Если смерть прикоснётся к любви...

Пять дней тянулись мучительно медленно. Натаниэль не спал всего трое суток, но Рене кое-как его уложила. Вчера. Ночные кошмары, меланхолия и чувство пустоты сказывались не только на ментальном здоровье парня, но и на физическом. Переносить каждый день было тяжко. Веснински почти не выходил из комнаты. Окна зашторены, свет выключен. Обеспокоенные Мэри и Натан не вмешивались ровно до того момента, пока не заметили, что сын перестал есть. Вообще. Рене же, почему-то, вела себя как обычно. Единственное, что она сделала за все пять дней — это уложила его спать. Уокер сидела в гостиной и вязала, в то время как Натан выбивал дверь в комнату сына. Натаниэль не отвечал. Ни утром, ни в обед, ни сейчас. Мэри принесла топор, и тогда удары стали сильнее. Дверь слетела с петель, а Натан замер в дверном проёме. Мужчина отбросил топор в сторону и метнулся к сыну, лежащему на полу. Все зеркала в комнате были перебиты, а осколки перевёрнуты отражающей поверхностью вниз. Натан поднял сына на руки, начиная трясти. Тот был бледен, а пульс на запястьях почти не ощущался. Натаниэль с трудом открыл глаза, чувствуя несильные похлопывания по щекам. — Пап... — Да, маленький, да. Тише. Не вставай пока. Натаниэль сел, положив голову на плечо Натана и держась дрожащими руками за его плечи. Он впервые видел отца таким заботливым. Тот держал его крепко, но при этом старался не навредить. И тогда Натаниэль неожиданно для себя самого разрыдался. Тело била судорога. Сквозь слёзы, он выкрикивал всё, что скопилось у него за не столь большой промежуток времени. Собственного голоса он уже не слышал. — Пап... — Натаниэль сжал в пальцах воротник его одежды и поднял осунувшийся взгляд на отца. — Пап, я должен его найти. Пожалуйста, позвольте мне найти его. Мне не будет спокойной жизни, прошу. Пап, мне плохо, слишком плохо... Он не отпускает меня, — задыхаясь повторял он, как мантру. Юноша говорил, говорил и говорил, совсем не замечая того, как побелело лицо отца, а мать присела на его кровать, как бы боясь упасть. Натан крепче прижал сына к груди, желая то ли спрятать его, то ли заглушить что-то, что не должно было вылиться наружу. — Солнышко... ты почему зеркала перебил? — тяжёлым шёпотом спросила Мэри, поднимая один из осколков. — Потому что там не я... Мам, не трогай, — он резко поднялся на ноги и выхватил осколок из её рук, положив на место и не смотря на него. — Точнее, я, но не совсем... Натан посмотрел на сына. — Глупости. — Натан, — вмешалась женщина, понимая, что "обесценивание" ничем не поможет. — Мэри, — Веснински несколько секунд поразмыслил, а привычная строгость вернулась в его голос, когда он обратил внимание к сыну: — Нат. Это невозможно. Нельзя так бросаться за каждым, кого встретил. — Вы меня не слышите... Просто позвольте мне... — Я сказал нет! — рявкнул мужчина, резко поднявшись на ноги. — Значит так... Ты это прекращай. Иначе тобой займутся другие люди. Ты меня понял? Натаниэль кивнул. Несколько секунд отец стоял напротив него, а потом резко развернулся и покинул комнату. — Мам... Я не смогу жить спокойно... Пожалуйста, мне страшно... — Отдыхай, — с этими словами Мэри вышла, закрыв дверь с обратной стороны. Натаниэль сел на кровать, прижавшись спиной к стене и обхватив руками колени. Он упёрся в них лбом и всхлипнул. Один из осколков оставил царапину на ладони. Кровь высохла ещё несколько часов назад. Юноша вытер слёзы, но они продолжали течь сами по себе. Сейчас он просто не мог их остановить. Ядро печали разрасталось и по ощущениям готовилось стать основной составляющей всего Натаниэля. Он устремил взгляд в сторону. К шкафу был приставлен холст. Недописаная картина стояла так уже вторую неделю. Веснински так и не мог сесть за неё, как бы ни старался. Стоило ему взять в руки кисть — и лёгкое вдохновение пропадало полностью, будто издевалось. Сейчас на ней был изображён лес, скала и водопад. Из всего этого окрашена только скала и небо, а водопад, лес и другие детали лишь немного покрыты высохшей окрашенной водой. Веснински понимал, что нужно успокоиться, развеяться, поэтому принял решение выйти прогуляться. Да, погода оставляет желать лучшего, но что поделаешь? Он слишком зациклен, а потому нужно отвлечь внимание на что-то другое. Лучше уж он будет злиться на погоду и думать о том, что заболеет, чем испытывать странную тоску, которая чем дальше, тем хуже. Парень вышел из комнаты и быстро спустился вниз по ступенькам. Натаниэль прошмыгнул мимо родителей и в миг оказался на крыльце, перед этим накинув на себя пальто кофейного оттенка. На улице лил дождь. Прекрасную погоду портило только то, что небо было серым, однотонным, не затянутым тёмными тучами. Серый цвет Натаниэль не любил в принципе, а белый — тем более. Исключением являются те случаи, подобные ночному небу, усеянному звёздами. Любое другое проявление этого ненавистного цвета вызывало чувство некого искажения. При такой погоде окна были зашторены. В этом цвете было что-то неправильное. Чувство нахождения в абсолютно пустом пространстве. В эти моменты, люди казались чем-то вроде бесчувственного декора, их восприятие искажалось и не давало смотреть на них спокойно. Создавалось ощущение, что кто-то неизвестный специально отправлял этих людей, как если бы хотел исправить серый день и добавить больше живости, красок и смысла. Да, именно смысла. Больше всего Натаниэль ненавидел серые дни из-за того, что они навивали чувство некой безысходности, что нет смысла во всём том, что он делает. Будто в один момент всё может исчезнуть, убить его интерес, а потом нарисовать новую картинку, которую нельзя ни услышать, ни почувствовать, ни полюбить, ни возненавидеть. Что-то на подобии разрисованного чёрным цветом холста, только вместо чёрного — серый. Всё будет идти своим неизменным чередом, без возможности исправить и улучшить, а потом повторяться заново. И так день за днём — по кругу. Больше всего юноша боялся попасть в этот круг... Спускаясь по ступенькам, Натаниэль едва успел ухватиться за перила. Нога соскользнула на газон, а вторая осталась в трёх ступеньках от земли. Парень стал ровно и медленно спустился вниз, ступив на грунтовую дорожку. Нат посмотрел в сторону сада. Глаза резала клумба с жёлтыми и красными тюльпанами. Он любил эти цветы, но при такой погоде они выглядели убого и несочитаемо со всем, что их окружало. Парень прошёл мимо них, держа путь в сторону беседки. С деревьев и высоких кустов на лицо стекала вода даже похлеще, чем сам дождь, а из-за ветвей и листочков налетали комары и мошкара. "Ну и мерзость..." — подумалось парню, поэтому он ускорил темп. Натаниэль смотрел точно под ноги, поэтому столкнувшись с Чарльзом, сильно испугался. Мужчина удержал его на ногах, удивлённо разглядывая промокшее дитё. — Куда это мы собрались в такую то погоду? Простынешь ещё, — вздохнул он, потрепав младшего по мокрым волосом, которые сразу преобрели ворму ёжика, но из-за буйного дождя вновь опускались. Нат ничего не ответил, грустно смотря вниз. — Так, маленький, я знаю тебя как облупленного. Поэтому сейчас спущусь в подвал, а тебе придётся ждать меня в особняке и думать, как же будешь всё излагать. Он хлопнул Натаниэля по плечу и обошёл, направляясь в сторону дома, а точнее двери в огромный подвал. Натаниэль развернулся, и недолго думая догнал дворецкого. — А можно с вами? — А почему нет? Идём, только руками ничего не трогай. Там такой завал, что мама не горюй. Веснински спокойно шёл рядом с ним, пока ему не приспичило перепрыгнуть через лужу. Не большая, её можно было спокойно перешагнуть. Чувство мокрого пальто на теле было неприятным. Хотелось снять, но тогда он точно рискует простудиться. В отличие от обоих родителей, он не выделялся крепким здоровьем. Нет, слабым небыл, но простуду подхватывал каждый третий раз, в то время как Натан и Мэри, можно сказать, не болели вообще. Максимум два раза в год и не больше недели. Натаниэль же, если простудиться, то мучается с больным горлом, температурой и насморком МИНИМУМ неделю, а максимум месяц. Зато Рене каждый раз вяжет Натаниэлю цветочек, чтобы тот, пока болеет, не грустил. Зайдя в подвал, в нос ударил неприятный запах земли, сырости и немного гнили, которая исходила от толстой деревянной двери. Они спустились ниже — и вскоре взору предстало огромное помещение. Дворецкий ходил между шкафами, стеллажами и чем только можно. Тусклый свет, казалось, почти ничего не освещал. Натаниэлю так только казалось, ведь в подвале он был всего раз, и то случайно, в детстве. — Можно поинтересоваться, что вы ищите? — подал голос Нат, стоя позади дворецкого. — Пока что только краску, лаковое покрытие и, возможно, что-нибудь интересное. У меня есть вариант дизайна, но возможно, придёт какое-то дополнение, — Чарльз потряс коробку и, поставив на пол, открыл её. В лицо мужчины ударило облако пыли. Он закашлял, отвернулся и отодвинул коробку. Когда пыль немного осела, он обратил внимание на содержимое. Куча зеркал и обычной бумаги, видимо, чтобы не разбились. Натаниэль заметил их краем глаза и отвернулся, сделав пару шагов назад. — Закройте... пожалуйста, — тихо проговорил он, обратив на себя внимание дворецкого. Чарльз закрыл коробку и поставил на один из шкафов. — Позже посмотрю. Они пока мне не нужны, — он поднялся с колен и пошёл в сторону небольшой постройки в подвале. К стеночкам прибиты полки, которые сплошь были усеяны разными баночками, своеобразными кистями и другой мелкой ерундой. — Ты говори, говори, я слушаю, — произнёс Чарльз, стоя спиной к парню и переворачивая всё вверх дном, но при этом расставлял вещи как можно аккуратнее, когда заканчивал. — Мне кажется, что со мной что-то не так. У меня будто отняли что-то очень... очень важное, что-ли. На прошлой неделе, я... — он замолчал, когда заметил взгляд Чарльза. Что-то с ним был не так. Обычно добрый мужчина сейчас выглядел совсем иначе. Натаниэль сглотнул и сделал шаг назад, а глаза стали искать выход. — Продолжай. Молоток в руках дворецкого нагонял на разного рода ужасные мысли. Нутро кричало ему: беги. Но он стоял на месте. Веснински сел на стоящие большие коробки, сложив руки на коленках. — Несколько дней назад, я встретил одного парня... Ну, как сказать "встретил"... Заметил. Он сходил с поезда. Чарльз, он был таким... Я не знаю, как объяснить. Но с того дня я чувствую себя ужасно. Натаниэль сцепил пальцы в замок, смотря в пол. Он боялся поднять взгляд и увидеть в лице Чарльза нечто очень плохое. — Я не могу перестать думать о нём. Он так засел в голове, что я не могу спать. Совсем не могу... Ни спать, ни есть, ни думать — ничего. Я говорил с родителями, они... — Ты говорил с родителями? — встрепенулся он, сжав молоток. — И с Рене. Она посоветовала. Я сначала не хотел, но всё же решился. Чарльз, мне страшно... Он везде. Я не знаю что он или кто, но он меня не отпускает. И мне даже кажется, что я скучаю... Чарльз схватил Натаниэля за руку и потащил куда-то вглубь подвала. Хватка была крепкой, поэтому шансы вырываться у Натаниэля равнялись нулю. Сердце бешено колотилось в груди. Веснински уже понял, что он зря начал всё это. Он бы перетерпел. Дворецкий отбросил молоток в сторону и остановился возле одного из небольших комодов, который был обвешан цепями. Натаниэль стоял рядом. Избавившись от цепей на верхней шуфлядке, Чарльз резко открыл её и начал ворошить бумаги. Найдя небольшую записную книжечку размером с ладонь, он отдал её Натаниэлю. Веснински замер в растерянности. Он понял, что от него ждут, поэтому неспеша открыл. Страницы были не в самом лучшем состоянии. Какие-то соединились в одну, какие-то отсырели, а некоторые осыпались. Но вторая половина записной книжки была относительно целой. Натаниэль не сразу узнал свой почерк. Возможно из-за освещения, а возможно из-за того, что это он писал впопыхах. Он провёл пальцами по странице. Буквы были размыты, но некоторые фразы сохранились. Из всего этого он смог разоьрать только: "Неделю <...> встретились." "<...> не любит, поэтому <...> без разрешения." "Разошлись всего <...> уже скучаю." "Надеюсь <...> не тронет его." А с самого верха была дата: 10.09.1854 Год назад... Натаниэль пролистал ещё несколько страниц. Обрывки фраз, засохшая ромашка между страниц, пустой конвертик... Юноша посмотрел на Чарльза. — Это похоже на дневник, но чей? — Он твой, — без колебаний ответил дворецкий, сидя на камоде. — Интересно получается, да? — Я не понимаю... Я ведь не веду... — Ты вёл дневник. Целый год. С семнадцати. Родители приказали убрать всё, что могло как-то напомнить о некоторых событиях. Боялись. — Чарльз, я не понимаю. Почему я этого не помню? Для чего этот моим родителям? И что за события? Видя растерянность Натаниэля, Чарльз смягчился. — У меня нет права говорить об этом. Если твои родители узнают.. — Они не узнают. Я не скажу, обещаю, — Нат прижал записную книжку грудь, будто боялся, что её вот-вот заберут и лишат последней надежды на своё "исцеление". Дворецкий вздохнул. — Это невозможно, но я могу сказать только одно: твои родители бояться потерять тебя, поэтому и хотели женить на Лилит. Мэри и Натан желали лучшего для тебя, даже когда поняли, что... что твоя любовь — не самое лучшее, что в тебе есть, а совсем наоборот, — судя по голосу, Чарльз старался смягчать, но при этом донести суть. — Поэтому и нашли Лилит, ведь были уверены, что у тебя нет к ней чувств. — Но что не так с моей любовью? Я ведь ещё никого не... — предупреждающий взгляд Чарльза заставил его замолчать. — Простите... Я просто не знаю, что делать. — Найди его. Мужчина подошёл ближе и забрал записную книжку из рук Натаниэля. Он вложил её во внутренний карман пальто парня. — Вы предлагаете сбежать..? — Да. Нат, я не смогу тебе рассказать всё, потому что мои знания поверхностны. Но ты должен усвоить кое-что. Что бы ни случилось, что бы ты ни обнаружил и о чём бы ни вспомнил — никогда и ни при каких обстоятельствах не делай глупостей. Иди так, как чувствуешь и не останавливайся. Но когда твои родители узнают о побеге, тебе нельзя будет возвращаться домой. Нат опустил глаза, смотря на собственные сапожки. — А что бы сделали вы..? — голос тихий и потерянный. — Я бы нашёл. Нат, — он поставил руки на плечи мальчишки. — Твои родители очень любят тебя. Но их ненависть так же сильна, как и любовь. Просто ненависть скрыта. Она ждёт, пока ты выйдешь из слепой зоны, чтобы наброситься. И если Мэри и Натан поймут, то будет очень, очень плохо. Решай быстро. Я приду в полночь. Не получив ответа, которого и не ждал, Чарльз направился к выходу из подвала. Дверь открылась и закрылась. Натаниэль сел на камод и начал массировать виски. Слова дворецкого не выходили из головы. Они смешивались с голосом разума и сознания. Разум кричал, чтобы Веснински остановился, а сознание о том, что теперь у него есть какое-никакое решение проблемы, которым нужно пользоваться, пока оно не пропало. Юноша поднялся по ступенькам и вышел из подвала, оказавшись на улице. Свет дня резал глаза. Мэри выросла перед ним будто из ниоткуда. Она посмотрела на дверь подвала, потом на Натаниэля. — Что ты там делал? — кулаки её были сжаты, а взгляд холодным, с лёгкими нотками безумия. Она посмотрела на пальто Ната, а точнее на внешний карман. — Что в кармане? Натаниэль не понял, ведь дневник был спрятана внутри. Он запустил руку в карман и нащупал что-то твёрдое. В следующую секунду он вытащил из него небольшие баночки с зелёной краской, голубой и белой. Быстро сориентировавшись, он пояснил: — У меня краски закончились некоторые. Это основные цвета. Я почти закончил картину, осталось совсем немного. Сегодня должен завершить, — улыбнулся юноша и успокоился, когда мать смягчилась. — Хорошо, солнце. Но пожалуйста, не ходи туда больше. Ступеньки крутые, а внутри много чего шаткого. Ты мог пострадать. Лучше я тебе принесу в следующий раз. Натаниэль кивнул и заметил за спиной матери Чарльза, который с улыбкой подходил к ним. Он остановился рядом. — Ох, Мэри, какие люди! Я уже и забыл, когда в последний раз замечал тебя на прогулках. Неужто тебе пришлась по душе такая погодка? — Рада видеть, Чарльз. Нет, просто Ната потеряла. У него в последнее время настроение сильно скачет. Вот и волнуюсь, — она обратила внимание на сына и странным, угрожающе-спокойным тоном спросила: — Как ты себя чувствуешь сейчас? Натаниэль не знал, как выкручиваться. Понимал, что нужно говорить правдоподобно, но не переигрывать. Он улыбнулся. — Мне лучше. Возможно, просто выгорание, вот и лезет в голову всякое. Мигрень всё ещё мучает, но уже не так сильно. — Это хорошо. Но если начнёт что-то беспокоить — говори. Натаниэль кивнул. — Обязательно. А теперь, я удаляюсь, иначе картина рискует быть отложенной на ещё одну неделю. Юноша обошёл мать и направился в сторону особняка. Мэри последовала за ним. Не дожидаясь, пока мать что-то скажет, Нат поднялся по лестнице и вскоре оказался в своей комнате. Заперев дверь на ключ, он осел на пол. Тяжёлые шаги отца говорили о том, что он вышел из своей комнаты. Натаниэль зажмурился и поставил подбородок на колени. Он знал, что сегодня всё изменится, поэтому нужно принять решение до полуночи, чтобы потом не жалеть. Веснински вдохнул полной грудью и расслабил тело, направляя мысли в другое русло и взвешивая все плюсы и минусы в обоих вариантах...

***

Юноша глянул на настенные часы. Через пятнадцать минут полночь. Значит, дворецкий прибудет совсем скоро. Он не был уверен в своём решении, но слова Чарльза, всё же, очень ему помогли. Его родители — больные люди. Их ненависть так же сильна, как и любовь. У Ната просто не остаётся другого варианта. В каждом из них он рискует. Если останется с родителями, то окончательно сойдёт с ума и даже не сможет поговорить с ними, а если сбежит, то с огромной вероятностью разберётся в своей проблеме, но больше никогда не сможет вернуться к семье. Второй вариант выглядел намного безопаснее и легче, что-ли. Юноша поднялся на ноги и подошёл к стеллажу с книгами. Он брал одну за другой, листал страницы, успокаивался. Читать он не то, чтобы любил, но и не сказать, что не любил вообще. Делал он это только ради образования, от скуки или же считая должным завершить книгу, что было крайне редко. Учебники по французскому, немецкому, итальянскому и даже японскому. Несколько учебников по музыке, которые просто для красоты, несколько об искусстве, что он очень любил. Из литературы у юноши были такие жанры, как ужасы, иногда фэнтэзи, но больше всего философии. Взгляд Натаниэля задержался на одной книге. Корешок цвета тёмного кофе не имел никаких надписей, в отличие от других книг. Юноша заинтересовался. Он взял её с полки и посмотрел на обложку. "Если смерть прикоснётся к любви — любовь отдаст ей всю себя." Это была цитата, выбитая на кожаной обложке, а в отверстия влито что-то золотистое. Блёстки. Натаниэль нахмурился. Он не понимал, откуда у него эта книга. Он не читает и никогда не читал романтику, а цитата-название ясно кричали о том, что это ни что иное, как романтика. Он вздрогнул, когда услышал стук в окно. обернувшись, Натаниэль увидел Чарльза, который стоял на деревянной лестнице. Юноша открыл окно. Мужчина забрался внутрь. — Ну что? Натаниэль не ответил. Вместо этого достал подорожную сумку на одно плечо. Дворецкий улыбнулся. Веснински стал собирать вещи. Положил всё самое основное на первое время: немного одежды, шпагу и отложенные деньги, а потом личный дневник. Ему показалось, что чего-то не хватает. Несколько секунд Натаниэль сверлил взглядом книгу, а потом схватил её и забросил в сумку. Подойдя к окну, Чарльз спустился вниз и поймал сумку, переброшеную Натаниэлем. Слезая, Нат постарался закрыть окно на максимум, но с обратной стороны это оказалось почти невозможным. И всё-таки, из-за занавесок не так уж и заметно. Дворецкий унёс лестницу на законное место, дабы не оставить следов, а потом проводил Натаниэля до ворот. Оказавшись за территорией особняка, они обнялись. Чарльз не задерживался. Нат понимал почему. Ворота закрылись, и он развернулся, не зная, куда идти, но сделав всего пару шагов, ноги понесли его сами, будто почувствовав свободу...

***

Полшестого утра... Натаниэль сидит на вокзале. Он дёргается от каждого шороха, боясь, что за ним пришли родители, хотя понимал, что они спят. Полчаса назад, с начала работы вокзала, он взял билет на поезд из Бразилии до Сан-Луиса. Почему туда — не знал. Точнее, знал, но не понимал, почему он так легко отдаётся этим манипуляциям. Юноша не знал, чего ожидать, но позволял этому "что-то" вести себя. В руках Натаниэля лежала книга. Он не знал, сколько уйдёт времени на поиски парня, который в один миг изменил его жизнь, но чувствовал, что много, а потому книга — то, чем можно заняться в дороге. Веснински открыл содержание. Двадцать глав. Он положил книгу на место и посмотрел на свой билет. Поезд "Бразилия — Сан-Луис" Время отправления: 9⁰⁰