Зубная боль

      Инхо ненавидел больницы.       Когда он еще поддерживал контакт с семьей, он врал, что регулярно проходит медицинские обследования, в которых нуждался из-за отсутствия почки, и что не пьет алкоголь. Но правда была в том, что визит к врачу работал для него, как машина времени. Каждое помещение со светлыми стенами, каждый «лекарственный» запах, каждый белый халат напоминал о две тысячи пятнадцатом. Он вдоволь насмотрелся на больницы, когда приходил туда с женой.       Он стал достаточно беспечен, чтобы пить виски. Неудивительно, что он не задумывался о такой мелочи, как здоровье зубов. Слово «кариес» для Инхо даже звучало несерьезно.       Однако мелочью это казалось до сегодняшней ночи.       Все началось после того, как рабочие-кружочки выдали им последнюю за день еду. Инхо положил в рот ложку холодного риса с овощами и поморщился от внезапной боли где-то сбоку, в десне. Потом он решит, что именно жесткие сырые овощи так не понравились его деснам.       — Вы чего? — спросил сидящий напротив Чонбэ. Наверное, он решил, что Инхо просто ненавидит рис и овощи.       — Нет, ничего.       Ночью он вызвался дежурить первым. Хотелось чего угодно, но только не спать (возвращение в Игру, пусть и ненастоящее, оказалось такой же машиной времени, как визит в больницу). Он обещал разбудить Кихуна, как только устанет. Однако пару часов спустя, когда он действительно устал, он понял, что в этом нет необходимости.       Он все равно не мог уснуть.       Не сейчас.       Зубная боль была ноющей. Хорошее слово. В десне что-то ныло, плакало, скулило. Самому Инхо не хотелось плакать, но, если бы кто-нибудь его увидел, то ни за что не поверил бы, что у него все в порядке. Он сидел на ступеньке, держась за щеку. То раскачивался взад-вперед, то замирал, согнувшись, едва ли не упираясь лбом в колени.       Инхо не хотелось плакать. Он даже не чувствовал, что от слез ему станет легче. Но за последний час круг его интересов сильно сузился. Он больше не думал об Игре, не вспоминал две тысячи пятнадцатый, не думал о VIPах, которые прибудут через пару дней. Он задавался вопросом, разболится ли зуб сильнее, станет ли утром легче, и как ему попросить треугольника выпустить его из общежития (якобы в туалет, на деле — на верхний этаж, в свой кабинет, к ящику с аптечкой, к обезболивающему), не вызывая подозрений у тех игроков, которые сейчас не спят.       Он бесшумно выдохнул, отчаянно держась за больное место. Он чувствовал, как пульсирует нерв.       Он привык к боли и думал, что не боится ее. Он по опыту знал, что такое пулевое ранение, и воспринимал боль, как часть своей работы.       Но сегодня было невыносимо.       Его мысли звучали, как сломанная пластинка — их заело на слове «больно».       Он тихо заскулил сквозь сжатые губы. Это принесло облегчение — на секунду. Сзади раздался шорох. Мог ли Инхо разбудить кого-то своим тихим писком (никогда еще он не слышал от себя такого звука)? Кого-то, кто настолько чутко спит? Вряд ли. Инхо сам себя едва услышал. Наверное, кому-то приснился дурной сон.       Теперь его лоб и правда упирался в колени. Он чувствовал себя беспомощным и ненавидел это.       Преграды, которые стояли на пути к обезболивающему, уже казались пустяковыми. Он уже придумал, как разбудит Кихуна или Чонбэ, попросит его сменить, а сам пойдет к охраннику и скажет, что ему нужно выйти. Он даже готов был разыграть небольшую сцену, ведь будет странно, если игрока 001 выпустят из общежития после первой же просьбы (в то время как остальным приходится умолять о разрешении сходить в туалет). Он мог бы…       — Ёныль-щщи?       У Кихуна очень узнаваемый голос. Инхо быстро распрямился и принял позу человека-у-которого-ничего-не-болит. Сам не знал, почему так заволновался. Кихун только-только выполз из-под кровати (прошлой ночью они сошлись на том, что спать под кроватями, на полу, безопаснее) и теперь смотрел на него, щурясь от слабого ночного освещения.       — С вами все в порядке?