Смена закончится. Мы - нет

После трапезы у них было свободное время. На лагерь опустилась вялость. Солнце пекло сквозь тюлевые занавески, в домиках пахло травой и мылом. Кто-то растянулся на кровати, кто-то вышел во двор. Нам Гю был одним из таких. Он сидел на крыльце, монотонно водя карандашом по листу в подаренном блокноте. Он долго не решался — боялся «испортить» новый, красивый скетчбук. Но сейчас, когда вроде всё было нормально, тихо и спокойно, внутри него всё равно жила тревога. Будто он забыл что-то важное. Или, наоборот, вычеркнул что-то из памяти — но эмоции остались. Неприятное чувство словно рябило в мыслях, как старые телевизионные помехи. Он рисовал маму. Подросток очень боялся забыть её черты. После её смерти в первые недели вся комната в старой коммуналке была завалена разбросанными портретами знакомого лица. Он злился, что получалось не похоже. Иногда ребенок раздражённо зачеркивал грифелем рисунок, с которого на него смотрела мама, а потом начинал плакать — будто сделал ей больно. Ему было шесть. Он рисовал неумело, криво, и на время возненавидел это хобби. Но всё равно возвращался. Потому что идеально так и не вышло. Сейчас ему шестнадцать. А идеально сделать он так и не смог. Хоть его скилл значительно вырос, её черты всё равно казались не такими. Не такими мягкими и светлыми. Глаза — не такими яркими и живыми. Когда он забросил рисование, с ужасом понял, что постепенно забывает лицо. Уже не помнит голос — в голове остался только её последний крик. И он не простит себе, если забудет внешность. Мама не заслуживает быть забытой. Но чем старше становился Нам Гю, тем страшнее было брать в руки карандаш. Страшно — начать и понять, что это вовсе не «то». Или что он уже не знает, каким должно быть это «то». Но сейчас, глядя на белый лист, он делает эскиз. Просто чтобы стало легче. Чтобы почувствовать: она всё ещё в его голове. В его сердце. И ему греет душу мысль, что, может быть, кто-то когда-нибудь так же будет вспоминать его черты.

***

Су Бонг сначала просто вышел во двор — без цели, без особой мысли. Лето лениво тянулось, и всё вокруг будто поплыло в солнечном мареве. Он зевнул, почесал затылок и уже собирался вернуться, как вдруг заметил знакомый силуэт на крыльце. Нам Гю сидел, склонившись над блокнотом. Его локти упирались в колени, тень от челки почти полностью закрывала глаза. Он был в своём мире, отрезан от лагерной суеты. Плечи чуть дрожали от тонких движений руки, а карандаш, казалось, двигался с такой сосредоточенностью, будто от этого зависело что-то большее, чем просто рисунок. Су Бонг замер. Потом сделал шаг, ещё один — осторожно, почти на цыпочках, как будто боялся спугнуть птицу. Он спрятался за колонной в углу веранды и тихо выглянул. Лицо Нам Гю в эти мгновения было не таким, каким привык его видеть Су Бонг. Ни следа холодной отстранённости. Ни упрямства, ни напряжения. Только сосредоточенность и что-то мягкое, хрупкое, почти детское. Су Бонг смотрел, не дыша. И в груди вдруг защемило — от чего-то тёплого и странного. Как будто увидел радугу в луже бензина. Как будто впервые понял, насколько этот молчаливый, странный мальчишка — живой. Он всё ещё не решался подойти. Просто стоял и смотрел, как Нам Гю рисует — весь в этом моменте, как будто всё остальное не имеет значения. И Су Бонгу почему-то не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. -Что рисуешь? — прозвучало неожиданно даже для самого Су Бонга. Голос вырвался слишком громким, слишком резким — нарушив тишину, как капля на гладкой воде. Нам Гю вздрогнул. Он чуть не смазал линию, замер, будто оцепенел, потом медленно повернул голову. На секунду в его глазах мелькнуло что-то вроде испуга, но оно быстро потухло, сменившись привычной сдержанностью. — Ты подкрался, как маньяк, — тихо сказал он, не глядя в глаза, и стал водить пальцем по краю листа. Су Бонг невинно пожал плечами, усаживаясь рядом на ступеньки. — I knew you'd be rude. Я просто... увидел тебя. — Мог бы пройти мимо. — А мог и остаться. — Су Бонг усмехнулся, потом наклонился, стараясь заглянуть в блокнот. — Можно? Или ты сейчас швырнешь меня им? Он понял, что мог бы соврать. Сказать: "просто эскиз", "ничего особенного", "проба штриховки". Но почему-то не захотел. Он тихо выдохнул и, не поднимая взгляда, ответил: — Маму. Они замолчали. -Спасибо. -тихо ответил Су Бонг -За что? - вопросительно глянув на друга спросил Нам Гю -Что сказал. Красиво получается. -Я просто.. - длинноволосый замялся. -не знаю. На меня будто смотрит чужая женщина с пустыми глазами. - парень закусил губу. Су Бонг кивнул. Медленно, не сразу. Он не знал, что сказать, и не пытался притворяться. Он просто смотрел на него — по-настоящему, внимательно. -Может ты и забудешь её улыбку, но её - ты не забудешь никогда. Нам Гю чуть отвёл взгляд, но не отстранился. Карандаш снова коснулся бумаги — плавно, почти с нежностью. А Танос остался рядом. Больше не спрашивал. Просто сидел в тени, глядя, как на бумаге оживают чьи-то черты, важные для кого-то до дрожи в пальцах. Нам Гю вёл карандаш медленно, но с каждым движением его рука становилась увереннее. Линии — мягче, плавнее. Будто в них было что-то большее, чем просто графит на бумаге. Будто он возвращал её — черту за чертой, штрих за штрихом. Су Бонг не говорил ни слова. Только украдкой смотрел: на скулы Нам Гю, сосредоточенные, с лёгким напряжением; на его губы, чуть приоткрытые от концентрации; на глаза, в которых теперь не было ни равнодушия, ни злости — только тихая, почти нежная решимость. Наконец, Нам Гю остановился. Вдохнул глубоко. Посмотрел на рисунок несколько секунд, как будто сомневался — а потом, вдруг, будто отрезал: — Всё. Он повернул блокнот к Су Бонгу, неохотно, но без явного сопротивления. — Это не она… — сказал тихо. — Но ближе, чем раньше. Сидящий рядом наклонился, посмотрел внимательно. На листе была женщина с мягкими чертами и тёплыми глазами. Немного печальная, но живая. У неё были высокие скулы, чуть опущенные уголки губ, тень улыбки — и взгляд, в котором была вся нежность мира. — Она красивая, — сказал Су Бонг серьёзно. Без фальши. Нам Гю кивнул. Потом добавил: — Она не всегда была такой. Иногда кричала. Иногда плакала. Но я не хочу помнить это. Я хочу — так. Он провёл пальцем по листу, чуть размазывая штрих. — Пусть будет так. Пусть это — она. Су Бонг помолчал, потом тихо, почти неуверенно сказал: — Думаю, ей бы понравилось Нам Гю не ответил, но глаза у него стали чуть теплее. Он закрыл блокнот, аккуратно, как что-то хрупкое. А потом, впервые за всё время, сам повернулся к Су Бонгу и сказал: — Спасибо. Что не ушёл. И в этот момент тишина между ними была уже другой — не пустой, не тревожной. Просто спокойной. -Слушай, может пока есть время, парикмахерскую на дому устрим? - Танос потер затылок -Что ? - Нам Гю будто не понял о чем он говорит -Я обещал помочь исправить последсвия твоей внезапной стрижки - спокойно отвечает тот Вот. Вот то, что он забыл. Воспоминание, как лезвие, прорезало сознание. Вихрем пронеслись обрывки картин: шутки, лес, звонок, голос. А потом — фраза. Резкая. Отрубленная. Как пощёчина. "— Квартиры больше нет." Голос отца, низкий и глухой, будто долбил изнутри черепа. Как эхо в пустой коробке. Нам Гю замер. Карандаш выскользнул из пальцев и упал на деревянную ступеньку с глухим стуком. Он смотрел в пространство перед собой, не мигая, будто всё вдруг рухнуло — домик, ступеньки, лето, лагерь, весь этот мягкий солнечный день. Квартиры. Больше. Нет. Значит — всё. Комната. Стены. Подоконник, где он оставлял открытки. Пыльное зеркало. Дверной косяк с метками роста. Портреты. Её лицо. Все те рисунки, что он прятал под кроватью, приклеивал на стены, рвал и клеил снова. Всё — исчезло. Он вдруг понял, как глухо стучит сердце. Где-то в горле застрял воздух, не дышалось. Он не заплакал — нет, просто внутри что-то сжалось, вывернулось, как будто весь организм сжал зубы. — Эй… — Су Бонг заметил, как его лицо стало белее, как губы сжались. — Эй, ты чего? Всё нормально? Нам Гю не ответил. Только медленно поднял взгляд. Он был стеклянный, отстранённый. — Я… — прошептал он. — Я забыл. Я правда забыл. — Что? — Там всё. Все рисунки. Вся она… — он не договорил. — Он все просрал. Проиграл. Там больше ничего нет. Он вскочил, резко, будто сидел на раскалённом железе. Пошатнулся. Су Бонг подхватил его за плечо. — Стой, стой. Дыши. Всё нормально. Ты в лагере. Всё хорошо. Слышишь? Ты здесь. Я здесь. Но Нам Гю, кажется, не слышал. Он стоял, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. А лицо оставалось непроницаемым, как маска, но в глазах — трещина. Глубокая. Больная. Он прошептал, почти беззвучно: — У меня больше нет дома. И от этой фразы стало очень тихо. Даже ветер замер. Су Бонг молчал. Просто смотрел на него. Без маски весельчака, без слов. Он не знал, как залатать такую трещину. Не знал, как собрать обратно то, чего уже нет. Но знал одно: оставлять его сейчас — нельзя. — Нам С...-он резко замолчал - ..Гю, — тихо позвал Танос. — Look at me. Тот не шевелился. Только дышал — тяжело, рвано, будто в лёгких было стекло. Су Бонг шагнул ближе, поставил руку ему на плечо — твёрдо, уверенно. Почти резко. — Посмотри. На. Меня. И Нам Гю медленно поднял глаза. Они были пустые. Ни слёз, ни злости. Только усталость. Бездна. — Я не знаю, что делать, — сказал он. — Я правда не знаю. Это было всё, что у меня осталось. Всё, что связывало меня с ней. Су Бонг кивнул. Не стал говорить "все нормально", не стал врать, не стал утешать. Просто сказал: — Она не исчезла. — Как? — сорвалось с губ Нам Гю, почти с отчаянием. — Как ты можешь это говорить, если даже я забываю, как она звучала? Забыл, как она пахла. Забыл, что она говорила мне на ночь. — Потому что ты всё ещё рисуешь, — сказал Су Бонг. — Всё ещё держишь её в голове. А теперь — и в этом блокноте. Он поднял скетчбук, прижал к груди Нам Гю. — Пусть старые рисунки "сгорели". Пусть нет той комнаты. Но ты — не "сгорел". Не исчез. Она — в тебе. И в этом листе. Значит, она жива.

Ты делаешь её живой своими мыслями.

Нам Гю стоял, опустив голову, прижимая блокнот к груди так, будто тот мог удержать мир на месте. — Мне страшно, — прошептал он. — Я чувствую себя один. Как будто пустота внутри больше, чем я сам. Су Бонг шагнул ближе. Без шуток, без слов, просто обнял его. Осторожно, но крепко. Так, как обнимают не ради себя, а ради того, чтобы не дать человеку развалиться. — Я рядом. Понял? Пока ты не соберёшься — я рядом. Хоть с пустотой. Хоть просто так. И Нам Гю не ответил. Только закрыл глаза. И впервые за долгое время позволил себе облокотиться. Не падать — нет. Просто немного отпустить. Хоть на мгновение. Длинноволосый стоял, прижавшись лбом к плечу друга. Его руки были зажаты между телами, скетчбук прижат к груди, как единственное, что уцелело в пожаре. Дыхание постепенно выравнивалось — сначала сбивчивое, короткое, как у загнанного зверя, потом чуть глубже, тише. Он не плакал. Ни звука, ни всхлипа. Только тишина, только редкие вдохи, будто он вдыхал не воздух, а саму мысль: это правда. Его больше никто не ждёт. Ни в том районе. Ни в той квартире. Нигде. — Я не знаю, куда мне потом, — наконец проговорил он, тихо, почти спокойно. — Когда лагерь закончится. Су Бонг не отстранился. Только чуть сильнее обхватил руками. — А куда ты хотел? — Домой. — В голосе не было эмоции, только привычная усталость. — Но его нет. Ни адреса, ни комнаты, ни ключей. Я даже не знаю, где он теперь — отец. И честно? Всё равно. Он выпрямился, взглянул в пространство перед собой. Не в глаза Су Бонгу — в небо, в верхушки деревьев. — Мне негде жить. Слова прозвучали просто. Не как трагедия, не как драма. Как факт, который пришёл слишком поздно, чтобы его можно было отвергнуть. Су Бонг нахмурился, медленно сел рядом на ступеньку. — А если… — он прикусил губу, — ну вот теоретически… если тебя кто-то приютит? Нам Гю покосился на него. — Кто? Ты? Су Бонг не отвернулся. — А что, если я — да? Нам Гю усмехнулся, но без злобы. — Ты живёшь в трёшке с матерью, у тебя в комнате постер какой-то корейской группы и сломанный вентилятор. — И место для матраса. — Су Бонг упрямо кивнул. — И свободная зарядка. И мама, которая любит готовить. Она ворчит, но вряд ли выгонит. Нам Гю посмотрел на него дольше. Как будто пытался понять — это шутка? Утешение? Или всерьёз. — Я не хочу быть обузой, — тихо сказал он. — А я не хочу, чтобы ты спал на вокзале, — отрезал Су Бонг. — Так что мы оба чего-то не хотим. Уравнялись. Молчание. Только ветер чуть шевелил листья, где-то далеко крикнула птица. Нам Гю вздохнул. Глубоко. И, впервые за всё это время, отпустил руки. Просто положил их на колени. Он не сказал "спасибо". Не сказал "ладно", "я подумаю", "это глупо". Просто сидел рядом. И боль больше не была такой жгучей. Они молчали думая о чем-то своем, и тут художник делает глубокий вздох и слегка приподнимает уголки губ: - Сейчас принесу ножницы

***

Су Бонг подхватил инструмент с тумбочки, покрутил в пальцах и почти незаметно усмехнулся. — Садись. Щас сделаю из тебя Beauty. Ну, ещё чуть более. Нам Гю вяло закатил глаза, но всё-таки опустился на табурет перед зеркалом в ванной. — Если хоть один сантиметр лишнего срежешь — я откушу тебе палец. — Ну, с такими угрозами я, пожалуй, попрошу чаевые вперёд. Поцелуем. Только не в щёку. Ты уже избаловал. Нам Гю бросил на него взгляд через зеркало — короткий, острый, но без злобы. Там было что-то вроде: ещё одно слово — и я всё равно не уйду. Танос не стал давить. Осторожно провёл пальцами по волосам, чуть откинул пряди. — У тебя, кстати, волосы мягкие. Даже бесит. — Издеваешься? — Нет. Мне хочется в них зарыться. А приходится сдерживаться и быть «просто другом, который стрижёт». — Ты не мой друг. — А кто? Пауза. — Соси жопу со своими вопросами. Нам Гю хотелось, что б парень как-то отреагировал. Что б расставить уже точки над "и". Но парикмахер лишь усмехнулся. Он подравнивал кончики, ловко, почти бережно, и всё чаще позволял себе слегка касаться шеи, уха, будто невзначай. — My boyfriend звучит так же вкусно как твои губы. Нам Гю дернулся — не то от слов, не то от ножниц: — Осторожнее. — Я осторожный. Особенно с теми, кого целую. Он наклонился ближе, выдох обжёг кожу возле уха: — Если бы я мог, я бы целовал тебя каждое утро. Нам Гю слегка вскинул голову. Не отвернулся. Не ушёл. Просто сказал тише: — Ты слишком много говоришь. — А ты слишком красивый, когда злишься. И ещё — почти не отодвинулся, когда я к тебе приблизился. Он закончил, щёлкнул ножницами и убрал их в сторону. Его ладонь скользнула по плечу Нам Гю. — Ну? Оценивай. Я достоин чаевых? — Ты достоин пощёчины. — С языком? Нам Гю встал, развернулся. Их лица оказались слишком близко. Секунда — и он тихо сказал: — Ты бесишь меня. — И всё равно тянешься ко мне. — Молчи. Су Бонг замер, ухмылка медленно исчезала с его лица. Губы Нам Гю слегка дрогнули: — Только не думай, что это — признание, — добавил он. — Мне просто нравится, когда ты рядом. Иногда. — Я могу быть рядом. Часто. Или всё время. — Не перегибай. Мне и так страшно. И они так и остались стоять. Все ещё просто "друзьями" которые слишком близко. Которых слишком много - и им это нравится. И кажется все уже ясно, но почему-то признался в слух все ещё так сложно. И тут друг с черными волосами быстро целует в уголок губ другого друга, что нежно улыбается. И они молча выходят из домика. Сейчас их ждала первая репетиция музыкального шоу, в которую они были втянуты вовсе не своему желанию.

***

Луна уже понемногу отвоёвывала место на небе, но солнце не собиралось так легко сдаваться. Было жарко, но лёгкий ветерок медленно гонял облака. Они сидели на сцене, пока Сэ Ми, как обычно крайняя, договаривалась, чтобы им выделили помещение. Её перекидывали с одной женщины, что вела уроки, где дети делали оригами, аж до мистера Адама, что вел английский. Но никто не хотел уступать свой кабинет. Девушка уже отчаялась, ведь пытаться выучить что-либо в этом хаусе было очень сложно. Чи Ён с несколькими девочками сидела на лавочке и, перешёптываясь, тихо хихикала. Она специально пришла посмотреть на Нам Гю. А вот её подруге очень понравился Танос. И это было неудивительно — половина лагеря сохла по нему, и об этом не нужно забывать. Но если в начале он как-то реагировал, флиртовал, то сейчас, с появлением Нам Гю, ему это просто не было интересно. Он игнорировал их, а те, обиженные на старшего, стали всё меньше в открытую крутиться возле него. Но продолжали наблюдать. А тут ещё и было оправдание своей слежке: "хотим посмотреть, что у других отрядов". Так же и оправдывалась Чи Ён. После того случая на дискотеке она вообще перестала видеть парня, будто он её избегал, хотя это было лишь совпадением. Но тут выпал такой шанс полюбоваться, а если повезёт — ещё и поболтать. И она не могла его упустить. — Угу, — задумчиво протянул Ин Хо, выслушивая Сэ Ми. — Ну смотри. Я могу выделить вам здание, в котором у нас всякий хлам. Если уберёте одну из комнат — то она ваша. Девушка радостно захлопала в ладоши: — Спасибо! — и побежала рассказывать счастливую новость друзьям. Чи Ён недовольно цокнула и незаметно поплелась за 1 отрядом. Увидев предоставленое им здание, она немного постояла и, придумав новый план, отправилась к себе.

***

-Так, я договорилась, значит вы убирайтесь. -ворчала Сэ Ми -мы можем тихо убраться отсюда, как вариант - шутливо предложил Дэ Хо Девушка влепила ему подзатыльник: -Вот ничего не можете, блин!

***

Она делала вид, будто ей это в тягость, но на самом деле Сэ Ми из тех, кто почти автоматически тянется взять ситуацию под контроль и решить проблему. Она быстро замечает, если кто-то растерян или не знает, с чего начать, и без колебаний берёт всё в свои руки — распределяет задачи, подсказывает, поддерживает. Ей нравится ощущение, что всё идёт по плану и под её присмотром. При этом Сэ Ми делает это не ради похвалы — просто она не умеет спокойно смотреть, когда дела стоят на месте. Для неё ответственность — это способ проявить заботу о других, сделать так, чтобы все чувствовали себя в безопасности и знали: есть человек, на которого можно положиться.

***

Комната, которую они выбрали под репетиции, скорее напоминала склад забытых надежд. Сломанные стулья, фантики от «Кара-Кума» начала нулевых, облезлые стенды с надписью «Счастливого Нового 2013!», пыль по щиколотку, запах сырости и что-то подозрительно живое в углу. Ни окна нормально не открываются, ни света нет — только одинокая лампочка под потолком, мигающая, как в фильмах ужасов. — Ага, рай для музыки, — прокомментировал Мён Ги, закинув сумку на ржавый шкаф. — Почему бы нам не репетировать сразу на помойке? — Потому что на помойке не было бы этой шикарной энергетики! — воскликнул Су Бонг, поднимая сломанный табурет. — И этих ароматов. Ммм. Сырость, плесень, воспоминания о потерянной юности. — Бери веник и мети, вдохновлённый, — хмыкнула Хён Джу, закатывая рукава. Все были здесь. Даже те, кто сначала говорил: «Это не моё», «Я не умею убирать». Дэ Хо стоял с респиратором и отдирал от стены скотч и стикеры. Кён Су принёс большую колонку, чтобы «настроить настроение». — Мы поставим сюда диван. И шторы. Яркие, — мечтательно говорила Сэ Ми, сдувая пыль с подоконника. — Может, даже гирлянду повесим? — Диван, говоришь? — Нам Гю открыл старый, скрипучий сундук в углу. — Тут есть только ковёр… и дохлая мышь. Почти диван. Мин Су в ужасе отпрянул: — Она правда мёртвая?! — Или очень медитативная, — спокойно добавил Мён Ги, швыряя в мешок гнилую подушку. — У неё дзен. Шутки не прекращались. Пыль стояла столбом. Кто-то чихал, кто-то кричал «Таракан!», кто-то — «Это не таракан, это скрепка!», но процесс шёл. Во время уборки Сэ Ми держалась так, будто просто пришла «для массовки». Она с ленивым видом смахивала пыль с полок, но краем глаза отслеживала всё, что происходит. Ён Сик упёрся в тяжёлый стул, пытаясь протащить его через весь зал. — Эй, ты что, в качалку записался? Давай сюда, пока ты пол не проломил, — фыркнула она и перехватила стул, как будто ей просто надо его переставить «в нужный угол». Нам Гю, стоя на табуретке, слишком увлёкся, доставая что-то с верхней полки, и получил в глаза облако пыли. Сэ Ми тут же протянула ему бутылку. — Пей, а то кашлять начнёшь и скажут, что я тебя тут запылила. Мин Су засмотрелся в окно, забыв, что держит открытый мусорный пакет. Сэ Ми подбросила ему тряпку. — На, герой, а то стоишь, как статуя. Снаружи всё выглядело, как серия подколов, но на самом деле каждое её движение было просчитано, чтобы никто не надорвался, не запачкался лишний раз и не остался без помощи. Просто никому она в этом не признается. Мён Ги сбрасывал хлам в мешки так, будто мстил комнате за всю свою прошлую жизнь. Но глаза у него были спокойнее, чем обычно. — Эй, смотрите, что я нашёл! — закричал Кён Су. — Чья-то записка: «Кто возьмёт этот магнитофон без спроса — тот лох». Подписано: 2007. Имя была размазано под тяжестью прошедшего времени. -Слово «лох» тут буквально на всех поверхностях. — прокомментировала Хён Джу -Разве лагерь на новый? -вытирая пол спрашивает Нам Гю -Как мне рассказывала мама, раньше здесь был другой лагерь, но он закрылся, и волонтеры выкупили эту территорию практически бесплатно, так как прошлый хазяин был уже так стар, что не мог продолжать это дело -Вот и время интересных фактов - сьязвила Сэ Ми. Она сейчас отдыхала и медленно курила чужую ашку. - странно, что я ещё не разу не слышала легенду, что в прошлом в этих помещениях убивали. -Хватит - стушевался Мин Су - а то я сейчас сам себе её придумаю Стряхивая пыль с доски Ён Ми тихо сказала — Этот зал помнит многое.. — Он запомнит и нас, — торжественно сказал Су Бонг. — Здесь родится легенда. Группа "дохлая мышь" — Название мне нравится, — кивнул Нам Гю. — Логотип уже вижу.

***

Потом некоторые из ребят ушли на английский, оставив страдать тех, кто решил, что ему это не пригодится. Теперь эти «неучи» грызли локти и, кидая тряпкой в задорно показывающих языки «заучек», выгоняли их учиться. Урок английского проходил в светлом кабинете с открытыми окнами. Учитель — рыжеволосый амерекац — записывал на доске выражения типа "used to", "be going to", "present perfect". Ребята лениво тянулись за тетрадями, кто-то зевал, кто-то списывал упражнения с соседа. Су Бонг дергал Нам Гю за локоть, шепча переводы слов, хотя тот и так всё знал. Ён Ми с Джун Хи усердно писали конспект, а Ён Сик внимательно слушал мистера Адома, иногда прося "Translation" (перевод) Атмосфера была расслабленной, местами шумной, но с оттенком тепла — как будто все просто ждали конца смены и делали вид, что учатся.

***

Когда они вернулись комната преобразилась. Мусор собран, полы — относительно чистые, окна открыты, гитара — на подоконнике, колонки — на старом стеллаже. В центре остался круг из стульев. Ён Сик достал из сумки термос с чаем. Кён Су раскинулся на полу. Мин Су держал в руках тряпку, будто с ней прошёл через войну. Нам Гю тихо делал набросок комнаты сидя в углу. Су Бонг смотрел, как свет пробивается сквозь пыль, зависая в воздухе золотыми прожилками: — Знаете, — сказал он, — может, мы и не самые музыкальные. Но здесь… как будто можно дышать. — Особенно после проветривания, — кивнула Ён Ми Все засмеялись. И в этой усталости, пыли, кривых стульях и случайной находке из 2007 — уже было что-то своё. Комната стала не просто местом. Она стала их.

***

Ужин прошел в обычной атмосфере лагеря:шумно и бодро, но без происшествий. Ён Сик все ещё грустил, но отряд помог тому взбодриться и забыть хоть на время о проблемах.

***

Ночь опустилась на лагерь, и вокруг большого костра собралась почти вся смена. Пламя весело трещало, отбрасывая пляшущие тени на лица ребят, которые устроились в большом кругу на деревянных бревнах и одеялах. Воздух был прохладным, но костёр согревал всех своим жаром, а смешки и шёпоты смешивались с потрескиванием дров. В центре круга стояла свеча — тонкая, почти небрежно поставленная в простую железную подставку. Её пламя мерцало, и передавать её предстояло по очереди — каждый должен был сказать, что ему больше всего запомнилось за эту неделю в лагере. «Трофей» в руках Ён Ми грел ладони, и она спокойно произнесла: — Мне понравилась сегодняшняя игра. Там я поняла, что Кён Су нельзя доверять, — она прищурилась, слегка смеясь. — Эй! — он забрал свечу у девушки, — а мне вот понравилось, как Ён Ми всех круто облила водой во время «водной битвы», — он высунул язык, как бы говоря: "я не опущусь к твоему уровню". Дальше огонёк перешёл к Су Бонгу, и не успев он открыть рот, как Сэ Ми ехидно сказала: — Можешь молчать, мы знаем, что тебе понравилось играть в «7 минут в раю». — Именно, — он подмигнул, реально передавая черёд следующему. — Не напоминаете... — простонал Мён Ги, держа свечу, — мне вот понравилось, как я победил вас всех в мафию. — Ну, как обычно, — Хён Джу забрала право голоса, — это было один раз! — Но было же! — Мне понравились те вечера, когда мы просто болтали, — сказала девушка, передавая пламя Нам Гю. Он взял её аккуратно, посмотрел на пламя и глубоко вдохнул. — Мне запомнилось… — начал он, голос тихий, но уверенный, — что даже если ты чувствуешь себя потерянным, здесь, среди вас, есть место, где можно быть собой. Даже если у тебя иногда ничего не получается и хочется убежать. Он перевёл взгляд на Су Бонга, который слегка прищурился, будто говоря без слов: «Не слишком пафосно, а?» — А я вам по секрету скажу, мне понравилось делать ту тупую черепаху из бумаги, — призналась Сэ Ми. — А мне «захват флага» запомнился, — голос дошёл до Дэ Хо. — А мне дискотеки. Хоть я и не особо танцую, там очень вайбово, — говорит Ён Сик. — Мне понравилось... — Мин Су задумался, — не знаю... еда? — раздался смех, и парень смущённо опустил взгляд. — Согласен, мне тоже! — поддержал его парнишка из 3 отряда. И свеча начала идти дальше, и каждый ребёнок стал оставлять свой отзыв. Всюду слышалось: — А мне нравится... вечер кино! — ...волейбол. — ...спать! — ...когда мы пазлы собирали. Круг медленно разошёлся под лёгкий смех и разговоры, но свеча и пламя костра ещё долго светили и грели сердца — маленьким огоньком в большой ночи лагеря.

***

Су Бонг стоял у выхода из корпуса, лениво опершись о перила. Он ждал. Солнце уже почти село, и лагерь затихал. Младшие дети — её отряд — давно спали, и Джун Хи вышла одна, как всегда, с папкой под мышкой и усталым, но спокойным лицом. Он шагнул ей навстречу. — У тебя график жёстче, чем у военного, — усмехнулся он. Джун Хи подняла глаза. — Это младший отряд. Тут иначе нельзя. А ты чего здесь? — Просто... хотел с тобой немного поговорить. По просьбе одного... упрямого человека. Она сразу поняла. На лице ничего не дрогнуло, но в голосе появилась осторожность. — Мён Ги? Су Бонг кивнул. — Не обижайся, он не просил меня напрямую. Просто... он не знает, как себя вести. Он всё делает через показуху, через язвительность, а когда по-настоящему волнуется — теряется. Джун Хи немного отвела взгляд. — Ему семнадцать. — Я знаю, — кивнул Су Бонг. — Но возраст не отменяет чувства. Он к тебе не лезет, не нарушает границы. Просто... хотел понять, есть ли шанс. Хоть маленький. Или лучше забыть. Она медленно вдохнула, опираясь на перила. — Я понимаю, что он не ребёнок. И понимаю, что у него всё это — всерьёз. Но я здесь не просто человек, а вожатая. У меня ответственность. За детей. За атмосферу. За границы. Су Бонг молчал, уважая её слова. — Даже если бы я что-то чувствовала… — продолжила она тихо. — Я не могу. Не здесь. Не сейчас. Он должен это понять. Он кивнул. Уже собирался уходить, когда она вдруг добавила, глядя куда-то в тень деревьев: — Но если, когда смена закончится, он всё ещё захочет поговорить... Я не против услышать его. Уже вне лагеря. На равных. Су Бонг взглянул на неё с лёгкой улыбкой — тёплой, спокойной. — Я передам. He will wait. Тихо. — Тогда пусть сначала дорастёт до тишины, — слабо усмехнулась она и пошла дальше по дорожке, оставив за собой только лёгкий аромат детского крема, сухих страниц и чего-то взрослого и настоящего. Су Бонг остался на месте. Потом достал телефон и написал: "Она сказала нет. Но не навсегда. После смены. Если не струсишь."