Сквозь тьму

      Сумрак ложится на поляну, как выцветшее покрывало, полностью впитавшее сырость. Кольцом окружающие поляну деревья перекошены так сильно, что от одного их вида бросает в дрожь. Они словно склонены под тяжелым бременем. Их ветви тянутся вниз, а корни оплетают землю, неровно уходя в почву. На краю этой поляны, насыщенной запахом сырой травы, стоит могила. Каменная плита, обросшая зеленью и трещинами, не возвышается с гордостью, а доживает свой последний вздох. Так считает Руми, утопая в мягкой траве. Она садится на колени, а позади неё Селин. Её руки по привычке тянутся к голове девочки. Женские пальцы медленно, тщательно перебирают волосы Руми, мягкие, чуть спутанные от сырого воздуха. Каждое движение Селин ловкое и отточенное, словно она так делала сотню раз. Вот только Руми знает, что родных дочерей у Селин никогда не было. Ей некому было дарить ласку, заплетать косы и целовать по утрам. Женщина всегда была мягка и заботлива к Руми. Но менее тоскливо от этого не становилось. Руми всегда чувствовала, что ей придется бороться за место под солнцем. Ведь по умолчанию невозможно любить человека, ставшего причиной смерти нескольких человек. Руми совсем не обидно. Она знает, что нужно много трудиться ради внимания и ласки. Потому что быть ребенком, что невольно унес смертью тех, кем дорожили, — тяжело. И находиться с этим ребенком — еще тяжелее. Руми вздыхает. Под её длинными рукавами тускло поблескивают фиолетовые узоры. Демонические, жгучие, с неясным металлическим отблеском, они словно живут своей жизнью. С каждым днем они становятся темнее и резче, как растекающиеся в воде чернила. Они не просто неумолимо растекаются по телу, но и тянутся к самому сердцу. Руми смотрит на них искоса. Каждый изгиб, каждая линия служат горьким напоминанием. О том, что она не заслуживает любви Селин. О том, что её может постигнуть участь её отца. О том, кем она становится. Руми сидит, словно прилипшая к земле, не в силах оторваться от тяжести собственных мыслей. И Селин, словно уловив её настроение, отрывается от своего занятия. Она ласково гладит девочку, внимательно оглядывая с ног до головы.       — Руми, не переживай, — её голос звучит спокойно, невольно привлекая внимание. — Твои знаки исчезнут, когда мы заточим демонов, укрепив ханмун.       — Это правда?       — Да. Руми наивно хлопает глазами, чуть приподнимая, как будто старается уловить в словах Селин не только смысл, но и веру. Женщина говорит уверенно и мягко, почти ласково — говорит так, за чьи слова стоит зацепиться. И Руми кивает, впитывает, старается верить и улыбаться. Вот только знаки под кожей шевелятся, будто просыпаются под чужие разговоры. Они растекаются обжигающей болью, от которого пробегает дрожь. Неприятная дрожь пробегает по позвоночнику, вынуждая сжать зубы. В последующие дни это неприятное ощущение никуда не уходит. Оно не собирается оставлять Руми, приходя по вечерам, во сне. Руми чувствует, как знаки постоянно оживают, медленно расползаясь по коже. Они поблескивают, пульсируют, неприятно жгут и притягивают чужое внимание. Порой Руми кажется, что она проклята. Селин убеждает её в обратном. Она говорит уверенно, почти строго, как умеют те, кто однажды стоял на краю. Селин подчеркивает каждый раз, что Руми является охотницей. Женщина выстраивает невидимую опору — каркас из твердых убеждении, веры и ненависти ко всему темному из преисподней. Ежедневно Руми впитывает в себя поддержку Селин, как губка. В её вере хочется завернуться, укрыться, словно теплым одеялом. Оно согревает, заглушая неприятное жжение на коже. Тем не менее это мешает превращать жизнь Руми в ожидание. Каждый день, год становится проверкой: не станет ли она демоном? Не отнимут ли знаки её голос, её лицо и волю? Не ошибается ли Селин? Как перестать думать о погибших родителях? Как довериться окружающим, если она не доверяет себе? Самый главный вопрос для Руми крутится в голове. Она — демон или охотница? Этот вопрос стоит словно на репите, назойливо прокручиваемый на одной и той же пластинке. Иногда Руми хочется верить, что она действительно охотница. Потому что это звучит так гордо, словно она получила огромное достижение. Ведь разве можно быть кем-то наполовину, если одна сторона поглощает другую? И вдруг её жизнь в роли демона окажется под угрозой? Эти вопросы не выветриваются из головы. Они не исчезают во время тренировок, когда тело покрывается потом, а сердце бешено колотится, словно желая вырваться наружу. Даже тогда, когда Руми оттачивает движения до автоматизма, в её голове снова и снова всплывают те же вопросы. Они не растворяются в шуме жизни, не стираются даже временем. Они прочно селятся, словно корни старого дерева, проросшие сквозь ребра. Даже когда Селин повторяет одно и то же, Руми не может избавиться от внутренней тревоги. Ей кажется, что внутри неё живет нечто зловещее, шепчущее по ночам угрозы и желающее захватить её тело. Когда Руми поступает в среднюю женскую школу, когда впервые надевает строгую форму, когда слышит звонкий голос учителя, перекличку, шорох новых тетрадей и хихиканье других детей, даже тогда в ней что-то дрожит. Руми много представляет, пугаясь собственных мыслей. Вдруг знаки вспыхнут прямо посреди занятия? Вдруг кто-то увидит? Может ли такое случится, что в ней увидят монстра? Тогда прощай всеобщее дружелюбие! Но её одноклассницы не в курсе происходящего, ведь так? Ну, и слава богу. Потому что если бы узнали — стали бы ли ей смотреть в глаза? Точно, нет. Её бы избегали, боялись и ненавидели как в той деревне. Руми тревожится настолько сильно, что даже не замечает за собой, как это стало её фоном. Тревога становится её привычным, почти бытовым состоянием. Руми постоянно просыпается в напряжении, живет в ожидании подвоха. На тренировку и вокал Руми ходит, словно борется с невидимым врагом, которого невозможно отогнать. Селин это замечает, конечно. Она напряженно наблюдает за Руми с расстояния, следя за каждым движением. Она терпеливо поправляет плечо Руми в боевой стойке, протягивает руку помощи, не комментируя круги под глазами подростка. Все это происходит до одного момента. Однажды, в конце долгого, изматывающего дня, срываются обе.       — Что ты, блять, понимаешь! — Руми, с пылающими щеками и трясущими руками, грубо обрывает фразу Селин. — Ты не представляешь каково мне!.. Мгновение. Воздух словно трескается, стоит Селин сделать шаг вперед. Её рука поднимается сама, и пощечина приходит резко, тяжело, со звуком, оглушающим всё остальное. Руми отшатывается назад, широко распахнув глаза. Её губы обиженно поджимаются, слёзы тут же выступают на глазах. Щеку тут же охватывает жар. Селин никогда не поднимала на неё руку. Она никогда не позволяла себе ни одного грубого касания. Руми кажется, что внутри неё выдернули всё, что возможно. Руми всегда знала, что нежность Селин не бесконечна. Так почему от этого так больно? Ей кажется, что её предали и растоптали. Селин замирает, словно испугалась самой себя. Её ладонь все еще горячая от удара, но по телу пробегает дрожь. Руми стоит перед ней, с широко открытыми и заплаканными глазами, белая как полотно. И в какой-то момент девичьи слёзы вырываются мгновенно, как будто внутри подростка что-то прорвало. Селин отпускает дыхание, резко выдохнув. Она медленно и осторожно подходит к Руми, тянется за плечи. И обнимает так крепко, что едва не выбивает воздух из легких.       — Прости, — шепчет Селин, прижимая Руми к себе. — Прости меня, Руми. Руми застывает в её руках, тело напряжено, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Внутри копится сумбур, тяжелый и острый, не дающий вдохнуть полной грудью. В груди колотится так быстро, неравномерно, словно испуганная птица забилась в клетке. Но сквозь этот рваный гул Руми улавливает еще один стук — не свой.       — Я не должна была бить тебя, — говорит Селин, пряча лицо в спутанных волосах Руми. — Я понимаю, как тебе страшно. Руми всхлипывает и слышит, как бьется чужое сердце. Оно ударяется громко, тяжело, с надрывом. И вдруг Руми только замечает, что женщина прижимает её не просто к себе — к собственной груди, сердцу, самому уязвимому, что у неё есть. Селин отстраняется чуть-чуть, чтобы посмотреть подростку в глаза. Лицо у неё напряженное, но в голосе появляется знакомая твердость. Руми старается ей верить, несмотря ни на что.       — Но ты знаешь, что такое быть охотницей? — голос Селин звучит негромко, но весомо. — Это не просто сражаться со злом, но и не показывать свои слабости, — она делает паузу, и Руми, прижатая к её груди, чувствует чужое дыхание. Оно медленное и глубокое, словно Селин выговаривает то, что долго прятала. — Любое зло ими питаются. А ты, Руми, сильнее, чем думаешь. И Руми, дрожа, с щекой, все еще пылающей от пощечины, впервые за долгое время чувствует, что не одна.

***

Дом Селин стоит у кромки леса, словно намеренно отделен от остального мира за высоким забором. Здание — двухэтажное, выстроенное сдержанно, но изысканно большими окнами и аккуратной, ухоженной террасой, где даже цветочные горшки выглядят тщательно подобранными. Фасад из светлого камня отливает золотом под утренним светом, и в целом всё здесь дышит достатком. Селин выходит на крыльцо, спускаясь с трех ступенек. На мгновение она замирает, чувствуя неладное. Где-то слева, за деревьями, ветка ломается. Треск издается такой, словно кто-то сдвинулся с места, сделав шаг. Селин медленно поворачивает голову, не наклоняя её, лишь глазами скользит по ряду посаженных деревьев. Женщина вслушивается: птицы замолкают, ветер перестает шуметь. Воздух становится гуще на долю секунды, как если что-то с потустороннее проникло в этот мир. Здесь не должно быть никого. Никого кроме Селин и ушедшей в обиду Руми. Это значит… И тут же вдоль травы пробегает тонкая линия, как отблеск луны на воде, ползя к ногам Селин, поднимаясь верх и очерчиваясь в пространстве. Тонкие голубые линии вспыхивают на земле, как будто отвечая на тревогу женщины. Свет струится по траве и каскадно взлетает в воздух, очерчивая полукруг перед её ладонями. Селин мгновенно протягивает руки вперед, касаясь света как нечто родное. В тот же миг в её руках вырастают два клинка — вытянутые, симметричные, каждый с собственным оттенком: один — ярко-синий, холодный и острый; другой — тепло-золотистый, как рассвет. Два клинка переливаются, вибрируют в женских руках. Лианы. Они переползают с левой стороны, извиваясь подобно змеям. Они перелезают через высокий забор, но не достигают земли. На секунду зависая в воздухе, лианы срываются с места. Извиваясь в полете, они вспыхивают тусклым болотным светом по ребрам стеблей. Их невозможно спутать с растением — это нечто другое, обладающее разумом и, возможно, пугающим намерением. Селин не теряет ни секунды. Она резко уходит на одно колено, и одновременно взмывает оба клинка вверх. Свет с них режет воздух. Голубая дуга проносится над ней, рассеивая несколько лиан до вспышки черной пыли, прежде чем та успевает коснуться лица Селин. Вторая партия лиан встречает разрез золотым клинком. Лианы срываются назад, коротко дергаются, словно раненные. Но отступать не собираются, и через считанные минуты бросаются с разных сторон. Они атакуют, распускаясь в воздухе, будто плети, острые и вязкие, как хлысты с когтями. Они надвигаются так быстро, что воздух режет сам — со звуком, похожим на хлест стекла по металлу. Но Селин не из тех, кого можно сбить первым натиском. Селин атакует в ответ, как вода под напором: плавно, но смертельно точно. В каждом взмахе её клинков чувствуется отточенность, выстраданная годами. Один удар — несколько лиан с отсеченным концом сыплется пылью в воздух. Второй, третий… Другие стебли рассеиваются до вспышки черной пыли. Даже когда одна из лиан с хищным шелестом бьет в бок — почти в слепую зону — Селин успевает откинуть клинок назад, перехватывая удар. Она мгновенно врезает в самое основание стебля. Ханмун сверкает: в голубом свете появляется резкая трещина, как на стекле. Плохо дело. Лианы, как живой рой, множатся, выскальзывают из-за забора, извиваются из-под земли, срываются с крыши, будто были там всё время. Они теснят, окружают, закрывают собой небо, сплетаясь и принимая вид сети. Некоторые из лиан не рвутся в атаку, а обвивают перила, цепляясь за карниз, сползая по балконам, обволакивая стены. Они словно пытаются задушить сам дом. Селин упорно стоит на своем. Она крутится, режет, уворачивается. Но каждый раз, когда делает шаг к двери, одна из лиан рвется вперед, отсекая путь. Они знают, куда стремится женщина. Поэтому не впускают её в собственный дом. И это невероятно пугает.       — Руми, нет, — шепчет Селин, но её голос тонет в шорохе зеленых плетей, зловещем шелесте, будто сама природа озлобилась. Один клинок вибрирует в руке женщины, но возраст и усталость дают о себе знать. Её шея покрыта каплями пота, волосы прилипли ко лбу, а дыхание становится тяжелым. Лианы не дают передышки. Один, единственный раз, Селин чуть мешкается — и тонкая плеть ударяет по ребрам, оставив жгучую полосу боли. После этого сопротивление становится бесполезным. Лианы обхватывают женщину со всех сторон. Они хватают за запястья, охватывают за бедра, вьются по ногам. Клинки Селин дергаются в воздухе, и тут же гаснут, когда пальцы отпускают оружие. Свет ханмуна гаснет с тонким, почти оскорбительным вздохом, будто сама магия отвернулась от Селин. Второй клинок выпадает из руки, и звук его падения на гравии — глухой, короткий, как точка в конце фразы. Селин пытается вырваться. Её плечи вздрагивают, пальцы едва двигаются, но лианы уже тугие, как толстые веревки. Они сжимаются крепче, и кажется, вот-вот согнут тело пополам, сомкнут, как сухую ветку. Они не просто обездвиживают, а будто намекают, что борьба охотницы на этой позорной ноте окончится раз и навсегда. Вот только одна из лиан, тонкая и скользкая, начинает извиваться опасно. Она ползет выше к талии, внутрь одежды, словно ищет слабое место, желая добить охотницу унизительным жестом. Женское тело вздрагивает от боли и унижения, когда растения входит внутрь. Селин вскрикивает коротко и резко, морщась от неприятной тесноты снизу. И вдруг укрывшие небо лианы над головой распарываются. Сквозь завесу ветвей и стеблей прорывается силуэт, стремительный, как хищник, рвущийся к добыче. Одним рывком это нечто, обличенное в темную форму, рассекает клубок лиан, заволокших собой небо. Лианы, отпрянув в воздухе, едва ли не визжат. В следующую секунду все лианы режутся, словно по ним прошлась невидимая коса. Их визг, шипение, агония — все это звучит, как хор поражения. Спаситель Селин плавно опускается наземь. Он стоит в её дворе в развевающемся ханбоке. Высокий и молчаливый, он не оборачивается в сторону женщины. Селин же падает на колени, её ладони едва упираются на землю. Тело болезненно вздрагивает, измученное крепкой хваткой и унижением. Она с трудом ловит воздух, волосы падают на глаза. Но это не мешает Селин приподнять взгляд, искать глазами того, кто поздно пришел на помощь. Она догадывается, кто это. Точнее, что за демон.       — Похотливые твари, — брезгливо морщится демон, стряхивая с рукава клочок почерневшей лианы, словно одно прикосновение оскорбительно к этому существу. Голос его звучит почти лениво, но за этим спокойствием скрывается гнев. Но демону это не мешает не оглядываться в сторону Селин, будто едва ли её касается происходящее. Кажется, что её жизнь совсем не висела на волоске. Благодарности демон, конечно, не ждал. Он никогда её не ждал от этой охотницы, да и это никогда не играло важной роли. Она всегда была против него, его любви к Миён Рю. Он же презирал её тягу разрушить и отнять то, что у него едва строилось. Тем не менее, это не мешает ему спасать Селин. Миён никогда бы не обрадовалась тому, что кто-то страдает. Особенно играет это роль, если этот «кто-то» был важным человеком для Миён.       — Тэо, — Селин стискивает зубы, не сводя взгляда с демона. Ох, как она ненавидела его!.. Но боль отзывается так неприятно, что грудная клетка сжимается при каждом вдохе. Колени дрожат, и земля под ногами кажется такой далекой, чтобы на неё уверенно опереться. Ненависть занимают мысли о том, как снизу болит, ладони дрожат. И мысли о исчезнувших клинках больно ударяют в голову. Селин пытается выровнять дыхание. Стоит, опершись на одно колено, и чувствует, как во рту пересохло, а спина покрыта потом. Таким холодным и предательским. Тэо по-прежнему не реагирует на охотницу. Он долго молчит. Почти до того момента, когда тишина становится невыносимой. И лишь потом, не оборачиваясь, произносит:       — Не обольщайся, я пришел ради Руми. Каждое его слово будто лишено чувств, вычищено до костяной сути. Даже имя собственной дочери звучит у него на губах как метка. По крайней мере, так кажется Селин. Потом он медленно поворачивает голову. Шляпа отбрасывает длинную тень на его лицо, и под ней видно только золотое свечение глаз. Такое завораживающее и пугающее одновременно.       — Тронешь её — убью, — голос его понижается, становится тихим, почти неотличимым от шелеста. Конечно, Тэо лжет. Но Селин этого не улавливает. Её лицо заливается бледностью, в голове нет сомнении. Она слишком устала, слишком уязвима, слишком задыхалась в проклятых лианах, чтобы различить чью-то ложь. И этого становится достаточно, чтобы уголок губ Тэо едва заметно приподнялся. Он противно улыбается, получая то, на что рассчитывал. Больше демон не говорит ни слова, не протягивает руку помощи. Тем не менее, он остается рядом. Следит за тем, чтобы она вошла в дом. Стоит чуть в стороне, как страж, не ждущий благодарности. Селин отходит от боли медленно, как человек, насильно выброшенный из ледяной воды. Тело откликается с запозданием, легкие гудят от переутомления, а кожа все еще помнит хватку — липкую, вязкую, грязную. Селин не плачет, мысленно приказывая держать всё в себе. И это отчаянно собранное спокойствие бросается в глаза даже Руми. Тэо же незаметно наблюдает через окно, как Руми обнимает Селин. Где-то внутри неприятно колит. Затем мужчина переключает внимание на растения. Когда лианы снова начинают дрожать в кустах, угрожающе надвигаясь к нему, он отводит взгляд на них. Всего на миг. И они замирают, словно чувствуя, что не стоит играть с ним. Иногда Тэо ходит по кругу, словно очерчивая невидимую границу, которую никому нельзя пересечь. За исключением Селин и Руми. Время медленно скользит к вечеру. Солнце садится за верхушками деревьев. Последние лучи скользят по крыше дома, золотым лезвием пробегают по стеклу. Двор впитывает сумерки быстро, обретая густой фиолетовой оттенок. Затем скрип двери эхом прокатывается по двору, нарушая вязкую тишину. Селин выходит медленно, каждый шаг отдается болью в мышцах. Но она продолжает стоять из чистого упрямства, построенного на одном принципе. Это никогда не показывать свою слабость. Это стоять до последнего вздоха, даже если душа изнывает от жуткой боли. Женщина прикрывает за собой дверь, оборачиваясь назад. В её руках небольшой холщовый мешочек. Она достаёт из него щепотку соли и, не говоря ни слова, аккуратно посыпает ею порог дома. Старается не смотреть в сторону границы двора, не сжиматься от чужого взгляда. Силуэт Тэо едва ли не сливается с темнотой. И когда Селин заканчивает посыпать порог солью, его губы дергаются. Голос его раздаётся с тем мягким, маслянистым оттенком насмешки:       — Суеверие или привычка? — слова звучат лениво, почти вкрадчиво. — Или ты думаешь, что соль меня остановит? — он слегка наклоняет голову, не сдвигаясь с места. В этом жесте нет угрозы, только нескрываемое развлечение. Глаза сверкают золотым оттенком из-под шляпы, наблюдая за Селин. Его забавляет, как она пытается спрятать дрожь в коленях, как тяжело поднимается грудь под плотной тканью пальто. До горечи смешит, как Селин пытается казаться сильной. Она не реагирует на его слова. Только медленно, очень медленно поворачивает голову в его сторону. На её лице тень усталости и выстраданного презрения. Тэо выдыхает и обнажает уголок клыка в едва заметной, кривой усмешке. И все же в упорстве Селин есть что-то достойное. Она не сгибается перед унижением, чувством стыда, однозначно захватившего её разум. Взгляд золотых глаз Тэо смягчается от одних этих мыслей. Почти восхищенно. Время тянется медленно, словно сама ночь решает задержаться здесь чуть дольше, наблюдая за происходящим. Селин, не произнося ни слова, медленно опускается на первую ступеньку крыльца. Она откидывается назад, руки её все еще дрожат. Из внутреннего кармана она достаёт потрёпанную пачку сигарет с вмятинами по краям. Щелчок зажигалки — короткий и чёткий. Пламя вспыхивают в её ладони, выхватывая резкий отблеск в уголках карих глаз. Селин не позволяет себе плакать, но смаргивает так, что едва удерживает слёзы. Сигарета загорается, и Селин делает затяжку, выдыхая с непривычным усилием. Её плечи вздрагивают, чуть опадая вниз. Тэо молча наблюдает за этой картиной. Его голова чуть наклоняется, еле заметно. В глазах мелькает тень сочувствия и чего-то еще. Его взгляд скользит по женским пальцам и сигарете. Взгляд демона цепляется за зажженную сигарету. Он не понимает, почему люди именно так пытаются унять дрожь внутри. В его время не курили. Тем более, табак такого дешёвого сорта. Из той эпохи, давно обугленной, с которой он пришел, люди не пытались заглушить боль. Они жили с ней бок о бок. Тэо отворачивает голову, не задерживая взгляд. Но в его лице что-то едва заметное — интерес. Селин долго молчит, затягивается пятый, может шестой раз, и с каждым выдохом в воздух поднимается всё более густой, терпкий дым. И в какой-то момент между ними завязывается разговор.

***

Руми не сможет выбросить из головы ту пощечину — след от неё отпечатался не только на лице. Он врезался в память, порой напоминая о себе. Но помимо боли и обиды остается нечто другое. В этот день Руми казалась, что её незаметно повалило странное существо. Оно было такое липкое и скользкое, что тихо ползло по её коже, вдоль позвоночника. Оно оставляло за собой неприятный холодок в груди, как после кошмара. Затем исчезло так же неожиданно, как и явилось. Правда, странности на этом не собираются заканчиваться. Даже когда Руми пытается сосредоточиться на выполнении домашних задании, её мысли возвращаются к этому моменту. Она случайно замечает, как странно хромает Селин. Это не похоже на усталость от тяжелой тренировки: движения женщины совсем скованные и неуклюжие. Еще до того, как в голове Руми начинают роиться тревожные мысли, в нос ей резко ударяет запах. Он — странный, терпкий и неприятный, словно смесь прелой травы, мокрой земли и какой-то гнили. От этого беспокойство за Селин начинает пожирать изнутри, и Руми хочется узнать правду. Вот только единственный источником ответов остается Селин. Она не отвечает на вопросы, никак не отзывается. Для Руми такое молчание и игнорирование сродни пытке. Поэтому приходится вытягивать ответы — осторожно, но настойчиво. Руми до конца стоит на своём, и в конечном итоге Селин проговаривается. Она упоминает вскользь, едва слышно, но этого девочке вполне хватает. Слова об изнасиловании съедают Руми изнутри. И больше всего в тот момент поражает чужая удивительная сдержанность. Подросток видит, как Селин держится спокойно, достойно, как и подобает охотнице. Тогда Руми берет её за руку, без лишних слов прижавшись к ней. С того момента утекает немало воды, и вот теперь Руми стоит на пороге новой главы — яркой, тревожной и полной славы. По наставлению Селин и при участии одного её знакомого мужчины Руми начинает вести бурную жизнь. Она много учится, ведет соцсети, озвучивает песни для рекламных видеороликов. Голос Руми звучит в рекламах, детских клипах и озвучке фильмов. Днём подростка встречают репетиции и улыбки, а ночью — тренировки до изнеможения и первые бои с монстрами. Руми сражается под присмотром Селин вновь и вновь, раздирая руки в кровь. Руми борется, стискивая рукоять меча до боли, пока собственное дыхание не становится обжигающим. Постепенно она понимает, что зло имеет не только демонический облик. Оно может пахнуть гнилью, скрываться среди людей, ожидая прихода ночи. В темноте оно может рваться из-под земли или молча подкрадываться. И чтобы противостоять всему темному, мало быть физически сильной. Необходима внутренняя стойкость и храброе сердце, свойственное многим охотницам. Руми не уверена в наличии всего этого. Она часто ловит себя на мысли, что в ней есть нечто дикое, чужое и угрожающее её жизни. Порой страх становится таким сильным, что рисует страшные картины в голове. Руми боится, что в один день проснется и не узнает себя в зеркале. Ей кажется, что она в отражении увидит существо с золотистым отблеском в глазах. Руми снова уходит в тревогу, боясь того, что внутри неё могло поселиться чудовище. Селин не позволяет Руми утонуть в себе: она выдергивает её из ямы отчаяния и мыслей. Она учит её скрывать свои слабости с той же решимостью, с какой разрезает надвое орды чудовищ. Не остается времени на сомнения: тренировки сменяются учебой, учеба — ночными рейдами. Сопротивление Руми к бесконечному круговороту ослабевает. Постепенно подросток входит во вкус: тело становится гибче, а удары точнее. Желание бороться со злом растёт с количеством спасенных душ. От того, как меняются их глаза, Руми чувствует тепло. В них вспыхивает надежда, как свеча в темноте. Но настоящим топливом становится Селин. Иногда Руми становится свидетельницей чужих, редких, горьких слёз. Селин тихо всхлипывает по ночам в собственной комнате, словно закрываясь ото всего мира. И Руми старается стать охотницей. Она проходит много тренировок и схваток, не пропуская школьной жизни. Её усилия обходятся дорого: бессонные ночи, запятнанные кровью бинты, ужас перед экзаменами. Но они же приносят сладкий привкус побед, пусть и маленьких. Даже переезд в Сеул не сбивает с курса: поступление в престижную школу и гудящий как улей город, постоянные съемки становятся частью её пути. Да, это отнимает сил, но прибавляет азарта. Учеба даётся Руми нелегко, но скрашивает серые будни. Эти краски проявляются в легких взглядах, фанатских визгах и приятном внимании. Былая слава её почившей матери только играет на руку, иногда работая как пропуск в звездный мир. Но об учебе Руми не забывает. Она много трудится, нередко думая о собственных знаках. Вдруг демонические знаки дадут о себе знать в самый неудобный момент? Вдруг кто-то их заметит? Тем не менее, этого ни разу не случается. Руми же учится лгать в глаза окружающих. Она повторяет, как заклинание, что все под контролем. Со временем Руми начинает верить, что всё действительно под контролем. Не сразу, но ощущение хрупкой стабильности, как тонкий лёд под ногами, перестает пугать. Руми отдается ритму жизни, учась по-новому жить в одном такте с боевыми тренировками, пением и школьными звонками. Она просыпается, заучивает формулы, а ночью поет и борется с монстрами. Постепенно её жизнь сплетается в ткань одной жизни, где нет «до» и «после», есть только «сейчас». Оно дает стремительный рост и азарт. Двойная жизнь становится костяком её сущности. Сложность перестает вводить в страх, а начинает возбуждать. Успеть всё, не выдать себя, быть правильной и дерзкой, яркой и скрытной одновременно, — в этом круговороте, как ни странно, Руми находит себя. Её походка становится уверенней, наряды ярче и громче. Глаза же блестят озорством и жаждой побеждать. И пусть в груди все еще дрожит страх, что однажды грани сотрутся, что маска соскользнет, — пока она держится. Руми уверена, что всё под контролем. Вот только всегда находится свой минус. Фраза «всё под контролем» — опасное заклинание. Оно звучит утешающе, почти волшебно подобно колыбели. На самом деле оно является хрупкой и тонкой оболочкой, как сахарная вуаль, тающей при первом касании жара. Руми чувствует, как вуаль неприятно прилипает, как только жизнь делает шаг в сторону. Её рутина — ловко сбалансированный карточный домик, способный разрушиться при неверном движении. Самое страшное заключается в том, что Руми знает об этом. Она понимает, что всё способно сломаться. И этот момент разрушения подкрадывается, наступая в холодный и зимний день. Чувство контроля рушится, словно стекло под грубым ударом. Прямо во время обычного занятия Руми внезапно чувствует, как что-то внутри ней сдвигается. Словно под плотными, теплыми расползается раскаленная паутина. Под кожу проникает обжигающая боль, вызывая дрожь по всему телу. Руми понимает: это знаки. Они вспыхивают резко, выжигая каждый нерв. Сердце едва ли не пытается выскочить из груди, а разум наполняется безумными мыслями. Почему сейчас? Неужели кто-то их заметит? Руми начинает тяжело дышать, и в этот момент к ней обращается голос учительницы.       — Всё в порядке, Руми? Может позвать врача? Она нервно дергается, широко распахнув глаза. Сердце гулко стучит, как у загнанной в клетку птицы. Страх быть пойманной подбирается к горлу, но Руми хмурится. Она старается вдавить неприятное чувство обратно в грудь. Ведь внимание учительницы и одноклассниц обращено к её состоянию, а не знакам. Они вообще спрятаны под плотными колготками. Руми глубоко выдыхает, стараясь вернуть себе голос.       — Всё… хорошо. Можно мне выйти?       — Конечно. Руми выходит из класса, чувствуя несколько взглядов за своей спиной. Одноклассницы, наверное, очень беспокоятся. Руми тяжело выдыхает и направляется в сторону туалета. Её шаги становятся быстрее, почти переходя в бег. Боль в ногах обжигает, словно раскаленные иглы прошивают мышцы и кожу, заставляя её сжимать зубы. Воздух же кажется тяжелым и давящим, словно коридор растягивается до бесконечности. Хотя этого недостаточно, чтобы остановить подростка. Её цель — туалет, спасительный и небольшой уголок уединения. До него Руми доходит. Светло-голубая дверь скрипит, открываясь от грубого толчка плечом. Внутри пол отполирован до зеркального блеска, подсвеченные мягким светом ламп. Ряд кабинок аккуратный, а двери гладкие, без единой царапинки, с автоматическими замками. Руми, конечно, не замечает стерильной красоты, врываясь в одну из кабинок. Руми вбегает внутрь первой попавшейся кабинки, захлопывая дверь со всей дури. Ноги подкашиваются от боли, и Руми опирается на дверь, собираясь осесть на пол. Но не успевает.       — Стучаться не учили? — звучит ленивый, чуть насмешливый голос. Руми вздрагивает так резко, что чуть не срывается с петель. Она оборачивается с круглыми глазами и встречается взглядом с девушкой, давно занявшей свое место внутри кабинки. Она, удобно устроившись на закрытой крышке унитаза, сверлит взглядом незваную гостью. Волосы у неё длинные, густые, ровные и окрашенный в клубнично-розовый цвет. У висков заплетены две тугие пряди, аккуратно спадающие к плечам. В одной руке красуется электронная одноразка с мерцающим золотым кольцом на кончике. Другая рука лениво положена на колено, а черные ногти опасно поблескивают при свете ламп. Девушка смотрит на Руми внимательно и хищно, как кошка, прерванная во время обеда. Её бровь слегка приподнимается, а во взгляде читается смесь скуки и легкой насмешки. Руми цепенеет, словно внутри всё обрывается. От стыда, от страха, от внезапной нелепости всей ситуации. Руми невольно взвизгивает на полтона выше, чем ей хотелось бы.