ревность

Донджу был подобен солнцу. Его улыбка, голос, смех — всё излучало тепло. Юн получил не только сердце Джонхёна, но и душу. Звучит довольно странно, но это правда. За всю свою жизнь сержант Ким не встречал никого подобного. Когда это началось? С самой первой встречи, вероятно. Донджу был таким необыкновенным, таким ярким. Джонхён силой заставил себя отвести взгляд. Ханне Донджу тоже нравился, и Джонхёна это злило. Злило так сильно, что он с трудом сдерживал эмоции. Но показать истинное лицо миру было равносильно тому, чтобы подставиться под пулю — рискованно, смертельно. Если бы Донджу, этот мальчишка, однажды понял истинный смысл всех тех взглядов и слов, что принадлежали сержанту Киму, это, скорее всего, ничем хорошим бы не закончилось. Даже Мин Джуён так отчаянно жаждал внимания офицера Юна, что это становилось почти смешным. В любом случае, в толпе Донджу видел лишь Ханну. Джонхён же продолжал стоять в стороне, боясь показаться навязчивым. Почему мне спокойно, когда ты рядом, в поле моего зрения? Мне становится легко и спокойно, когда смотрю на твою улыбку. Это так раздражает. Ты моя слабость, а слабости нет места в этом мире. Скрывать истинные чувства за маской безразличия всегда проще, безопаснее. И Джонхён искусно скрывал тайны своего сердца. Всегда легче бросить в лицо я тебя ненавижу, чем прошептать дрожащим голосом ты мне нравишься. Хотя симпатия — это совсем не то, о чем думает Джонхён. Возможно, симпатия связывала его с Ханной, но с Донджу это было иное чувство. Более сильное, глубокое, проникающее в самые потаенные уголки души. Стоило Джонхёну на мгновение представить, что Донджу не стало, как весь мир вдруг резко терял краски. Всё вокруг становилось пустым, никчёмным. Он наблюдал за Донджу издалека. Смотрел, приглядывался, думал, но всё никак не мог решиться. Донджу, наверное, не поверил бы в искренность его чувства. Или испугался бы. Джонхён не хотел бы такого исхода. Их хрупкий мир, сотканный из общих воспоминаний, был достигнут слишком высокой ценой — через боль, слёзы, кровь. — Я всё-таки тебе нравлюсь, — деловито заявил Донджу. Попытка подразнить? Вероятно, в голове офицера Юн это и выглядело смешно. Что до Джонхёна… он словно был на грани. Потому что да, нравился. Нравился сильнее, чем кто-то прежде. Донджу невозможно выкинуть из головы, сколько ни старайся. Смех Донджу, его сосредоточенное лицо, когда он работал, даже его раздражающее упорство — всё это въелось в Джонхёна, стало частью его самого. Если окружающие и замечали их странную динамику, то предпочитали молчать. Донджу же, кажется, не видел ничего необычного, считая их… добрыми приятелями? Друзья так не поступают. Не кормят с ложечки, не отдают целое состояние, не готовы бросить всё, лишь бы их «друг» оставался в безопасности. Брат называл его сентиментальным дураком, когда Джонхён встречался с Ханной. И что думать сейчас, когда поступки Кима вышли все рамки? Пожертвовать всем ради другого человека, хотя этот человек даже не догадывается об этом? Если Джонхён не дурак, то кто он тогда? Но ведь его мать поступила так же. Отдала мужу свои лучшие годы, пожертвовала успешной карьерой, она стала тенью прошлой себя. Джонхён никогда не понимал союза своих родителей, но разве сердцу прикажешь? Нравишься даже близко не стоит с тем, что испытывает Джонхён. Это то чувство, которое заставляет его сердце сжиматься от нежности и страха одновременно. — Наверное, ты больше не раздражаешь меня так сильно, — тихо ответил Ким, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. По крайней мере, ему хотелось в это верить. Болезненный стон сорвался с губ Донджу, когда тот попытался перевернуться на бок. Он замер, тяжело дыша, пытаясь унять дрожь, пробежавшую по телу. Инстинктивно, словно повинуясь непреодолимой силе, Джонхён опустился на колени рядом с кроватью Донджу. Юн устало прикрыл глаза. Его тело было измучено физически и морально. В груди Джонхёна сжалось что-то, похожее на смесь страха и бессилия. Джонхён хотел помочь, унять чужую боль, но боялся сделать хуже. Джонхён медленно, почти нерешительно, протянул руку. Он мягко коснулся щеки Донджу. Возможно, только сейчас он мог позволить себе это. Ведь Донджу не осудит. Только не в этот раз. Юн будто сам тянулся к этому прикосновению. К лёгкому, невесомому, дарующему какое-то странное успокоение. — Я рядом, слышишь? И всегда буду... осталось недосказанным, где-то между строк. Словно обещание, которое нельзя нарушить. — Спасибо, — Донджу вымученно улыбнулся. Слабая улыбка, от которой у Джонхёна вновь сжалось сердце. После дозы успокоительных Донджу уснул, и его тело, наконец, расслабилось. Джонхён укрыл его одеялом. В последнее время Юн постоянно мёрз, совсем не заботясь о себе. Я не отпущу твою руку. Останусь рядом, если ты позволишь. Пожалуйста, не прогоняй меня. Я буду беречь тебя. Моих чувств хватит на двоих.