Патологический лжец

— Да как тебе будет угодно, дорогой! — театрально раскланявшись, сообщил Харрис и предпринял вторую попытку уйти. На этот раз его не остановили, и внутри всколыхнулась смесь из разочарования и облегчения. Если бы Лололошка попробовал вновь ему помешать, нервы бы точно сдали. Впрочем, даже зная себя, Джону в глубине души все еще хотелось чего-то такого.  Лололошка был жесток, но без умысла. Джон же не понимал этого — видел угрозу, но отказывался ее принимать, мечтая о том, чтобы кто-то оказался сильнее него. Этот потенциальный "кто-то" обязательно должен его любить, иначе неинтересно, должен им восхищаться, обожать, не лезть куда не следует, и в тоже время медленно, с чувством, с тактом, с расстановкой уничтожать его личность. Вот тогда, и только тогда Джон не уйдет, потому что сам с собой справится не в силах.  Однако, осознание того, что Лололошка его, оказывается, понимал, превратило жизнь в абсолютный кошмар, с примесями хоррор-квеста. Правдивая фраза засела в голове у Харриса в разы прочнее, чем любая сказанная Лололошкой ложь, и он прокручивал это злосчастное "позволить тебе отпустить ситуацию" с отдельным, мазохистическим удовольствием. Джон не остался с Лололошкой, но привязался к нему еще сильнее, нехотя понимая, что теперь никогда его не оставит.  Освободится можно будет только через смерть.  Провожая Джона взглядом, Лололошка твердо в этом удостоверился. Если ранее он метался между страхом, сомнениями и каким-то извращенным чувством любви, то теперь окончательно удостоверился в том, что Харрис этого всего видеть не должен. Не то чтобы Лололошка ранее был с ним откровенен — да, он врал, но не надевал на себя противоречащую своему характеру идеальную маску. Он врал не так, как это делал Джон. Лололошка путался в своих желаниях, обманывал в мелочах, скрывал мотивацию, но твердо себе признавался в одном — Джона он хочет видеть рядом с собой до конца. Харрис же был чем-то абсолютно противоположным, но в тоже время абсолютно идентичным ему: врал, свято веря в свою ложь, полностью отрицая и подавляя единственного, кто мог его поймать на лжи — самого себя. И Лололошка на мгновение задумался: не является ли его человек патологическим лжецом?  Ложь — достаточно странное, оттого спорное понятие. Лололошка не знал, что это такое, однако умел этим грамотно пользоваться. В какой-то момент его жизни лжи стало мало — пришлось заставить себя говорить. Теперь же Джон перевернул его защиту против него же, и Лололошка решил заново учиться молчанию, дабы Харрису не за что было зацепиться.  Они всегда разговаривали не о чем, припираясь там, где можно было промолчать, и игнорируя друг друга тогда, когда не должны были. Вопрос в том, кто первый прекратит, а что конкретно, уже другой вопрос. Лололошка не знал, что будет, когда он замолчит. Когда перестанет реагировать, и лишит Джона последнего шанса выбить из него им обоим десять раз ненужную честность. Что будет делать Харрис? Остались ли у него еще какие-нибудь козыри в рукавах, кроме игр насмерть, насмешек, игнорирования и собственного тела? Лололошка надеялся, что нет, ведь сам уже оставил все, что мог в этом бесконечном цикле от лжи до лжи и обратно.  Им на двоих остался только страх, и ничего более.  Джон никогда не думал, что принципиально будет пытаться уснуть, чтобы доказать себе отсутствие страха перед снами. Образы из прошлых суток преследовали его от утра до ночи, и сейчас, лежа в кровати, Харрис злобно пялился в потолок. Лучше бы Лололошка тогда не приходил — возможно, лучше не спать очередные сутки, чем видеть свои больные фантазии наяву.  Глаза закрылись сами собой, и Джон вновь перенесся на кухню. Едва осознав, что сон повторяется, а руки не слушаются, Харрис приложил все попытки проснуться, и они, почему-то увенчались успехом. Сев в кровати, Джон твердо решил, что бороться с выдуманными страхами будет как-нибудь потом, и со вздохом потянулся к прикроватной тумбочке, дабы зажечь лампочку.  Стоило лишь слабому свету разогнать темноту, Джон понял, что в комнате не один. Лололошка расположился здесь же, в кресле на колесиках, и молча сверлил его взглядом.