Если смерть прикоснётся к любви...

Натаниэль проснулся от того, что упал с кровати. Голова раскалывалась, а сверху, судя по звукам, барабанил дождь. Юноша поднялся на ноги и поправил одежду, с досадой вспомнив, что на ночь так и не... Он застыл, когда начал поправлять рукав. Теперь Веснински помнил чётко и то, что до кровати он не добрался. В голове всплывали какие-то обрывки вчерашнего вечера. Смутный образ занёсшейся над ним шпаги преследовал его, как бы он ни старался думать о другом. Только полностью прийдя в себя, юноша ощутил острую боль в районе плеч и шеи. Натаниэль начал расстёгивать рубашку, но потом остановился. Зеркала нет. А если серьёзное что-то? И всё же, немного приспустив рубашку, он посмотрел на плечи, которые были покрыты ранами. Скорее всего, с шеей то же самое. В области ран присутствовало жжение, будто от какой-то мази. Запах трав был определён безошибочно и соответствовал тому, который сейчас витал на дне его сумки. К счастью, Натаниэль потрудился перед "побегом" взять хотя бы какие никакие средства первой помощи. Самые простые. Вот только странности настигли и здесь: в дороге, он ещё ни разу не пользовался ничем из этого. Натаниэль поправил одежду, ещё раз убеждаясь, что она не пострадала от призрачного лезвия, а потом, внезапно ощутив головокружение, упал на пол. Кашель прорезал лёгкие и рёбра. Веснински упёрся ладонями в поля стараясь удержать себя на весу. Увидев кровь, глаза с ужасом уставились на пятна на руках и полу. А потом приступы смешались с задыханим. Перед глазами плыло. Натаниэль закашлялся в последний раз, внезапно ощутив в горле нечто щекочуще-режущее. Когда из горла вырвался хрип, а перед ним упало несколько окровавленых ромашек, граф окончательно потерялся. Отвращение смешалось с чем-то горьким и псевдо-узнаваемым, так и не прийдя к чему-то конкретному. А новая волна кашля уже накрыла его на пятой главе рукописи...

----------------------------------------

Сегодня удивительно тепло, несмотря на пасмурную погоду и надвигающиеся тучи. Покинуть усадьбу мне удалось ещё полтора часа назад. Последний час я провёл с господином N, который дождался меня у площади. К счастью, под вечер уже было не так многолюдно. Шпага выпала из моих рук, отскочив в сторону. Граф устало посмотрел на меня, и мне даже показалось, что сейчас он начнёт кричать. Молодой человек подошёл ближе, перед этим подняв шпагу и покрутив её в руке. — Ладно, отдохни пока, — сказал он, рассматривая оружие, а потом всё же обернулся. — Ты понял как нужно держать? — Да, — я кивнул и забрал шпагу. — Только немного не уверен... — Если есть вопросы — задавай. Я, всё-таки, взялся учить тебя фехтованию, поэтому мне нужно знать, что тебе понятно, а на что лучше сделать упор. — Понял. Просто... вы говорите не напрягать руку в локте. У меня такое ощущение, что это немного не надёжно. — Мне тоже так казалось первое время. Смотри, — он стал в полуоборота и, держа каддарет, слегка выставил перед собой руку. — Всю силу из плеча передавай в кисть. По-сути, напряжение проходит через локоть, но оно там не задерживается ни на секунду. Я кивнул, всё ещё не до конца понимая схему, а потом попытался повторить то, что он сказал. Граф прошёл мимо меня, на пересечении сказав: — Просто запомни и постарайся освоить, когда будешь в усадьбе. Хотя желательно это делать на улице. Разобьёшь ещё что-то, а фехтование требует... пространства. Особенно на момент обучения. Я обернулся и посмотрел на него. Граф поймал на ладонь несколько капель дождя, а потом, в приглашающем жесте протянул мне руку. — Я мог спросить, не хотите ли вы прогуляться, но с моей стороны это было бы неуважение к нам обоим, поэтому... Как смотрите на то, чтобы мы прошлись по городу? Или предпочитаете места потише? — Поспокойнее, — и вложил свою руку в его раскрытую ладонь. Граф улыбнулся и, будто невзначай поправив мою перчатку, осмотрелся и повёл по немноголюдным городским улицам. — Недалеко лес есть, — осторожно предложил он, ожидая реакции. — Не подумайте ничего плохого. Он небольшой, пятнадцать минут ходьбы от начала и до выхода. Тем более, сейчас сезон такой, что грибники по полдня дома не бывают, а то и больше. Я остановился, с подозрением посмотрел на графа и в сторону колонн, которыми заканчивался город. В последний раз я был там полгода назад, и воспоминания... не самые приятные. Попытка сбежать вышла неудачной, особенно учитывая все те вещи, которые творил со мной Картер до ночи. Возможно, если бы не потеря сознания, то мне удалось бы сбежать. — Простите... Понимаю, как это выглядит, я не.. — Вы здесь вовсе не причём. — По вам и не скажешь. Это место, — он посмотрел в сторону небольшого леса, — оно для вас что-то значит? — В какой-то мере. Вы внимательнее, чем мне казалось. Мы шли в молчании. Юноша смотрел под ноги и снова был погружён в какие-то свои мысли, как и вчера. Я вновь задержал взгляд на его лице, на этот раз заинтересованный не только идеальным профилем и глубиной голубых глаз, но и многолетним шрамом. Он располагался на щеке и хотя выглядел болезненно, но тем не менее дополнял внешность графа. Было странно то, что люди высших слоёв общества всегда стараются выглядеть на публике идеально и прячут все свои недочёты под тонной грима, не задумываясь при этом ни о возможных последствиях раздражения, ни о привыкании кожи, ни о собственном комфорте. Уж не знаю, насколько нужны быть настойчивым или же наглым по своей природе, чтобы выходить в люди, да и не банкеты, совсем не скрывая шрам. И пусть выглядит это вовсе непривычно, но явно достойно уважения. А шрам этот, как ни крути, всё равно ничего не портит. В какой-то момент мне захотелось спросить, но я тут же себя остановил. Такие порывы не свойственны мне, да и чувство такта никто не отменял. Не думаю, что он будет рад отвечать на вопросы. Вряд-ли такой шрам можно было получить в обычной обстановке.

***

Мы зашли в лес, заметив это далеко не сразу. Граф предотвратил падение ещё в начале, где кривые камни выступали острыми концами из мокрой земли. Трава скользкая. Первые несколько минут разговор никак не вязался. Неловкое молчание после простых вопросов, глупые ответы и снова молчание вызывали только одно: желание провалиться под землю. Уже потом, немного разгоревшись, разговор пошёл более развернутый и интересный. Граф шёл впереди меня, размахивая шпагой и защищаясь от невидимых врагов. Ну, или же более реальных, как минимум от крапивы. Я обжёгся всего раз, не заметив её в гуще высокой травы по богам узкой дорожки, но виду не подал. Когда разговор случайно коснулся того вечера... — Вы в порядке? — спросил граф, не оборачиваясь. — Я всё ещё чувствую себя виноватым, и надеюсь, моё искупление не понесло последствий для вас. Это не моё дело, но... я ведь тоже человек? — Вы это к чему? — я с раздражение смахнул паутину, догоняя юношу. — К тому, что людям свойственна эмпатия. «Человечность», извиняюсь за тавтологию. — Благодарю за беспокойство. Я в полном порядке. Правда всё ещё немного переживаю. Граф горько усмехнулся. — Я бы тоже переживал... было бы только за кого. Слова молодого человека прозвучали с такой ужасной лёгкостью, что по спине пробежали мурашки. Ясное дело, что ни о какой «лёгкости» и речи быть не может, особенно когда она звучит как смирение. И тогда я с неподдельным интересом посмотрел на шедшего впереди. — А вы... любили когда-нибудь? Он остановился. Я тоже. Граф перестал размахивать шпагой, в окончание разрубив ею одну из ветвей, которая с грохотом упала перед ним, потянув за собой ещё несколько. — Возможно, — коротко ответил он и ускорился. — Я что-то не так сказал? В ответ молчание. Догнав графа, я коснулся его плеча. Оно дрогнуло, как бы желая вырваться. — Простите... И он обернулся — резко, заставив слегка отпрянуть, но движение было незначительным. Он был слишком близко. Так близко, что его дыхание ощущалось на щеках. Оно было тяжёлым, будто юноша сдерживал в себе какой-то мимолётный, запретный порыв, наверняка зная, что за ним последует нечто ужасное. Я отстраниться не решался. Будто к земле приковало. В голове промелькнула мысль, что не стоило сюда идти, но... — Вы всё сказали так, — граф сделал шаг назад. — Не хотел вас пугать. Дело в том, что я... не люблю поднимать эту тему. Но иногда хочется. Возможно, я относился бы к таким разговорам проще, но запрет родителей... — М, так значит, тайна? — я механически поправил ворот его фрака и отцепил берёзовый листочек, до конца не осознавая, что вообще делаю. Граф проследил за движением моей руки, а потом не грубо остановил её. Я поднял взгляд на лицо парня и попытался отдёрнуть руку, но он оказался быстрее. Юноша дёрнул на себя так, что казалось, мы упадём, однако он поймал меня в свои руки. — Правда хотите знать? Его вопрос прозвучал так, будто он готов был раскрыть нечто ужасное. Будто ожидал, что сейчас я оттолкну его. — Любил. Первый раз легкомысленно, второй раз более сильно, в третий раз по-настоящему. В четвёртый мне стало страшно. В пятый... — граф медленно начал опускать мою ладонь к своей груди. — ...я понадеялся. А в шестой... — моя рука оказалась на уровне сердца, которое сейчас, казалось, не билось вовсе. — ...просто чтобы было. Это был.. последний раз. Я пообещал себе больше никогда даже не задумываться о подобном. Он отпустил мою руку, которая так и осталась лежать на его груди. Я не спешил отстранять её, отчаянно стараясь почувствовать биение сердца. А оно не билось. Холод от чужого тела ощущался даже через одежду. — Если бы у вас появился шанс... Вы бы полюбили снова? — Любить — не значит быть вместе. — А быть вместе — не значит любить. Мы с вами чем-то похожи. — Должно быть, у других это могло вызвать весёлую улыбку и догадку о неудавшейся шутке, вот только стоит им понять смысл наших слов — и будет не до смеха. Моя рука соскользнула с груди парня, когда понял, что стоим мы в таком положении слишком уж долго. Теперь мы шли в сторону выхода. На этот раз медленнее, чем сюда. С ним хотелось остаться подольше. Может, это не правильно, учитывая моё положении рядом с Картером, но что я могу с собой поделать? Мы свернули в сторону реки. Её было хорошо слышно, гадать долго не нужно. Молодой человек сел на высокий камень, подобрав с земли несколько маленьких, а потом пустил их вдоль реки. Пробежавшись по водной глади, камушки с плеском потонули в реке, оставив после себя только пузыри. Подойдя к нему, я сел рядом, забравшись чуть повыше, чтобы быть на одном уровне с графом. Глаза его теперь были закрыты. Плечи дрожали то ли от сдерживаемых эмоций, то ли от пережитых, то ли вообще от того, что он позволил себе высказаться. Пусть и не так ярко и подробно, но позволил. Сидя достаточно близко, чтобы ощущать прикосновения друг друга, я не смело положил руку на его плечо и потянул на себя. Если захочет — оттолкнёт. Парень не сопротивлялся, даже бровью не повёл. Теперь голова графа покоилась на моём плече. — Скажите, а вы верите в Бога? — как бы невзначай спросил я. — Нет. Как тут верить, когда... такое. — А в Бога Смерти? — Я не слишком тесно связан с религией, — постарался ответить как можно мягче, чтобы потом не было недопониманий. — А вы? Верите? — А я... знаю, — негромко ответил он, отстраняясь. — Что для вас "Смерть"? — Это смотря какая, — граф подал мне руку, помогая спуститься. — Смерть физического тела или души? Они сильно отличаются, только какая хуже? Для меня вторая. — Ещё ужаснее, когда они едины. Понимаете? Он развернулся и, вынув шпагу, повёл меня за собой, к выходу. Уже темнеет, а потому стоит возвращаться. Лес, конечно, совсем небольшой, но ведь всякое может произойти, верно? — Можно вопрос? — спросил граф, рассекая на пути ветки, крапиву и всё, что под руку попадётся. — Задавайте. — Когда я сказал, что любил шесть раз... Что вы подумали в первую очередь? Не думайте над ответом. — Возможно, тяжёлый опыт? Граф негромко, горько посмеялся. — Ах, опыт, опыт... Тяжело — да. Опыт... не сказать, что пригодился. Люди были разными. И их уход тоже. Но знаете, в чём они были похожи? Каждый раз, уходя, они говорили, что Смерть не умеет любить. Я задумался, больше не решаясь спросить что-либо. Это старательное сокрытие некой тайны уже дало все нужные ответы, но расшифровать их — ещё одна задача, требующая усилий. Весь этот, казалось бы, бессмысленный и одновременно такой наполненный смыслом диалог вгонял в тупик. Это была история. Какая-то неправильная, запретная, страшная история, и у меня уже складывалось ощущение, что я стал частью некогда продолжения. Оно было одновременно пугающим и завораживающим. Завораживал и этот человек, который так легко смог вывести меня из равновесия. Тот, кто хочет, найдёт. И я действительно хочу найти. Может быть, мы с ним даже ближе, чем казалось на первый взгляд...

***

— Mon cher, вы в процессе написания? — Картер остановился за моей спиной, опустив руки на плечи. — Я в процессе... Человек, который обучает меня фехтованию действительно надёжный. Не стоит рассматривать других кандидатов, — я накрыл рукой текст, понимая, что если Картер прочитает, то ничего хорошего из этого не выйдет. — Вы уверены, что можете на него положиться? — Я уверен в нём. — Картер, — знакомый голос за спиной заставил нас вздрогнуть. Мальчик не церемонился, не заискивал, не проявлял ни капли уважения к старшему брату. — С руками поаккуратнее. — Эван, — мужчина обернулся и, без грубости, попросил: — Оставь нас. Взрослые должны сами решать свои проблемы. Без посторонних. Мы просто говорим, видишь? — Выйди. Картер сжал кулаки, но спорить не стал. Вместо этого он быстрым шагом вышел из комнаты. Эван тоже не задержался и покинул покои следом. Я посмотрел на перчатки и осторожно снял их, стараясь не повредить. Снимать не хотелось. Ткань сохранила странное тепло-холод чужих рук, одним своим ощущением показывая ту неопределённость, которую я испытывал к графу, будто воспоминание и напоминание того, что эти руки я ощутил точно не в последний раз.

----------------------------------------

Натаниэль попытался закричать, но из горла вырвался только глухой хрип. Он не понимал, не помнил, как именно читал эту главу. Перед глазами всё расплывалось, смешиваясь в некую неопределённую субстанцию, и единственное чёткое в этой субстанции были ромашки. Последняя страница уже была залита кровью и лепестками. Какие-то капли высохли, а какие-то, совсем свежие, образовывали странные линии, которых Веснински так и не мог разобрать. С трудом поднявшись на ноги, он побрёл к подорожной сумке, снося на пути стул и смахнув со стола подсвечник, когда пытался встать ровно. Юноша ухватился за кровать, но это мало чем помогло. Снова оказавшись на полу, он начал судорожно, на ощупь искать хотя бы что-то, что могло снизить боль, убрать галлюцинации, да вообще сделать что угодно. Натаниэль даже не понимал, что конкретно ищет. Давление, судя по всему, тоже шутило с ним, а запах ромашек и их вкус, смешанный с кровью, вызывал дополнительную тошноту, которая обрывалась новым кашлем и цветами. Призрачные образы начали сходиться, наконец образуя единую картину пространства, в котором он находился. Лежащий на полу подсвечник отбрасывал тени. Натаниэль повернул голову в сторону и с ужасом отполз к стене, глядя на кого-то, кто сидел в темноте. Их отделяла только кровать. Незнакомец медленно повернул голову. Не полностью. Из-за полумрака нельзя было разглядеть абсолютно ничего. — Кто ты... — прошептал граф, несмотря на своё состояние. Незнакомец его не слышал. Наконец он поднялся на ноги и пошёл в сторону Веснински. Граф замер, ожидая чего-то ужасного, но потом дверь со скрипом открылась. Капитан заглянул в каюту. Выглядел он иначе... Совсем не тот, который был на борту изначально. — ...он желает вас видеть, поймите. Незнакомец покачал головой. — Нет. Это не обсуждается. Простите, я... — он закрыл лицо ладонями, а потом глянул на капитана. — Он на борту? — Нам передали это письмо через мальчишку, когда запускали второй корабль. Пути пересеклись всего раз, а передача через мост. — Недавняя стоянка... Вы поэтому задержали судно? — парень с ужасом отпрянул и отвернулся. — Скажите, что это не так... — Вас ищут. Плечи парня сотрясали беззвучные рыдания, которые капитан не прервал ни единым словом. Он оставил конверт на кровати, а потом покинул каюту, притворив за собой дверь. Юноша метнулся к ней и заперся на ключ и два засова. Он съехал вниз по двери. Очевидный страх проявлялся в том, как его тело переодически пробивало что-то вроде одной единственной конвульсии каждые 15 секунд. Натаниэль тихо поднялся на ноги и медленно подошёл к кровати. Он взял в руки конверт. Отправитель некий «К. Изайрес». Дата стёрта, можно рассмотреть только 1864 год. Прошлый год... Натаниэль вытащил письмо и не успел пробежаться по строчкам, как перед глазами снова помутнело. Он пошатнулся, а открыв глаза увидел в своих руках только горстку пепла. Моргнул снова — и даже её не оказалось. Граф обернулся. У двери никого. Никаких засовов тоже нет. Но подойдя ближе, молодой человек пригляделся. Царапины на двери и отверстия от когда-то вбитых сюда гвоздей наталкивали на мысль о том, что в этом месте происходило нечто хуже, чем преследование. Долгий взгляд на все эти следы прошлого заставлял его чувствовать себя неважно. Ком в горле грозил превратиться в новый болезненный кашель. Глаза слезились. Потянувшись за салфетками в сумке, граф не сразу понял, что он вообще делает, как и не понял то, каким образом ему удалось написать ровным почерком... ------------------------------------- Простись сегодня же со мной, Пока заходит солнце. За что нарушил мой покой? За что душе неймётся? Пока цветы дышали в вечер, Не отцвели, не знали боли, Ты отдаёшь другому сердце, А он со Смертью сводит счёты. Простись сегодня же со мной, Вот только... солнце, где ты? И я нарушил твой покой, Пустивши Смерть в мечети. ------------------------------------- Натаниэль прочёл последнюю строку. Имя, такое явное и бесчеловечное звучало в голове неразборчивым, приближающимся гулом. Такое уже было, только где? С кем и когда? Тело омертвело. Натаниэль успел сесть на кровать прежде, чем отказали ещё и ноги. Теперь голова покоилась на одной из подушек. Запах ромашек в воздухе смешался с чем-то отдалённо напоминающим мороз и берёзу. Глаза сами собой начало закрываться, будто кто-то не хотел, чтобы он видел дальнейшее действие. Со спины повеяло холодом, а потом послышались звуки удушья. Только душили не его...