Если смерть прикоснётся к любви...

Сон на полу значительно сказался на состоянии графа. Сейчас, с лёгкими синяками на одном колене, плече и локте, а ещё внезапно заболевшей поясницей, он осознал все тяжкости стариков. Мысль была не очень приятной, однако никуда от этого не деться. Кое-как размявшись, с хрустом костей, полусонный Натаниэль скорее механически взял шпагу и вышел из каюты, не забыв перед этим прихватить сигареты из потайного кармашка в сумке. Родители бы не одобрили его способ успокоения, а потому приходилось прятать. Не сказать, что у него зависимость, да и курящим парня не назвать. Скорее покуривает. Редко, когда ситуация совсем безнадёжная или же на сердце так плохо, что ничего другое не спасает. Граф шёл между каютами, спускаясь вниз, на палубу. Оказавшись на свежем воздухе, он сощурился от непривычно яркого солнца сегодня. Лёгкий ветер, необычайно чистый, на мгновение парализовал юношу. Он покинул своё небольшое укрытие и подошёл к бортикам корабля. Достав папиросу и прикурив её, Натаниэль устремил взгляд на воду, колышущуюся ближе к горизонту. Сегодня спокойно. Ждать беды или в кое-кто веке позволить себе не искать подвоха везде, где только можно? Натаниэль прикрыл глаза, выдыхая дым. В голове мыслей небыло, поэтому, услышав неразборчивый, доносящийся откуда-то со спины шёпот, он вздрогнул и посмотрел назад. Никого. Почудилось? Плохой сон сейчас так сказывается на нём? Ветер доносил до молодого графа чужой смех, тихий голос и слова, которые он так и не мог разобрать, будто они были на совершенно другом языке. Бросив все попытки понять голос подсознания, Натаниэль вновь затянулся и выдохнул дым, опустив голову и теперь глядя на собственное отражение в воде. Рука автоматически легла на рукоять шпаги, больше из необходимости ощутить в руке оружие, недели из чувства опасности. И именно тогда, в полностью расслабленном состоянии, до него глухо долетели слова, будто из чужого диалога: «Держи шпагу ровнее. Ты перенапрягаешь руку, нужно немного расслабить» Натаниэль отдёрнул руку, будто обжёгшись. Посмотрел на рукоять оружия, а потом вытащил полностью. Никакого шёпота не последовало, однако услышав за спиной шаги, он резко обернулся, выставив шпагу больше на рефлексе, из недавнего чувства тревоги. Капитан корабля усмехнулся и подошёл к нему. Он стал рядом и жестом спросил, не найдётся ли закурить. Натаниэль без колебаний протянул другую сигарету, немного виновато опустив оружие. — Давно занимаешься? — мужчина кивнул на шпагу. Веснински отодвинул её чуть дальше и неуверенно ответил: — Да лет девять уже... А чего это вы так интересуетесь? — Тоже как-то фехтовал, — капитан пожал плечами и выдохнул дым, кивнув на свою старую шпагу, закреплённую у бедра. — Бросил. — Интерес пропал? — Да какое пропал... Наоборот же, любил это дело как мог. Только не получалось никогда так, как надо. Не моё. Вот понимаешь, когда душа лежит, а делать как ни старайся — всё равно не получится так, как нужно. Это первое время хорошо всё было, а уже на пятом году решил оставить фехтование. Натаниэль слушал, улавливая в словах капитана что-то смутно знакомое. Будто кто-то уже говорил это, только не совсем о фехтовании. Не задумываясь, он тут же ответил, как если бы повторял эти слова не один раз: — Вам нравилось... Не нужно добиваться идеала, достаточно просто того, что вы делаете и что вам действительно не безразлично. — Вот и я думал так, а потом рукой махнул. Да куда уж мне, в моём то возрасте. — Но ведь никогда не поздно снова начать, — Натаниэль вытащил шпагу и направил её на капитана приглашающим жестом, находясь при этом в расслабленной позе. Атака пришлась неожиданно. Натаниэль выполнил "Парирование" — подставление шпаги под удар, при этом не останавливая его, а переводя в более безопасное русло. Следующий удар нанёс Веснински. Бой, ясное дело, не насмерть и травмы, а потому нужно контролировать силу. «Главное — атаковать быстро» Натаниэль прокручивал эту фразу в голове, атакуя раз за разом и при этом не забывая применять другие техники. Они дошли до бортика корабля. Веснински уже хотел сделать завершающий выпад, как вдруг противник заставил его поменяться с ним местами, а в момент попытки атаки выбил шпагу Натаниэля собственной, заставив её отлететь в сторону со звоном металла. Уставший Веснински опустился на палубу, чтобы отдышаться. — А говорили, что плохи в фехтовании, — усмехнулся он. Капитан подал ему шпагу. Натаниэль поставил её остриём на палубу и опёрся рукой. Он хотел что-то сказать, но когда мужчину кто-то окликнул со спины, капитан ушёл. Натаниэль несколько секунд смотрел ему в спину, а потом поднялся на ноги и посмотрел на свои руки. Кровь на пальцах заставила его не на шутку испугаться, но стоило графу моргнуть — и всё пропало. Сердце забилось где-то в горле. Он сглотнул, а по спине пробежал холодок. Другие пассажиры уже свободно ходили по кораблю и общались между собой. Натаниэль слышал гул от разговоров, но не вслушивался в слова, даже когда... В толпе прозвучало его имя. За спиной. Молодой граф резко обернулся, сжимая шпагу в руке, как если бы ждал опасности. Людей становилось больше. Он сделал несколько шагов назад. Краем глаза, Веснински заметил знакомую невысокую фигуру, уходящую в сторону кают. Парень начал пробираться сквозь толпы людей, а потом бегом направился за скрывшимся юношей. Натаниэль остановился в длинном коридоре. Все двери были заперты. Запах старины и влаги ударил в нос. Ни души, только тихие, редкие разговоры в ещё не опустевших каютах. Юноша замер. Ноги стали ватными. Он опёрся на стену позади себя и устремил в конец коридора расфокусированный взгляд. Светлые волосы молодого человека сразу бросились в глаза. Незнакомец стоял посреди коридора, держа в руках какие-то цветы. Граф не мог разобрать ничего. Перед глазами стояла размытая картина. Натаниэль выпрямился и под неясным ему самому наваждением пошёл вперёд. Паренёк замер, прекратив касаться цветов, а потом повернул голову в сторону Натаниэля и... сорвался с места. Юноша забежал в седьмую каюту, захлопнув дверь и заперев её на ключ и два засова. — Нет, нет, нет, постой! — Натаниэль испугался реакции парня и побежал за ним. Остановившись у собственной каюты, он замер. На его двери нет засовов. Ни одного. Граф вставил ключ в замочную скважину, провернул и открыл дверь без какого-либо труда. В каюте было пусто. Только под кроватью лежали засохшие ромашки... Книга лежала на камоде нетронутой. Натаниэль подошёл ближе и сел на стул. Сжатые кулаки расслабились, а шпага осталась лежать около кровати. Он не потрудился убрать её в надёжное место. Вместо этого Веснински открыл книгу на четвёртой главе...

------------------------------------

Картер вернулся сегодня в пять, по словам Рене. Честно, я ожидал чего угодно с утра, но уж точно не... странностей. А в чём, собственно, странность... Думаю, в его неожиданной заботе. Только что Картер обработал синяки и сказал, что мне сто́ит отдохнуть после вчерашнего банкета. Я не знаю, как относиться к такому его проявлению. Если после этой "заботы" последует что-то хуже? А может, я себя накручиваю.... Он в кое то веке не стал повышать на меня голос и поднимать руку. Почему бы просто не принять хотя бы это время? — Ты куда-то собрался? — Картер обнял меня со спины. Не пристаёт... — Хочу в саду побыть. Может, выйду в город. Чернила заканчиваются. Ты ведь... — ...не против. Всё ведь хорошо... Сейчас всё хорошо... Или я просто пытаюсь себя успокоить? Его рука поднялась к моей шее, сжав её чуть сильнее, чем можно. Знак? Наверное... — Картер, — голос Гелбирта. Грубый, но без агрессии. Наверное. — Вас дворецкий уже третий день достучаться не может. Картер пошёл вперёд, быстрым шагом удаляясь от меня. Гелбирт кивнул в сторону выхода и тоже развернулся. Его молчаливая забота была красноречивее любых слов. Воспользовавшись моментом, я накинул пальто и вышел из усадьбы. Может быть, сейчас стоит быть проще. Хотя бы сейчас, пока есть время...

***

Я шёл по аллее прямо в большой сад. Ночью шёл дождь, поэтому дорожки и сад были мокрыми. Запах дождя и цветов казался единственным, что по-настоящему успокаивало. Пожалуй, это самое безопасное и приятное место, по сравнению со всем домом. Нередко здесь проходили некоторые мероприятия, которые проводил Картер, и другие помещики действительно отзывались очень хорошо. Летом посещения это довольно распространённое явление, хотя первое время это выглядело странно. Однако стоило мне адаптироваться и прожить с Картером больше времени — и я полностью привык к подобным вещам. Я остановился около беседки и, немного поразмыслив, зашёл в неё. Хорошо, что дождь не попал внутрь, а то пришлось бы мёрзнуть. Я поправил пальто и, сложив руки на столешнице, положил на них голову. Закрыл глаза. Не самое лучшее место для сна, а вот для раздумий — самое то. Особенно когда мысли идут совсем не в то русло, которое запланировал. Создаётся некое подобие жизни. Мысли путались, поэтому ухватиться за что-то конкретное было тяжело, однако один момент всё же выделялся среди остальных. Я поймал себя на том, что с самого утра думаю вовсе не о Картере и его поведении, а о нём... О том голубоглазом графе, который превратил вчерашний вечер в нечто совершенно иное. Всё утро я пытаюсь перебить эти мысли хоть чем-то, но напрасно. И теперь понимаю, что... очень хочу снова увидеть его. Увидеть, услышать и просто почувствовать, что он рядом. Странное спокойствие накрывает тогда, когда я думаю о нём. Будто это всё не просто так. Судя по встречам на банкетах, он и правда милый парень. До сих пор не верится, что среди такой „верхушки” есть неравнодушные люди. Глаза... Самое красивое, что есть у человека. Кажется, по ним можно прочитать человека полностью. В какой-то степени так и есть. Но к чему это я? Бо́льше к тому, что я слишком хорошо помню его взгляд. Его трудно объяснить. Он будто чего-то ждёт, но одновременно с этим и понимает, что всё равно потеряет. Это выглядит странно, но по-своему интересно. Его глаза красивые, но грустные. Кажется, будто они никогда не знали, что такое "жить". Возможно, я слишком много внимания уделяю одним глазом, но как быть иначе? Они действительно говорят о многом, и мне кажется, что будь у меня возможность, я бы писал только о них. Это ведь правда интересно... просто не для всех понятно. И для меня в том числе. Я могу лишь пытаться понять его, а как будет дальше — уже не ясно. Я автоматически попытался поправить перчатки, но нащупал только оголённую кожу. Поправил рукава, чтобы скрыть синяки, а потом поднял голову. — Неважно выглядишь, — раздался голос подходящей к нему Рене. — Но думаю, это ненадолго. Я несколько секунд смотрел на неё, прежде чем снова положить голову на собственные руки. Девушка постояла, не решаясь подойти, а потом выдала: — Вчерашнее представление... Кажется, тот парень запомнил его надолго... — Ну, рад за него, — „прости, Рене, но сейчас я больше всего на свете хочу побыть в тишине”. — А ты это к чему? — К тому, дурак, что он уже полчаса ожидает у ворот, стараясь договориться с охраной. Я вскочил на ноги. — Слушай, ну ты бы так и сказала. Не хорошо человека ждать заставлять... Сейчас разберёмся. Я выбежал из беседки и едва не упал на пороге. Замедлил шаг, но при этом старался идти чуть быстрее. Мысль о том, что он действительно не забыл о вчерашнем, заставляла чувствовать себя странно. И почему-то сейчас это казалось единственным, что имеет значение. Вдалеке показались массивные ворота и охрана. Двое на внутренней части двора и ещё двое на внешней. — Что здесь происходит? — я остановился у ворот. Стража переглянулась, а потом отступила. Один из мужчин кивнул на пришедшего парня. — Господин N с визитом. Личная встреча с вами. Это правда? — Возможно... — я вышел вперёд, за ворота, и остановился напротив парня. — Простите за это. Картер строго относится к любым посетителям, вы не исключение. У вас что-то серьёзное? — На самом деле я... По поводу вчерашнего недоразумения с... Он выглядит растерянным. Не желает говорить при охране? — Если вам не комфортно... — я коснулся его плеча. Достаточно близко к шее. Пульс слишком быстрый. — Мне нужно приобрести чернила, поэтому если нам по пути, то можно обсудить вчерашний банкет. — Думаю, это самое разумное решение... Я обернулся к охране и кивнул. Ворота закрыли и мы с графом пошли вдоль улицы. Отойдя на достаточное расстояние и свернув за угол, голубоглазый юноша остановился и повернулся ко мне лицом. Позади ехала конница. Он отодвинул меня в сторону, а когда та проехала, взял мои руки в свои. — Вчера вышла неприятная ситуация с перчатками... Ещё раз простите за это. Как вы себя чувствуете? Он провёл большим пальцем по синякам на запястьях под рукавами. Незаметно, едва ощутимо. Немного жутко, но почему-то не хочу, чтобы это прекращалось. Ко мне давно не прикасались вот так, без агрессии и желания контроля. — Вы не виноваты в том, что так получилось. Граф перевёл взгляд на мои запястья. Рукава слегка приподнялись, показывая синяки совсем немного, но, видимо, достаточно, чтобы он их разглядел. Второй рукой парень потянулся к своей сумке и вытащил оттуда белые полу-прозрачные перчатки. Его ладони и пальцы тёплые, несмотря на морозный ветер. Холод ощущается даже через пальто. Молодой человек надел перчатки на мои руки, стараясь лишний раз не задевать синяки. Он поправил ткань, и только через несколько секунд отпустил меня. В руки сразу стало холодно. — Благодарю... — „Господи, и почему именно сейчас мой голос звучит так глупо?” Он кивнул и оставшуюся дорогу мы шли молча. Граф не приставал с вопросами, но было видно, что он еле сдерживается. И всё же, спустя долгие десять минут, он постарался прозвучать как можно осторожнее: — Извините за вопрос, но... как долго они уже заживают? Не подумайте, я не настаиваю, просто вы... Просто мне... — он закрыл лицо ладонями, жалея, что вообще начал этот разговор. — Это не моё дело... Прошу прощения. Вам неприятно, а я.. — Мне правда трудно отвечать на такие вопросы, — я коснулся его локтя, стараясь успокоить. Он нервный. — Но ещё труднее молчать. Особенно когда многие видят и либо игнорируют, либо деют меня виноватым, — я опустил голову, глядя на новые перчатки, только бы случайно не столкнуться с его взглядом. — Эти уже вторую неделю зажить не могут. — Выглядят слишком яркими... Очень больно? Глупый вопрос, но вдруг идёт онемение? — Онемение только на... — я замолчал, понимая, что снова говорю слишком много. — Конкретно на запястьях онемения пока нет. И, надеюсь, не будет. Граф кивнул, а через несколько секунд мы переступили линию входа на рыночную площадь. Палаток было много, а людей ещё больше. Я невольно ухватился за руку парня. Слишком шумно. Слишком много людей. Молодой человек высвобождаться не стал, но с вопросом посмотрел на меня: — Вы в порядке? — Я немного не привык к такому беспорядку. — Не привыкли... Ну, тогда, — одной рукой он обхватил мои плечи со спины, — позвольте мне взять ответственность за ваш покой и безопасность на ближайшее время. Что скажете? — Если вам не трудно. Граф улыбнулся и решил перевести тему: — Не хочу показаться навязчивым, но если уж нам суждено провести в компании друг друга пару часов, то может расскажете о себе? Возможно, увлекается чем-то? — Увлекаюсь... — я задумался. Дело даже не в том, что у меня нет увлечений, наоборот, они есть, но назвать это просто «увлечением», как по мне, оскорбительно. — Увлечений нет. Но... я писатель. — Писатель? Звучит... интересно. Тоже как-то хотел связать жизнь с этим, но понял, что... не подходит оно мне. Предпочитаю читать и обсуждать книги, а не писа́ть их. И тем не менее, до сих пор считаю это занятие чем-то... прекрасным. — Было бы всё так легко. Кажется, вы впервые общаетесь с писателями. — Если честно, то да. Возможно, я многого не знаю и слишком уж романтизирую их деятельность, но со стороны это и правда выглядит так... — ...красиво, романтично и ужасно поверхностно, — закончил вместо него я, тут же подумав, не прозвучало ли это слишком резко. — Именно... Я сдержано улыбнулся, видя, что молодой человек не воспринял мои слова как грубость. И всё-таки, нужно быть осторожнее. Называть писательство "увлечением" действительно тяжело. Возможно, во мне есть немного цинизма в этом плане. Я всю жизнь пишу. Живу этим и с этого, сердечно люблю и вижу, что моё слово имеет вес. Хотя бы здесь его слышат. — Значит, работа... — больше для себя сделал вывод граф, а потом посмотрел на меня. — Хорошо, но чем занимаетесь в свободное время помимо писательства? Отдыхать от работы нужно всегда. — Принудительное увлечение считается за отдых? — увидев растерянность на его лице, я понял, что шутка не удалась. — Простите... — Глупости, вам не за что извиняться. Я сам спросил, как никак. И мне правда интересно. Если хотите, то... — Фехтование... — ответил на выдохе. Ещё даже не начал заниматься, но уже всей душой ненавижу это. — Ещё не начал, но придётся. Выбора то у меня нет. — Фехтование? — граф улыбнулся, глядя себе под ноги. — Не моё дело, но если у вас есть желание, то можем поговорить о нём. У меня опыт, как никак. Могу подсказать что-то, если потребуется. А улыбка у него и правда красивая... Только грустная. Я отвёл взгляд, когда понял, что смотрю слишком пристально. Надеюсь, он не заметил этого и не счёл за неуважение. — На самом деле, я... даже шпагу в руке не держал. Мне дали время, за которое я должен научиться фехтовать и при этом писать книгу со своим опытом. Я сцепил руки в замок, даже через перчатки ощущая раны на пальцах от лезвия. Вид шпаги, закреплённой на ремне молодого человека, нагонял на не самые спокойные мысли. Чувство того, что он может выхватить её и направить на меня, было намного сильнее даже той заботы, которую он проявил ко мне. Возможно, это неправильно, но как ещё спокойно смотреть на оружие, которое когда-то было направлено на меня? Он не сделает этого, не посмеет, но страх никуда не уходит. — А знаете... — граф поднял голову. — ...я мог бы взяться за ваше обучение фехтованием. Вам ведь всё равно придётся это делать, поэтому думаю, будет лучше, если за вас возьмётся правильный человек. — В плане? — Фехтование это... не легко. Первое время будет много ошибок, и, возможно, даже травм. Я просто хочу быть уверен в том, что тот, кто обучает, не станет относиться к вам.. не подобающе. Его пальцы несильно столкнулись с моими. — Мы могли бы попробовать... — я убрал руки за спину. Мы шли между палаткам, стараясь больше не затрагивать тему вчерашнего банкета и моих травм. Сейчас только понимаю, как всё это выглядит: я и другой граф, который относиться ко мне лучше, чем мой будущий супруг. И, наверное, самое ужасное то, что мне это нравится... А если привыкать начну? Ведь каждый раз после чего-то хорошего идёт что-то очень плохое... Чего только стоит одно сегодняшнее утро с Картером? Сначала обрабатывает синяки и обнимает, а потом придушивает. Контраст просто поразительный и удивительно плавный. Не сразу осознаёшь, что происходит. И это, пожалуй, самое страшное. Потеря бдительности может привести к чему угодно, но это «что угодно» никогда не бывает приятным. Я поднял взгляд на лицо графа. Он шёл, смотря под ноги и, казалось, мыслями был совсем не здесь. Ресничка на его щеке приковала к себе внимание. Её захотелось убрать, но я сдержал этот порыв, понимая, как странно будет выглядеть моё действие. — Постойте, — мы замедлились, и я неуверенно поднял руку, смахивая ресничку кончиками пальцев. Граф непонимающе посмотрел на меня. Без обсуждения, с лёгким недоумением и явно не до конца понимая, что только что произошло. — Всего лишь ресничка, — я отступил на шаг назад. — Благодарю, — он склонил голову, а потом задержал внимание на чём-то в толпе. Я посмотрел в ту сторону, куда и граф. Из толпы слышалась чья-то ругань, но определить источник этого переполоха было тяжело. Парень положил руку на моё плечо и, придерживая, отвёл в сторону, подальше от шума и суеты, которая грозилась коснуться и нас. Честно, это мало чем помогло. Когда из толпы вышел недовольный... нет, ОЧЕНЬ недовольный мужчина, громко кричащий на свою лошадь, стоящий рядом со мной граф сжал кулаки. Когда мужчина ударил животное, а та встала на задние ноги и отпихнула хозяина, парень двинулся вперёд, однако я удержал его за руку. — Он того не сто́ит. Граф вырвал руку из моей хватки, правда приложил чуть больше силы, чем требовалось. — Простите, я не... Испуганная лошадь пробежала рядом с нами, толкнув слишком сильно. Меня отбросило к стоящей позади витрине. Граф тут же рванул вперёд и поймал меня прежде, чем я успел упасть. Он оказался настолько близко, что можно было услышать сердцебиение. Его лицо побледнело, однако когда опасность миновала, он облегчённо выдохнул и, отпустив меня, сделал шаг назад. Я обернулся, и когда увидел кучу шпаг и клинков понял, что именно вызвало у парня такой страх. — Вы не пострадали? — его голос прозвучал сдавленно, а пальцы нервно нащупали собственное оружие, чтобы убедиться, что держится оно достаточно крепко. — Не пострадал. Я начал поправлять перчатки периферией зрения следя за тем, как граф отводит взгляд, когда синяки начинают проглядываеться на оголённой коже. Он отошёл, полностью исчезнув из виду. Я оборачиваться не стал, ожидая возвращения. Если он, конечно, не решил оставить меня. Взгляд задержался на потрёпанных бумагах, газетах и плакатах о фехтовании. Проведение занятий, турниры и многое другое. Я коснулся лезвия одной из шпаг, как вдруг на моё плечо легла чья-то рука. — Вы меня не потеряли? — Не потерял, но... ...но в этот момент он протянул мне небольшую коробку с шестью полными чернильницами. Я растерялся, но принял. Передавая, граф задержал пальцы на моих руках дольше, чем то было необходимо, а отстраняясь, слегка провёл ими по тыльной стороне ладоней. Движение незаметное, едва ощутимое и такое... родное. Его руки тёплые... Они всегда у него такие? Кожа грубая, но его действия... Будто всё так и должно быть. Будто то, что сейчас происходит — единственное правильное. — Спасибо вам, но не стоило. Я и сам мог, мне не трудно. — Вы могли... испачкать перчатки. Чернила тяжело отстирать, а иногда вовсе невозможно скрыть без следа. — В этом что-то есть... Сколько вы потратили? Я готов вернуть прямо сейчас. — Не нужно ничего возвращать. Считайте это благодарностью за сегодняшнюю встречу. Мы вышли с территории рынка, держась ближе друг к другу, чтобы не потеряться. Людей пришло ещё больше, а быть раздавленными толпой ни мне, ни ему не хочется. Оказавшись у дороги, граф отпустил меня, а потом, немного подумав, сказал: — Я свободен каждый день с семи вечера и до десяти. Если вам будет удобно, то встретимся завтра на этом же месте. Пока сто́ит ознакомиться с некоторыми вещами. У вас есть шпага? — Имеется. — Это хорошо. Тогда... до встречи? Надеюсь, моё поражение станет вашей заслугой, — он улыбнулся и, проходя мимо меня, остановился и тише произнёс: — Bien que je pense que vous avez déjà réussi à frapper frapper sans posséder une arme (с фр.: Хотя думаю, вы уже смогли поразить меня, не владея оружием).

***

Я стоял напротив зеркала, держась за края камода и стараясь не оттолкнуть стоящего за мной. — Остановись... — слова небыли услышаны, судя по продолжающимися прикосновениям и сжимающим меня рукам. Картер был неумолим. После сегодняшнего утра и встречи с графом ощущать всё это было намного тяжелее. Почему? Потому что от него прикосновения были не грубыми. И не... такими. Картер сжал моё горло. Не сильно, но достаточно для того, чтобы понять приказ: никакого сопротивления. Он дёрнул на себя так, чтобы он вплотную мог прижаться ко мне со спины. Его рука скрылась под моей рубашкой, как вдруг дверь в комнату распахнулась. Парнишка зашёл без приглашения и опустился в кресло. Впервые в жизни я был так рад наглому вторжению. Эван подпёр щёку костяшками пальцев, поставив локоть на подлокотник кресла. Картер мгновенно отпустил меня и быстрым шагом вышел из комнаты. Как только дверь захлопнула, я опустился на пол, не в силах больше выдерживать всё это. — Ну чего ты ревёшь? — Эван не менял своего деловитого тона, однако его слова и действия говорили о нём многое. — Давай, вставай и успокаивайся. Думаешь, ему не плевать? Ему абсолютно всё равно на твои слёзы. А что будет потом? Что будешь делать, когда вы обручитесь? Ты тогда точно никуда не убежишь. Трясущиеся плечи и скрывающиеся рыдания постепенно начали стихать. Он говорил жестоко, но правдиво. Эван подошёл ближе, взял меня за плечи и заставил подняться. — Ложись спать. Я останусь, чтобы он не пришёл. — Ты ребёнок... Получишь ещё, если вмешаешься... — А ты слишком преувеличеваешь значимость Картера в этом доме, — Эван подтолкнул меня к кровати, а сам взял какую-то книгу и вернулся в кресло. Несколько секунд я смотрел на парнишку. На этого мальчика, который имел над Картером какое-то влияние, о котором мне не известно. И на того, кто хотя и своеобразно, сейчас меня защитил. Уже засыпая, я то и дело прислушивался к шагам за дверью и в комнате, боясь, что временный "сожитель" уйдёт, а на его место придёт другой, грубый и жестокий, который не знает слова "нет". Не знает и никогда не знал, даже когда в последний раз я кричал и расцарапывал собственные руки, до тех пор, пока перед глазами не сменилась картина на чёрный экран, а звуки полностью стихли...

------------------------------------

Натаниэль отодвинул книгу и обхватил себя обеими руками. Несколько минут он сидел в тишине, которую нарушало только его сбившееся дыхание. Граф поднёс руку к лицу, с ужасом ощутив влагу на щеках. Веснински тут же стёр её, а потом судорожно ухватился за перо. В последнее время оно стало его частью, пусть и за такой короткий срок. Дрожащими пальцами он начал выводить слова, однако в голове было пусто. Сейчас, записывая очередной ответ, он чувствовал страх, только не понимал: за него, за себя или за двоих. ------------------------------------ Твоя свобода меня душит почему-то... Её как будто пережал канат, Который душит, сковывая губы, Что разучились улыбаться просто так. И в фехтовании, я всё же замечаю Твою улыбку, редкую и мельком, На шпагах бой идёт совсем неравный, Ведь поражаешь меня, ею не владея. В бою я не скажу тебе "прости", И коль ударишь ты — не отступлю, Но сдаться меня только попроси — Я шпагу пред тобою опущу. ------------------------------------ Натаниэль положил перо на столешницу и застыл, глядя на собственные строки, но не видя их. По спине пробежал холодок, такой неправильный, что сводило плечи. Тишина казалась оглушительной, а желание обернуться было подавлено будто чужими мыслями, говорящими, что это будет огромной ошибкой. На протяжении пяти минут парень раз за разом перечитывал свой ответ, но кого начало клонить в сон, он потушил подсвечник, отошёл от камода и вскоре лёг на кровать. Граф закрыл глаза, но совсем ненадолго. Уснуть ему не дало чувство, что в каюте он не один. Веснински приоткрыл глаза и заметил сидящий за камодом силуэт, освещаемый лишь пламенем небольшой свечки. Он сидел на том же стуле, раскладывая что-то по поверхности камода. Натаниэль встал с кровати и начал медленно подходить. — Простите? Сидящий юноша замер. Натаниэль напрягся и автоматически протянулся за шпагой, которую он, увы, так и не удосужился поднять с пола и поставить рядом с собой. Веснински остановился за его спиной и коснулся плеча. — Молодой человек, кажется вы... ошиблись. Этот номер... А потом моргнул... Никого. Только сухие ромашки лежат на деревянной поверхности. Натаниэль отпрянул, с ужасом и непониманием глядя на пустой стул и стоящий рядом светильник, который он... не потушил? Натаниэль резко обернулся — и последнее, что он увидел, это шпагу, рассекающую воздух, и знакомый невысокий силуэт...