ревность

Пару лет назад, если бы кто-то сказал Донджу, что его будут кормить с ложечки, он, вероятно, был бы крайне удивлен. Особенно если бы это делал его давний соперник, сержант Ким. Впрочем, жаловаться было не на что. Будь на месте сержанта Ханна, Донджу никогда бы не позволил себе подобной слабости. В конце концов, офицер Джи заслуживала быть рядом с умным и сильным человеком. Сейчас же, когда тело ломило от боли, а руки дрожали, он стыдился показаться ей на глаза. Джонхён же, казалось, был человеком добрым и, по крайней мере, не станет осуждать или пытаться наставить его на путь истинный. — Спасибо… — едва слышно прошептал Донджу, стыдливо пряча взгляд. Если бы не офицер Ким, он, вероятно, уже был бы мертв. А этого никак нельзя было допустить, пока Мин Джуён оставался на свободе. — Что?.. Ты только что сказал… — Спасибо… — Нет, после. — Разве? — Повтори! — с нажимом вторил сержант Ким. И, честно говоря, Джонхён умел быть по-настоящему пугающим. Еще несколько минут назад он выглядел таким заботливым и обеспокоенным, но теперь его лицо приобрело странное, пугающее выражение, для которого Донджу никак не мог подобрать слов. — Не веди себя так, словно твоя жизнь ничего не стоит. Даже после Мин Джуёна, нет, особенно после всего, через что нам пришлось пройти, ты должен жить! — Неужели я всё-таки нравлюсь тебе, сержант Ким? Это смущает. Обычно такая шутка могла бы сбить Джонхёна с толку, но в этот раз он стоял на своем. В итоге Донджу пообещал больше не подвергать себя опасности. Но… неужели он озвучивал свои мысли вслух?

***

Он то приходил в себя, ощущая каждую косточку в теле с острой, болезненной ясностью, то вновь проваливался в сны. Одни были светлыми, другие — кошмарными. Ему снилось беззаботное, счастливое детство, такое родное. Знакомые до боли лица, которые наяву он уже никогда не увидит. Но потом… потом появлялось еще одно лицо. Отвратительное, как душа самого этого человека. Да и человек ли он вообще? Широкая ладонь легла на макушку. Мин Джуён, этот ублюдок, смеялся. Донджу пытался вырваться, отбросить чужое прикосновение, но тщетно. Ублюдок касался его, вынуждал стать частью грязной игры. — Знаешь ли ты, как поступают с непослушной собакой? — теперь чужие пальцы кружили у самого рта, почти надавливая. С каждой секундой сил становилось всё меньше, но Донджу сопротивлялся. Он всегда так делал, даже будучи загнанным в угол. Уж лучше погибнуть с достоинством, чем позволить врагу победить. — Ненав… — Т-с-с… Конечно, ублюдок не дал договорить. Вероятно, ему доставляло особое удовольствие наблюдать за чужими страданиями. — Непослушную псину нужно убить, пока не стало поздно. Я давал тебе шанс, но ты не оценил. Если бы Донджу мог, он вцепился бы зубами в пальцы мерзавца. Но тот, словно предчувствуя опасность, был слишком осторожным. А сил в теле Юн Донджу почти не осталось. Ему снился тот день. Последняя встреча… или плод воспаленного воображения? События того дня выглядели размыто, словно являлись частью очередного кошмара. Однако он помнил Джонхёна. Его тёплые руки, которые совсем не причиняли боли; глаза, в которых плескалось беспокойство. Боялся ли сержант Ким, что Донджу умрёт? Конечно. Соперники в любви к офицеру Джи, они оставались товарищами. Джонхён не из тех, кто воспользуется чужой слабостью. Донджу был рад. Если его жизнь оборвётся, Ханна не останется одна. Джонхён позаботится о ней.

***

Донджу метался во сне. Иногда на его лице появлялась улыбка, иногда — гримаса отвращения. Джонхён почему-то знал, что ему снится… кто. Тот самый человек, ставший кошмаром наяву, от одного имени которого в груди сержанта Ким разрастался пожар. Мин Джуён, сделавший так много плохого. Этот человек причинил боль Донджу, едва не забрал его жизнь. Это напоминало чудовищный акт привязанности, симпатии. Если отвергаешь меня, не смотришь, даже с презрением, я сломаю твою волю, сломаю тебя. Заберу твоё сердце, раздавлю твою гордость. Уж лучше мёртвый, чем чужой. Но Джонхён не допустит этого. Мин Джуён исчезнет прежде, чем сможет приблизиться к Юн Донджу вновь.