Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

-* Осталось задач: 338 *- Первое, что я думаю, увидев Кадьяка: Господи, эта красота напрасно потрачена на меня. Мои романтические партнеры (ладно, хорошо, мои «связи», у меня не получалось наладить отношения) всегда были эфемерными и воздушными, абстрактными мальчиками, девочками или представителями третьего пола. Кадеты, которых я предпочитал, были худыми и бесцветными, чтобы я мог поглощать их, как кофе или молоко, и затем продолжать свой день. Но Кадьяк... Он выглядит так, будто проводит дни, сокрушая воинов под щитом Энея. Мышцы вздуваются на его руках и шее. Густые, блестящие волосы спадают иссиня черными волнами вдоль его скул, его глубоко посаженные карие глаза имеют крапинку. Его оливковая кожа гладкая и безупречная, за исключением тех мест, где густая щетина затеняет линию челюсти. Даже его щетина выглядит так, будто может одолеть меня в бою. Не мой тип, но как чисто эстетический объект, он великолепен. Я лечу через космос с тем, кого можно назвать жеребцом. Его густые брови нахмурены, плечи натягивают ткань комбинезона там, где его тело напрягается. Он сжимает пальцы один за другим, доходя до большого, суставы хрустят. Кажется, что он мог бы сломать себе фаланги одним точным нажатием. — Я Амброз Каск, — я протягиваю руку. Он кивает стене позади меня. Я наклоняю голову, ожидая ответа. Мы смотрим друг на друга. Точнее, я смотрю на него, а он опускает взгляд к стыку, где стойка переходит в пол. У меня нет ни малейшего представления о том, что у него на уме. Он, несомненно, ведет себя странно, и я понимаю, что не могу обратиться к кому-либо за советом. Мы застряли наедине друг с другом, и только. Осознание этого снова настигает меня. Он проводит рукой по волосам, пальцы исчезают в их густоте. Я снова концентрируюсь на наших руках. Мои – для струн, его – для сокрушения. Димократия одевает своих космонавтов в красный акрил. Униформа Кадьяка настолько ужасно уродлива, что это даже круто. Образ авиамеханика в космосе, вплоть до нейлоновых вставок на ткани. — Мне нравится твоя… — начинаю я. Карие глаза Кадьяка блуждают по пятну чечевицы, куда я бросил ужин, и вдруг он приходит в движение. Проходит мимо меня, открывает шкаф с едой и изучает мои пайки. Поднимает их к свету, грубо сжимает один, затем берёт другой. Только что я отчаянно хотел, чтобы он хоть что-то сделал, а теперь мне хочется, чтобы он снова замер. — Я так понимаю, ты голоден? Он резко кивает, словно неохотно признавая это. Его голос низкий и сухой. Хриплый. — Твоя еда выглядит гораздо лучше. Конечно, так и должно быть. Вы, федералы, и ваши изысканные продукты. — Да, нам нравятся наши... деликатесы, – говорю я, — чем тебя снабдила Димократия, капустой? Он смотрит на меня. — И, может быть, картофельным супом? Только хорошая питательная еда для товарищей, верно? Кстати, вижу, ты заинтересовался маникотти. Я уже ел их. Он вставляет пакет неправильно, и я знаю, что если так и оставить, то нас ждет катастрофа. Я собираюсь исправить это, но Кадьяк меня блокирует. Я все равно обхожу его и вынимаю пакет, переворачиваю и возвращаю обратно. Волосы на моей руке трутся о ткань его комбинезона. — Вот так, – говорю я, быстро похлопав его по плечу, прежде чем занять свое место. Пока я поднимаю остатки своего чечевичного карри и занимаюсь пакетом, Кадьяк стоит спиной ко мне, напряжённый, наблюдая, как отсчитываются его девяносто секунд. Ровер щёлкает и жужжит, убирая беспорядок, пока я изучаю V-образную форму спины Кадьяка, сияние его кожи на затылке. Он не то чтобы вызывает у меня романтических чувства, но заставляет желать уметь рисовать портреты. Обычно мое физическое присутствие в комнате является наиболее очевидным, но рядом с ним я чувствую себя незначительным. Он – чудо пропорций, воплощенное в жизнь. Когда еда готова, он садится напротив меня за узкую поликарбоновую столешницу, перебрасывая обжигающий пакет из руки в руку. Когда тот достаточно остывает, его пытаются проткнуть соломинкой. — Его нужно открыть… — начинаю я, но он прерывает меня резким жестом. Поэтому я молча с неловкой улыбкой смотрю, подперев подбородок, пока он пытается проткнуть непротыкаемое. — Предполагаю, система объяснила тебе, план по захвату астероида? – спрашиваю я. Никакого ответа. Мое терпение на пределе. Внешность как у воина из снов Вергилия на самом деле заключает в себе только простор для грубости, и Кадьяк быстро использует ее полностью. Он сильнее нажимает на соломинку, так что она сгибается. — Позволь мне, – наконец говорю я, подтягивая пакет к себе. Он избегает моего взгляда, что позволяет мне изучать его лицо, пока я аккуратно открываю пакет. В нем каким-то образом сочетаются суровость и мягкость. Нежная душа за твердой стеной. Мое терпение восстанавливается. У нас есть надежда. Я кладу перед ним вилку. Кадьяк начинает есть. Вдруг он останавливается, откладывает прибор и смотрит на меня из-под длинных ресниц. Это, возможно, первый раз, когда он действительно видит меня. Карий не совсем передает цвет его глаз. Они мягкие, как податливая глина. Когда мы смотрим друг на друга, меня охватывает паника. Нужно что-то сказать, чтобы разрядить обстановку. — Мы знакомы? – бормочу я. — Мы знакомы? – повторяет он, как будто пробует слова, будто впервые говорит на языке Федерации. Или словно дразнит меня. Он потирает подбородок. Мои щеки краснеют. Уязвимость, Амброз. Попробуй. — Система сообщила, что я потерял сознание при запуске. Я пытаюсь, но ничего не могу вспомнить с момента вылета. Кадьяк нюхает еду и откидывается на спинку стула, качаясь на двух ножках, как школьник, убивающий время на перемене. — Это звучит как серьезная проблема, – говорит он. — Да, – говорю я, наблюдая за ним в поисках подсказок, насколько серьезной он считает эту проблему. Я изучаю его позу и поведение, хотя знаю, что бессознательная часть меня обрабатывают увеличение зрачков и встающие дыбом волосы. Какой вывод из этого я могу заключить? Только то, что он не впечатлен своим новым спутником. Мне не терпится сообщить ему, что я был лучшим в академии в своем классе, что я происхожу из репродуктивного аппарата семьи Каск, которая является ядром экономики Федерации и значительной частью экономики Димократии, что если бы он прочитал хотя бы один новостной источник за последние несколько месяцев, то узнал бы все, от моего знака зодиака до размера обуви. Но я также знаю, что хвастовство только доказывает собственную неуверенность, и я не доставлю ему такого удовольствия. Кому какое дело, что я его не впечатляю? Со временем он будет впечатлен. Так происходит со всеми. – Послушай, – говорит он своим хриплым голосом, – мне показалось важным встретиться с тобой, но больше нам этого делать не нужно. Я не имел права голоса в том, кого ваша федеративная капиталистическая клика решила отправить на этом корабле. Я предполагал, что это будет какой-нибудь избалованный принц из семьи Каск, и оказался прав. Совместная миссия – это ошибка. У меня есть длинный список задач по обслуживанию корабля, и всё, что мне нужно, находится на "Авроре". Я не буду мешать тебе в твоей работе и настаиваю, чтобы ты не мешал мне в моей. Если у тебя возникнет экстренная ситуация, система поможет тебе. И только если система не сможет решить возникшую проблему, я дал ей указание соединить тебя с моей каютой. Я сдерживаю слова, которые завертелись у меня на языке первыми. Отличная речь. Ты её заранее написал? Эта заготовленная речь заставляет меня думать, что он не так уж уверен в своём плане, как хочет показать. – Это не должно было быть совместной миссией, – говорю я, стараясь сохранить ровный тон. – Очевидно, что у Федерации не было ресурсов, чтобы выполнить миссию самостоятельно, поэтому ваша корпоративная семья была вынуждена обратиться к Димократии. Ты бы знал это, если бы не ударился головой и не забыл этот факт. Это не моя вина. Запрокинув голову, Кадьяк подносит свой пакет с ужином к губам и выдавливает содержимое себе в рот. Его кадык подпрыгивает, пока он глотает. Он закрывает глаза, наслаждаясь вкусом, затем потирает затылок и встаёт. – Спасибо за еду, – говорит он. – Зачем тогда приходил? Это была какая-то шпионская миссия? – Я встаю, прищурив глаза. Он пожимает плечами. – Кадьяк Целиус, – говорю я, – если лагерь на Титане будет жизнеспособным, но моя сестра окажется мертвой, мы будем жить там вместе годами. Скажи мне, что ты не собираешься навсегда вернуться в свою каюту. Это нелепо. – Минерва Каск – твоя сестра? – Его бровь поднимается. Я киваю. – Надеюсь, что она жива, – говорит он. – Мы ею восхищаемся, она делает нам честь как противник. – Она всегда была достойным противником и для меня, – говорю я, посмеиваясь. Он наклоняет голову. – Соперничество между братом и сестрой, – говорю я. Я бы никогда не рассказал этому грубияну, но правда в том, что Минерва – и мой самый главный соперник, и самая большая любовь в моей жизни. В семье Каск десятки детей, воспитанных суррогатными матерями и няньками, созданных из яйцеклеток моей матери, смешанных с восстановленной ДНК величайших мужчин в истории. Только Минерва и я – дети Александра Македонского. Из всей моей семьи Минерва – единственная, кого я любил. Она – единственная, кто любил меня. Но я сохраняю выражение лица насмешливым и неуязвимым. – Так у тебя что, её постер на стене висит? Кадьяк пропускает это мимо ушей. – Твоё присутствие здесь отвлекает меня от всего, чему я посвятил свою жизнь. Мои приоритеты не включают в себя болтовню на свиданиях с врагом государства, который даже не смог пережить запуск, не вырубившись. Кадьяк уходит, ткань его костюма шуршит между бёдер. Оправившись, я оставляю недоеденный ужин и следую за ним через несколько отсеков моего корабля, пока он идет к люку. Он оглядывается через плечо и видит меня, но ничего не говорит, продолжая молча идти вперёд. – Голос системы, – бросает он через плечо. – Верни его обратно. Я бью кулаком по оранжевой двери, как только она закрывается. Некоторые слова не выходят у меня из головы: избалованный принц, свидания. Презрение в голосе Кадьяка, когда он их произносил. В Федерации мы гордимся тем, что давно преодолели предрассудки прошлого. Я чуть было не сделал татуировку между грудными мышцами с надписью «Ярлыки – корень насилия». Но, похоже, димократы всё ещё живут в двадцать первом веке. Отсталые, нетерпимые, гомофобные, трансфобные. Идиоты. – Система, – говорю я, вытирая слезящиеся глаза. – Ты можешь сделать голос Девона Муджабы ещё сексуальнее? Есть такая настройка? – Нет, – отвечает система. – Сексуальность голоса определяется каждым слушателем индивидуально. Я не могу сделать такую настройку для всех. – Как насчёт того, чтобы сделать его более вкрадчивым, высоким, добавить хрипотцы, и чтобы все реплики звучали вопросительно? Как-то так? – Дай-ка подумать. Вот некоторые эффекты, которые я могу добить, они похожи, – говорит система, демонстрируя результат. Звучание слов становится настолько высоким, что к концу фразы едва не переходит в писк. Это не сексуально, но определённо раздражает. – Сойдёт, – говорю я, улыбаясь и представляя, как Кадьяк запрашивает данные и получает их от поп-звезды с вокальными данными маленького котенка. – Что ты можешь рассказать мне о подготовке космонавтов из Димократии? – спрашиваю я систему. – Обучение? – отвечает система, – Космическая программа Димократии по-прежнему набирает своих космонавтов, тестируя миллионы детей в своих детских домах и определяя, у кого наилучшее сочетание характеристик? Под которыми они понимают выносливость, конституцию, силу и логические способности? Отобранные обучаются с раннего возраста, чтобы максимально повысить их пригодность к космическим перелетам? Эмоциональные потребности по возможности необходимо «vyzhat» или «выдавить»? – Можешь отменить вопросительный голосовой эффект для меня, спасибо, система, – говорю я, – Но продолжай использовать его для Кадьяка. Итак. Эта программа звучит как что-то очень веселое для детишек. – «Жестокая» – слово, которое чаще всего используется в прессе Федерации для её описания, – говорит система, – хотя ближайший перевод слова «ymir», обозначающего данный процесс в Димократии, это «превосхождение». Я бы не стала слишком беспокоиться о реакции Кадьяка на твои попытки подружиться. Они гораздо больше говорят о его подготовке, чем о тебе. – Спасибо, система, – говорю я, – Это очень мило. – Я сказала это не из доброты. Я осведомлена о хрупкости человеческой психики. Я сказала это, чтобы твое несчастье не помешало тебе выполнить захват астероида, который нужен мне для поддержания твоего существования. – Круто, круто, – говорю я, направляясь обратно в свою каюту, – Думаю, съем пинту мороженого и пойду спать. – На этом корабле нет мороженого. – Я так и знал, – говорю я, – Это была шутка. – Я зарегистрировала это как шутку и учту её. В следующий раз, когда ты скажешь что-то подобное, я рассмеюсь. – Ценю твой подход к обучению, ОС. Знаю одного мрачного центуриона из Димократии, который мог бы взять с тебя пример. Ещё одна вещь, которую я не говорю своей системе: мне хочется секса. Когда я приступаю к работе, мои мысли уносятся на тёплый греческий песок, к праздным воинам, оливковому маслу... -* Осталось задач: 337 *- Наше ускорение настолько плавное, что большую часть времени я его не замечаю, но оно всё же достаточно сильное, чтобы моя подушка постепенно сползала к краю кровати за каждый период отдыха. Пока я смотрю обучающие ролики, мне кажется, что мои ноги приподняты. Дважды встаю, чтобы проверить, ровная ли поверхность. В итоге я кладу подушку под плечи, а пятки на голый матрас, чтобы силы выровнялись. В таком положении мне удаётся вздремнуть. – Амброз, ты мне нужен, – меня будит голос системы. Я резко вскакиваю, стукнувшись головой о потолок. На мгновение я снова на частном пляже Мари, пробираюсь сквозь горячий розовый песок. Собираюсь бежать наперегонки с Минервой к скалистому мысу под палящим солнцем. Затем я вижу кремовый пояс звёзд, вращающихся за окном, и вспоминаю, где я нахожусь. – Что случилось? Что-то не так с Кадьяком? – Нет. Наш курс пересечётся с астероидом через час. Тебе нужно надеть скафандр. Кадьяк возглавит операцию, но ты должен быть готов. Я скатываюсь с кровати, потираю лицо и шатаясь бреду из отсека 00 в 06. – Астероид удалось обнаружить? – К сожалению, астероид находится на оси вращения корабля, поэтому в данный момент он в слепой зоне. Он должен появиться в пределах видимости через семь или восемь минут. – Могу я поговорить с тобой, пока ты работаешь? – спрашиваю я. – Конечно. Я занята устранением любых потенциальных проблем из-за пересечения с астероидом, но ответы тебе требуют мало вычислительной мощности. – Система! Грубо! -* Осталось задач: 337 *- Я наблюдаю из окна шлюза, как Кадьяк в скафандре управляет контроллерами на внешней обшивке корабля. Золотая сеть взмывает в космос. На самом деле сеть сделана не из золота, но в свете корабля она становится именно такого цвета. Её тонкое плетение улавливает любой скудный свет, который попадает на неё, отражая его в разные стороны, словно солнечные лучи на морском дне. – Десять секунд, – предупреждает система. Астероид должен быть рядом с кораблем. Я напрягаю зрение и всматриваюсь, но вижу только вращающиеся звёзды. Астероид совершенно темный, конечно. Звёздный пояс исчезает. – Пять секунд. приготовься. Корабль гудит и замедляется, отбрасывая меня к стене. Когда я возвращаюсь к окну, золотая сеть уже сомкнулась вокруг астероида. Тёмный валун катится к краю сетки и балансирует там, наполовину внутри, наполовину снаружи. Кадьяк натягивает трос, и одна сторона сети поднимается. Мы на грани того, чтобы совсем потерять добычу, но затем этот гамбит срабатывает, и астероид падает в надёжное чрево золотой сети. После завершения операции по захвату Кадьяк возвращается к своему шлюзу, разворачивая своё тело, чтобы использовать пятки для замедления. Его трос натягивается. Без этого троса он бы улетел в пустоту. Он проходит через серый люк и исчезает за дальней стороной «Единого начинания». – Кадьяк? – говорю я, прижимая руку к стене, чтобы почувствовать слабую вибрацию закрывающегося шлюза. – Кадьяк, докладывай. Статика, а затем, слава богам, голос. – Вернулся, – докладывает Кадьяк. – Как всё прошло? – спрашиваю я. В ответ только гул корабля. Я наблюдаю за золотой сетью, несущей в себе астероид, этот кусок спасительной темноты, гораздо более ценный, чем технология за триллион долларов, в которую он завернут. – Система, докладывай, – говорю я. – Результат оптимален, – отвечает мне Девон Муджаба. -* Осталось задач: 336 *- Из-за формы корабля в виде штанги, из иллюминаторов на потолке моего спального отсека открывается вид прямо в рабочее пространство Кадьяка, на фоне завихрений далёких галактик. Раньше он держал свои шторки закрытыми, но теперь перестал задергивать их. Я замечаю красный цвет его костюма, когда он сидит за столом. Я вижу только плечо и иногда мелькающую кожу, когда его пальцы стучат по консоли. Не отрывая глаз от него, я тихо опускаюсь на кровать. Мои пальцы гладят ткань на моей груди. Я мог бы смотреть на это вечно: завихрения звезд на заднем плане и человек, настоящий живой человек, погруженный в работу. Густые темные волосы обрамляют кожу, ниспадают к рельефу его шеи. Каждые несколько секунд он качает головой из стороны в сторону, чтобы размять ее. Возможно, он затек? Я вижу один плавный изгиб позвоночника. Мне приходится вспоминать выступающие мышцы, соединяющие эту шею с остальным телом: он слишком далеко, чтобы я мог их разглядеть. — Система, — зову я, — если вдруг Кадьяк когда-нибудь спросит… хотя я не думаю, что он спросит… пожалуйста, не говори ему, что мне нравится на него смотреть. Подозреваю, его эго итак раздуто из-за этого факта. Впрочем, как и у меня. — На твоём месте, я бы поступил так же, — раздаётся голос Девона Муджабы, — Твой секрет в безопасности. Теперь она ещё и тайны хранит. Видимо, у операционных систем нет чести. -* Осталось задач: 336 *- Через какое-то время я сижу на койке и листаю устаревшие новости на браслете. Из-за солнечной бури нет обновлений, и все заголовки уже как минимум недельной давности. Но это отвлекает от тоски, полезно вглянуть, что происходит на Земле… или, точнее, что происходило там недели назад. Есть пара записей от одноклассников. Каждый из них встал в очередь за своей минутой эфира, чтобы сказать «привет». Я надеялся на шутки, воспоминания, что-то по-настоящему личное. А получил только банальности: ты — герой, мы тобой гордимся, бла-бла-бла. Почему они думают, что я хочу это слышать? Такое чувство, что никто из них меня вообще не знал. Наверное, я самый уважаемый и наименее любимый человек в нашем классе. Я возвращаюсь к новостям. Возможно, к этому моменту Димократия и Федерация уже стерли друг друга в радиоактивный порошок. Может, Кадьяк и я — всё, что осталось. Ха. Удачи, человечество. По крайней мере, можно быть уверенным: никаких младенцев от нас не будет. Центр полётов Каск никогда не отправлял в космос экипажи, которые потенциально могли бы зачать ребёнка — слишком высокие риски. — Когда мы снова сможем выйти на связь с центром управления? — спрашиваю я систему. — Радиопомехи от солнечной бури прекратятся менее чем через четыре часа. Я пролистываю сообщения, пока не добираюсь до видео от Шри, безусловно, самого милого из одноклассников. — Спасибо за ваш вклад в будущее человечества, — говорят они без выражения и остаток минуты тратят на бессодержательные фразы. Я закрываю запись с отвращением. Ни слова про вырезанное вручную антикварное ожерелье, которое я им подарил. Ни намёка на тот потрясающий пикник, что я устроил на полу ангара после отбоя. Ладно, у меня было дел по горло и я перестал отвечать на сообщения... — Интересно, Шри до сих пор с разбитым сердцем? — бормочу я. — У меня нет способа это определить, — говорит система. — Это был риторический вопрос. В любом случае… Когда мы были на связи с центром управления, это была совместная связь или отдельная для Федерации и Димократии? Пауза в микросекунду. — Управление осуществляет Каск. Центр находится на территории Федерации и использует ресурсы обеих стран Земли. — Передай Кадьяку, что как только буря закончится, я настаиваю: мы должны вместе выйти на связь с центром. Из одной комнаты. — Я не могу сказать, слушает ли Кадьяк твои сообщения. Но я передам это, если он разрешит. Я вспоминаю Шри, как они светились от восторга, когда я начал их соблазнять, как превращались в тёплое масло у меня под пальцами. Кожа начинает гореть. Не от возбуждения, а от злости. Хотя, возможно, и от того, и от другого. Как Кадьяк, чёрт бы его побрал, может продолжать не замечать меня? — Передай ему вот так, — говорю я, — Давай сделаем это вместе. Маникотти у меня дома? — Сообщение передано твоим голосом, — отвечает система, — Не уверен, что смог бы воспроизвести все нюансы. Долгая пауза. Когда злость немного отпускает, под ней поднимается неожиданное новое чувство — стыд. Кадьяк заставляет меня стыдиться себя. Прекрасно. Просто отлично. — Скажи ему — забудь, — выдыхаю я, — Свяжемся с центром управления по отдельности. У меня есть мой компьютерный дружок, чтобы составить мне компанию. Опять молчание. Я барабаню пальцами по поликарбонатной стене, прижимаюсь лбом к стеклу и смотрю на звёзды. Ровер уже здесь, щёлкает манипуляторами, готовый стереть жирный след с окна, как только я отойду. Я вдруг думаю: хочу выбраться отсюда. Быстро отгоняю эту мысль. Выбраться — это не про этот корабль. По крайней мере, не про тот выход, который можно пережить. И вдруг голос. Не системы, это Кадьяк. — Полагаться на компьютерного дружка как на единственного собеседника... Звучит жалко до ужаса. Я не могу удержаться, ухмыляюсь, глупо и до ушей. — Жалкий — это район, где я сейчас живу, — отвечаю я, — Пока не накоплю на получше. — Буду у тебя через тридцать минут. -* Осталось задач: 336 *- Первое, что я замечаю, когда он заходит: он принял душ. Ну, по-настоящему мыться на корабле нельзя, но он явно потратил драгоценную воду, чтобы пригладить волосы. Да, он выглядит сногсшибательно. Но куда важнее то, что он вообще попытался. Я почти замечаю это вслух, но вовремя сдерживаюсь. Он входит с тяжёлым вздохом, хрустит пальцами, как будто готовится к испытанию. Как и раньше, он смотрит только в окно, всеми силами избегая моего взгляда. Словно мы до сих пор общаемся через неисправный канал связи. Я собирался быть жёстким. Прямолинейным. Но вместо этого сникаю. Размягчаюсь. Я никогда не был таким. Минерва захохочет, когда узнает. — Я рад, что ты пришёл, — говорю я. Он только фыркает. Он фыркает, мать его. Кто так вообще делает? — Система, вызови звёздную карту, — говорит Кадьяк. — Пусть корабль и центр управления окажутся на противоположных концах оси визуализации. Между нами разворачивается проекция: наш корабль вращается в глубинах космоса, окружённый звёздами. Кадьяк ловко управляет моделью, быстро проводит вычисления с помощью калькулятора, плывущего рядом с ним и подключённого прямо к мозгу. Вокруг корабля вспыхивает сияющий синий шар. Это похоже на магию. И, как магия, внезапно заставляет меня чувствовать себя в безопасности. Это абсолютно нелогично. Кадьяк кивает, разминая шею. — Пока Солнце между нами и Землёй, сигнал не пробьётся, — говорит он, — Слишком много радиопомех от ядерной активности. — До соединения осталось три минуты, — сообщает система. Кадьяк наклоняет голову, делает ещё какие-то расчёты в уме. Цифры вспыхивают в визуализации, всплывают, как пузырьки в шампанском. — Что-то не так? — спрашиваю я. Он отвечает шёпотом, хотя мы оба понимаем, что от системы всё равно ничего не скроешь. — В солнечном радиоизлучении такая неразбериха... Я не знаю ни одной вычислительной системы, способной предсказать появление солнечных пятен и вспышек. Это как пытаться угадать погоду утром в апреле… через три года. — Простите, космонавт Целиус, — вмешивается система, — но общеизвестно, что корпорация Каск пришла к своему промышленному доминированию благодаря разработке программного обеспечения. Вы можете не знать всего, на что я способна. Что ж… Наш искусственный интеллект что, сейчас обижается? Я осторожно кладу руку Кадьяку на плечо, и тут же отдёргиваю её, когда он переводит на меня хмурый взгляд. — Скоро узнаем, — говорю я, — Осталось три... точнее, уже две минуты. — Да, — кивает Кадьяк, — Только с каким центром управления мы будем говорить? — С корпорацией Каск, конечно. Это международная структура! Мы в тысячах километров от Земли, может, хватит уже цепляться за старую холодную войну? — Тебе удобно так говорить, — резко отвечает он, — Ведь это твоя сторона совершала преступления. Военные преступления Федерации на территории бывших Филиппин — это не «ерунда времён холодной войны». Я мог бы перечислить десять преступлений Димократии на каждое преступление Федерации, но сдерживаюсь. — Если мы начнём перебирать столетия истории здесь, на корабле, мы никогда не закончим. Но мы всё равно должны связаться с Землёй. От этого зависит наша жизнь. Кадьяк кивает, скрестив руки на широкой груди. — Я и не спорю. — До восстановления связи двадцать семь секунд, — говорит система. Кадьяк резко поднимает голову. Свет от потолочных лам попадает в его глаза и рассыпается там радужными бликами. — Что ты сказала, система? — До восстановления связи двадцать семь секунд. Мышцы на его плечах напрягаются, впадинка у основания шеи заливается тёплым румянцем сквозь лёгкую щетину. — Это нелепо. Ты не можешь знать этого. — Да брось ты, — говорю я. Последнее, чего мне сейчас хочется —это открытый конфликт между Кадьяком и кораблём. Я перемещаюсь так, чтобы поймать его взгляд. "Поговорим наедине?" Он пожимает плечами, морщит лоб. Всё ясно. Тут не бывает «наедине». — Связь установлена, — объявляет система. Кожа покрывается мурашками. — Алло? — говорю я. Мы наблюдаем, как на проекционном окне бегут цифры, пока ждём ответа с Земли. — Это центр управления Каск. Космонавты Каск и Целиус? — слышится потрескивающий голос спустя долгое ожидание, — Надеемся, у вас всё в порядке. Из-за временного лага с Землёй голос продолжает говорить, не дожидаясь ответа: — Мы прямо сейчас загружаем все технические данные вашего полёта. А пока, есть ли что-то срочное, о чём вы должны нам сообщить? Кадьяк смотрит на меня исподлобья. Странный взгляд. И ведь не без причины. — Позовите мою мать, — говорю я. Кадьяк закатывает глаза. Мы молча ждём, пока пройдут долгие минуты до ответа от центра управления. — Её сейчас нет, — наконец раздаётся голос с Земли, — Но она записала для вас личное сообщение на случай, если связь будет восстановлена. Сейчас идёт загрузка на ваш корабль. К сожалению, от базы на Титане нет никаких новостей. Я в который раз представляю Минерву, замёрзшую в метановом озере. Минерву, отравленную испорченным воздухом, тянущуюся к небу в отчаянии. Минерву, сошедшую с ума и перерезавшую себе вены. Собираю волю в кулак. — Принято, — говорю. — Никому не предназначена вечная жизнь, — хрипло произносит Кадьяк. Я сверлю его взглядом. — Космонавт Целиус, — вмешивается система, — для вас записаны многочисленные и зашифрованные передачи из Димократии. Шифр использует простое число, которое вы запомнили. Операционная система «Единого начинания» перенесёт их в защищённый архив. Личных сообщений нет. — Понял, — быстро отвечает Кадьяк, — Центр управления, пожалуйста, загрузите также все новости, вышедшие с момента нашего отбытия. В ответ раздалось только шипение помех. — Система, — спрашиваю я, — мы потеряли сигнал с центром? — Да. Произошла неожиданная солнечная вспышка. — Все вспышки неожиданные, — ворчит Кадьяк. — Есть шанс, что связь восстановится? — спрашиваю я. — Это трудно рассчитать. Я ловлю взгляд Кадьяка. В нём сквозит сомнение. Я говорю, не отводя взгляд, обращаясь к системе: — Повтори запрос Кадьяка о новостях, пока мы ждём? — Повторю. Однако политика корпорации Каск не позволяет мне лично информировать вас о политической ситуации на Земле. Кадьяк кивает: — Они хотят озвучить всё сами, особенно если новости плохие. Разговор с Землёй оборвался так внезапно, как будто это было сделано намеренно. Разум подсказывает, что это просто паранойя в изоляции, но это не мешает мне хотеть подловить систему на странностях. — Система, — говорю я, — Как только восстановится связь, запроси у центра, что моя мама сделала с фарфоровой свинкой, куском канифоли и обрывками гобелена, которые я ей передал. И ещё я хочу знать, как профессор Кальдерон оценил моё итоговое эссе на семинаре «Квир-идентичность и формирование нации». — Я передам эти… необычные запросы, — отвечает система после краткой паузы. Я пододвигаю стул ближе к Кадьяку, так что наши колени почти касаются. Он пахнет стиральным порошком и потом. — Я хочу проверить… Он резко поднимает ладонь, прерывая меня. Ни слова больше при системе. — Пойду послушаю свои загрузки, — бросает он. — Встретимся позже, — говорю я. Он не отвечает. Раздаётся только мягкий звук босых шагов по полу, когда он уходит в свою половину корабля.