Патологический лжец

Кажется, это… слёзы? Сказать точно было сложно, ведь вся ситуация представляла собой один логический сдвиг в сторону, противоположенную всякому рациональному мышлению. Так думал Джон — да, он все еще размышлял, абстрагируясь от внешних факторов раздражения.  От нежности.  От собственного "я", которое сейчас целовалось с Лололошкой, упираясь спиной в жесткую стенку комнаты. От собственных рук, хватающих чужие волосы и шею в странном желании то притянуть к себе, то оттолкнуть прочь.  Меня больше нет.  Лололошка поймал его за плечо, вжимая в поверхность, и Джон поддался без сопротивления этому жесту, слегка ударяясь головой о стенку. Может, мозги на место встанут? Навряд ли. Приходить в себя Харрис никогда не любил — всегда непонятно, где окажешься. Вот и сейчас — он оказался заперт в собственной черепной коробке, живущей бесконечными противоречиями, глубоко в чувстве вины и зависимый от чужого внимания. Желающий жестокости, видящий только в ней любовь, но в тоже время страстно мечтающий сбежать.  Хм, будто бы.. ничего не изменилось?  Лололошка провел кончиком носа по горящей коже, и впился губами в шею, заставляя Джона рвано, жалобно выдохнуть. Лололошка ощущал его полностью, хотел владеть, но сам был во власти этого человека, так искусно подарившего ему несколько смыслов подряд, и резко, нагло, отобравшего абсолютно все. Единственное, что осталось Лололошке — попытки удостовериться, что Харрис еще рядом. И он вонзает в него зубы с тревогой, беспокойством, и успокаивается, лишь заслышав сдавленный крик, и сердитое "Лололошка, не порть мне кожу!"  Тоже мне, нашел из-за чего переживать.  — То, что ты меня не убил.. теперь твоя личная проблема, Харрис. — прерывисто шепчет Лололошка и кусает вновь, сильнее прежнего, заставляя Джона дернуться от боли. — Ты сможешь избавиться от меня только так. А хотя стоп… ты говорил, что не сможешь.  Все, что с тобой происходит— твоя вина. Ты — жертва своих собственных действий. — Рад, что ты это запомнил…— горько усмехается Джон, наклоняет голову и ловит ртом Лололошку, желая получить очередной поцелуй. Инициативу тут же перехватывают, и Харрис вновь чувствует потребность сбежать куда-нибудь далеко, отчего самому становится смешно — до панического ужаса.  — Я все про тебя запомнил. — резко разорвав поцелуй, нарочито нежно произносит Лололошка в самые губы, будто вливая каждое слово в чужую глотку обжигающе горькой, правдивой смесью. Ты добился того, чего боялся больше всего.  — Лололошка, хватит.. — выдыхает Джон, и закрывает одними пальцами чужой рот. Сердце бешено колотиться — Харрис уже несколько раз пожалел, что ему не дали сегодня застрелиться. Всего бы этого не было…  Всего бы этого не было.  Эта пугающая мысль заставляет вновь изменить себе — Джон, вопреки своим словам, подается вперед, и прячет мокрое лицо в тканях чужой уличной, грязной одежды. — Ты уж определись. — холодно комментирует Лололошка, и целует заткнувшие его пальцы.  — Это ты определись! — с приглушенной обидой бросил Джон. — Я определился. — Руки Лололошки были прохладными. Он огладил белоснежную ткань харрисовой жилетки, затем скользнул на пуговицы, и дернул за одну со всей силы. Та отлетела прочь, звонко ударилась об пол, и Джон резко отстранился. В его взгляде проскользнула растерянность, быстро сменившаяся предъявой, и он возмущено вскинул голову.  — Ты обалдел? — поинтересовался Харрис. — Пуговицы не для того, чтобы ты их отрывал!  — Ты же все равно собирался умереть в этой одежде. — пожал плечами Лололошка, и взялся за следующую, демонстративно отрывая ее следом. — Чего терять?  — Я хотел умереть от собственных рук. — демонстративно заметил Харрис. — То, что ты будешь портить мою одежду, в планы не входило!  — Вот оно как! В контролирующем тоне Лололошки проступила тщательно маскирующаяся смесь растерянности и злости. Он все еще врал — знал, как Джон ненавидит слышать правду про себя, и не хотел разрушать его, а, следовательно и себя, полностью. Поэтому, чуть успокоившись, Лололошка сделал шаг назад и устремил требовательный взгляд на Джона:  — Раз так, то оторви каждую сам.