку от брюк, поднимает ее к своей опущенной шее. Он подбирает завязанные в хвост черные волосы и нетерпеливо отодвигает их в сторону, перекидывая вниз с плеча. Внутри все вопит от этого действия. Ему так страшно. Шинадзугава смотрит широко распахнутыми глазами вниз, на существо, не веря тому, что они видят. Очевидно, он ошибся. Томиока был здесь. Что-то от него – что-то человеческое, сознательное – что-то билось внутри сопротивляющегося тела. Оно мучилось – Шинадзугава видел это по дрожи, по крови, пропитывающей ткань формы под когтями. Конечно, оно мучилось. Если Гию сейчас осознает, кем он стал, то это, наверное, худшее осознание в его жизни. Что он ощущает? Ужасный голод? Страх? Ярость на себя и на свою судьбу? Отвращение к своему телу и к его потребности убивать? Что бы он не ощущал, это привело его к выводу и к решению умереть. Шинадзугава не знал, насколько тяжело это далось, насколько оно было осознано или интуитивно. Демон напал на него две минуты назад, без толики сомнения целясь в шею – он был голоден и не видел ничего, кроме ходящего мяса перед собой. Но теперь тварь же сидела здесь, упираясь лбом в сталь клинка, и вызов был очевиден. От одной мысли об этом вызове Шинадзугаву начинало мутить. Ноги были совсем без сил – хочется сесть на снег, взяться за волосы и бесконечно выть, выть и выть. Столько боли, она режет все внутри, колотится и бьется о телесную оболочку, она топит и жжет по коже так, будто вокруг не прохладный лес, а огненные стены. Больно, больно, больно, больно. Как же больно. Дыхание опасно учащается – Шинадзугава теряет последние доли контроля. Минуту назад он принял решение сдаться и умереть, собрав в кучу остатки разума. Теперь в голове нет даже их – он в ужасе смотрит себе под ноги, на скорчившегося демона. Где-то здесь есть Томиока. Здесь осталось что-то от него – и это совершенно бессмысленно. Он опять не смог уберечь любимого человека, он опять потеряет то, что привязало его к жизни, он опять останется один – он опять будет переживать боль, которую невозможно вынести, которая никуда не уйдет, которая всегда будет здесь, будет жечь и рвать кишки, будет гореть независимо от того, что он сделает, будет – Демон поднимает руку и аккуратно – слишком плавно и аккуратно для своего дрожащего тела – убирает темные волосы в сторону, открывая шею. О, чёрт. Как Шинадзугава сейчас жалок. Он таращится на белую шею с выступающими позвонками. Ему нужно успокоиться. Ему нужно взять себя в руки. То, как он себя ведет сейчас – позорно и омерзительно. Самый сильный орган в его теле хаотично надувается и сдувается, грозя разорваться – и вся эта истерика здесь, перед другом, требующего помочь ему. Томиока сейчас нуждался в Шинадзугаве больше, чем когда-либо. Шинадзугава должен взять себя в руки немедленно. – А… Господи, извини. Охотник еле сипит. Скрип собственного голоса кажется совершенно жалким – Шинадзугава издает истерический смешок, берясь за рукоять катаны. Это похоже на сон. Пространство, созданное напуганным мозгом – повисшие снежные хлопья в воздухе, непроглядная темнота между деревьями, белая плоская луна наверху. Белая шея внизу. Шинадзугава тянет катану наверх, со свистом вытягивая ее из сугроба, и еще раз стискивает кулак на рукояти, чтобы ощутить ее предметность. Он действительно держит оружие. Остальное тело отсутствует – онемевшие ноги, туловище, пустая и ледяная голова. Есть только клинок и рука, крепко сжимающая его над белой шеей. – Гию, извини меня. Шинадзугава почти шепчет, не зная, услышит ли его то, что осталось внутри демона. Это извинение не за то, что он должен сделать. Это извинение за слабость и собственное убожество. Он почти позволил существу убить его и уйти. Он, поддавшись слабости и эгоизму, почти позволил демону осквернять тело Гию и уродовать его душу. Томиока справился с животной сутью, подавил ее силой воли – он не дал себе стать тем, что ненавидел всю жизнь. А Шинадзугава был здесь, но не чтобы помогать бороться; он был готов накормить тварь собой. Он почти позволил Гию – эта мысль особенной горечью прокатывается по горлу, заставляя охотника сморщиться от боли и стыда – он почти позволил Гию убить своего близкого человека. Если бы Томиока увидел всё это со стороны, он, наверное, сломал бы другу нос и сказал что-то злое, но честное. Он, наверное, почувствовал бы себя преданным. Шинадзугава больше не подведет его – он тоже должен поступить правильно. Не для себя, не для корпуса, не для людей – для Томиоки. Не позволить ему превратиться в свой ночной кошмар и запачкать руки кровью – этот смысл наполняет тело Шинадзугавы силой. Этой силы должно хватить на импульс, достаточный для того, чтобы обезглавить демона, согбенного на снегу. Хочется в последний раз обратиться по имени, но охотник не будет этого делать – он молча заносит клинок, немея от образа у его ног – сидящий на татами безоружный Томиока Гию, вот-вот поднимет подбородок. Черные пряди волос упадут с его лица назад, к ушам, и он посмотрит на своего палача синими глазами, задумчиво и спокойно. Немного наклонит голову в немом вопросе, а потом легко, едва приподнимая уголки губ, улыбнётся – В груди все стискивает ужасная боль, от которой хочется реветь во весь голос. В густой тишине леса свистит сталь, рассекая воздух, затем кости и плоть – все одним звонким вщух – и голова с мягким стуком падает в снег лицом вниз. Шинадзугава стоит, оставив окровавленное лезвие там, куда оно опустилось. Он тупо смотрит на копну черных волос, разметавшуюся по белому и красному, и на все еще сидящее в позе сэйдза тело. Снежинки медленно опускаются на подранную форму, на взлохмаченные волосы и на кровавый срез там, где мгновение назад была целая шея. Он опять слышит свое имя, произнесённое хриплым низким голосом. Теперь от этого по плечам и груди разливается лёгкое тепло. Страх, секунду назад жгущий в животе, откатывает, оставляя тело немного безмятежно-воздушным. Лезвие со свистом проскальзывает по лбу наверх, в горле опять все перехватывает. Столько всего бурлит, верещит и болезненно бьется внутри, но скоро это закончится. Боже, все скоро закончится – это так правильно, так и должно быть. Он никого не убьет. Светлое спокойствие опять опускается на голову. Он никого не убьет. Еще один свист разрезает тишину, мир кренится, затем всё вокруг – снег. Холод нежно касается щек, губ и лба, обнимает кровоточащую рану на шее – через мгновение все тонет в красной боли, такой сильной, что рот открывается в судорожном выдохе. Демоны не умирают сразу – Гию принимает эту мысль откуда-то из прошлого – ему нужно пережить агонию, чтобы уйти насовсем. Ну, что ж, он не раз это делал, не так ли? Физическая боль всегда была той, с которой совладать проще всего. Были более ужасные вещи – страшные потери, о которых он почти не помнил, но от них исходило так много мучений. Что-то ценное ускользало из его рук. Ужасные визги девушки, раздающиеся из-за тонких перегородок шкафа. Мольбы остаться, брошенные вслед кому-то убегающему навстречу смерти. Это все было намного хуже, чем боль, жгущая тело сейчас – Гию может это вытерпеть. В любом случае, ему есть ради чего. Они ждут его там, он это знает. Сабито, Цутако. Ледяная подушка обнимает прикрытые глаза, за ними имена обретают плоть, кровь и характеры. Злорадный оскал мальчика в цветастой ткани, мягкая улыбка девушки, протягивающей руки. Они его ждут, и он пойдет к ним, и эта мысль заглушает боль. Тёплые ладони сестры гладят замерзшие щеки, на душе становится так спокойно. Его тело и голова все еще страшно мучаются, и Гию в последний раз вспоминает, что они в лесу, лежат у ног охотника. Он вспоминает в последний раз, что будет ждать еще одного человека здесь. Человека, спасшего его, человека, которого он любил. Имя медленно складывается по буквам, царапаясь из разума, погружающегося в темноту. Нужно сказать ему, что Гию будет его ждать и попросить не приходить слишком скоро. Пообещать, что они увидятся и смогут поговорить о том, о чем не успели. Смогут привязаться друг к другу так, как оба хотели, но не могли. Губы совсем онемели – они шепчут в снег что-то невнятное, то, что должно быть обращенной по имени клятвой. Последний, едва ощутимый проблеск грусти ноет где-то в груди – нет, чёрт, нет, он не успевает сказать – теплые пальцы маленьких рук Цутако закрывают его веки, погружая в густую темноту. Едва слышное сипение звучит из-под черных волос, придушенное подушкой снега. Шинадзугава тупо смотрит вниз, на медленно поднимающиеся хлопья пепла. Тело перед ним заваливается на бок и падает в сугроб, продолжая распадаться в воздухе на горькую вонь. Рой черных и серых ошмётков смешивается с белыми и мягкими, исчезая в темноте ночи. Это воображение или шелест ветра, но Шинадзугава почти уверен, что едва уловил первые буквы своего имени. Санеми медленно опускается в снег, все еще заворожённо смотря на последние крупицы, вылетающие из-под опустевшей формы. Он опускает ладонь на черную ткань, не ощущая онемевшей конечностью ничего. Ничего больше нет, он опять остался один. С тяжелым, бесконечно уставшим выдохом охотник подносит руки к своему лицу и кладет их на горящие щеки, закрывая глаза пальцами. Хочется выть, плакать – но он не будет. Все пересохло, онемело, сдохло и отвалилось – он просто похоронил еще одну родную душу и опять остался один. Наверное, это какое-то правило этой маленькой земной жизни, созданное при ее рождении.

Две недели назад

– Чему ты там так радуешься сам с собой? Они уже полчаса быстрым шагом идут по вечернему лесу. Воздух прохладный, пахнущий поздней осенью, они уставшие и немного потрёпанные – у Томиоки на скуле огромный фингал, а разорванный рукав его формы обнажает свежезашитую рану. Шинадзугава аккуратно затянул ее швейными нитками, пока они отдыхали у костра полдня назад после стычки с – внезапно – бурым медведем. Их дислоцировали в относительно приближённый район, где пропало разом несколько человек, отправившихся в лес. Совместная миссия была назначена впервые за долгое время, она была достаточно тревожной из-за предшествующих недель пугающего затишья. Всё слишком быстро менялось с тех пор, как младшая Камадо стала устойчива к солнцу – теперь было сложно понять, куда пропали демоны, какая теперь у них расстановка сил, какие луны живы и сколько их сейчас. Где начнётся последний акт войны и с чего он начнётся? – корпус находился в замешательстве и, несмотря на попытку наладить тренировочный процесс, непроизнесённые вслух вопросы давили на всех его участников. Найдя залитую кровью и усыпанную ошметками гниющих тел поляну, двое Хашира сразу пришли к выводу, что ни одной из лун здесь не было. Вообще сомнительно, что вред нанёс демон – и предположение очень быстро подтвердил огромный зверь, напавший из тёмного пространства между деревьями. Он был слишком агрессивен, нехарактерно агрессивен для своего вида, хотя это все равно не оправдывает то, как легко Томиока попал под удар когтистых лап. Несильно, разумеется – даже реакция мидзуното позволит уклониться от дикого животного. Тем не менее, когда разрезанная двумя катанами туша упала на землю через мгновение, Шинадзугава раздраженно фыркнул и обернулся на коллегу, с отвращением морщась. – Я даже говорить ничего не буду. Ты превзошёл самого себя. Итак, они возвращались, каждый в свое поместье. Хашира ветра должен был продолжить тренировки с младшими чинами, Томиока… Ну, у него, наверное, какие-то свои очень важные дела, ради которых он отказался участвовать в процессе подготовки. В любом случае, до развилки оставалось несколько десятков метров, Сорай уже давно улетел домой, а старая плешивая ворона Гию качалась на плече хозяина, прикрыв глаза. – М? – Я говорю, чему ты так рад? Мне кажется, тебе сейчас стоит вспороть себе брюхо от стыда или типа того, а ты улыбаешься. Шинадзугава презрительно фыркает, игнорируя воздушность в груди. По какой-то причине эта улыбка поднимает ему настроение, хотя раньше такие вещи раздражали. Даже то, как Томиока надолго подвисает после каждой фразы, напрягает всё меньше. Они еще минуту идут вперед, приближаясь к месту, где узкая тропа ныряет в чащу, в сторону водного поместья. – Я рад тому, что мы пошли вдвоём. – О, ну, это странно. Радоваться тому, что у твоего унижения были свидетели. Шинадзугава опять плюётся ядом, хотя выходит это неуклюже. Ему приятно слышать то, что сказал Томиока, и слишком поспешный ответ сдаёт с потрохами. В нем недостаточно чего-то, злости или насмешки, он какой-то плоский и бездушный. Собеседник вряд ли это уловил – он действительно очень сильно тормозит, когда речь идёт о тонкостях межличностного взаимодействия – но Шинадзугаве такой расклад нравится с каждым днем все меньше. Ну, они сейчас разойдутся и не увидятся еще долго – по крайней мере, Хашира Ветра очень надеется, что так – и можно будет закрыть глаза на закручивающуюся тревожность в животе. Она мучает сильнее, когда синие глаза смотрят в упор, когда тонкие губы немного улыбаются, когда они вместе молча идут плечом к плечу – но она улетучится, когда они разойдутся и забудут друг о друге на какое-то время. Шинадзугава ускоряет шаг, собираясь небрежно махнуть на прощание и оставить коллегу позади, когда его крепко хватают за локоть, отдергивая назад. Он резко вырывает руку из чужой ладони, оборачиваясь и с вызовом глядя на мужчину.  – Тебе направо, Томиока. Гию невозмутимо смотрит на него, уже не улыбаясь, но все еще слишком по-доброму. Такие редкие взгляды тревожат и что-то жмут в груди, но Шинадзугава никогда не проигрывает в гляделки; он хмуро пялится в ответ, ожидая объяснений. Замёрзшая рука протягивается к его правой щеке, пересеченной огромным рубцом. Она мягко гладит нечувствительную кожу, большой палец приятной прохладой ложится на веко. Санеми на мгновение замирает – слишком странный жест вызывает тошноту, внутри все дергается и холодеет – через секунду он резко ударяет по запястью, отбрасывая его в сторону. Ошеломлённый взгляд сменяется злобой и недоверием, Шинадзугава морщится и разворачивается, а затем уходит как можно быстрее. Его щеки горят, особенно правая, даже там, где кожа лишена нормальных нервных окончаний. Перед глазами все еще висит назойливый образ, пойманный прямо перед тем, как Санеми отвернулся – безмятежная улыбка и синие глаза, похожие на чистую воду, освещенную пробившимся через деревья солнцем. Шинадзугаву успокаивало только то, что они, скорее всего, не увидятся в ближайшее время.