Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

-* Осталось задач: 336 *- Я запускаю загруженную запись в своей каюте. Сажусь на койку, обняв подушку, и смотрю, как появляется трёхмерное изображение моей матери. В том, что именно её голос стал первым голосом ИИ корабля, есть своя логика. Именно она была той, кто всё это профинансировал. В двадцать первом веке космические технологии перешли от государственных программ к частным инициативам, и эта тенденция лишь усилилась. Сейчас наступила эпоха суборбитальных кинсеаньер, а в космосе можно устроить отпуск или свадебную фотосессию. Когда в дело вступили корпорации, начались полёты на Луну, выходные на орбите, отдых на космических станциях. Каск уже несколько поколений лидирует в астроиндустрии. Я всегда знал, что мы богаты. Мы — те немногие, кто может позволить себе жить высоко в горах, в огороженных комплексах, защищённых от миграций голодающих, от чумы и суперштормов, от засух, наводнений, эпидемий и радиоактивных ветров. (П/п Кинсеаньера —в странах Латинской Америки возраст совершеннолетия девочек, символизирующий переход от подросткового возраста к взрослой жизни. Кинсеаньера празднуется в день пятнадцатилетия с особой пышностью) Когда запись загружается, звук наполняет каюту из четырёх углов, и я будто снова на Земле, за пределами Мари. В воздухе жёлтый отблеск, над головой кружат чайки, небо настолько реалистично, что я невольно начинаю переживать, что они меня обосрут. Температура, конечно, не меняется, голограммы не настолько круты, но свет заставляет меня расстегнуть молнию комбинезона и спустить его до пояса, подставляя кожу воображаемому солнечному свету. Я запускаю пальцы в несуществующий песок, склоняю голову и просто дышу этим обманом. Потом поднимаю взгляд. Мама. Она идёт вдоль берега в одежде, обыкновенной для своего аватара: деловой костюм и сандалии. Нелепо, конечно, для пляжа. Её улыбка замирает, пока она не подступает ближе. И вот аватар переключается на записанное движение, когда начинается ролик. — Милый. Мой дорогой Амброз… Я вздрагиваю, выдох выходит рывком, словно икота. — Я знаю, ты в полёте не так уж долго, — говорит она, — но мне кажется, будто прошла целая вечность. Мне так жаль, что вас накрыли солнечные бури. Они не исчезнут в ближайшее время. Но я продолжу присылать тебе такие сообщения, делиться новостями. И надеюсь, ты будешь писать мне в ответ. Я знаю, ты напишешь, милый. Она делает паузу, и я, затаив дыхание, жду, что дальше. — Мы всё ещё прогоняем симуляции, пытаясь понять, что могло случиться с твоей сестрой. Пока без изменений: в большинстве возможных сценариев она… не выжила. Если бы только лагерь на Титане не замолчал так скоро после её прибытия, мы хотя бы понимали, что у неё было налажено жизнеобеспечение. Хотя… ты и я оба знаем: если кто и мог выжить на замёрзшей луне с минимальной атмосферой, то это Минерва. Моё сердце с ней и с тобой каждый день. Вы двое — моя величайшая радость. Слова её могут звучать высокопарно, но я верю ей. Мама холодна, да, но её преданность абсолютна. Она любит нас с Минервой так сильно, как вообще может любить. Хоть эта любовь немного странная, смешанная с честолюбием и мечтами о семейной династии, но в этом есть что-то утешительное: эгоистичная любовь — вещь постоянная, она не исчезает. Когда я только начинал отдаляться от Шри, они сказали, что я «учёный в области сердца». И это не было комплиментом. — Мам, — тихо говорю я, хотя она не может меня услышать, — Я скучаю. Слова едва слышны. Потому что космонавты такого не говорят. Запись замирает, когда я начинаю говорить, губы матери застывают в полуслоге, будто она вот-вот усмехнётся. Я замолкаю, и ролик снова оживает. — Мне нужно, чтобы ты был сильным, — говорит она, — Сильнее, чем вообще можно требовать от человека. Именно поэтому тебя и выбрали. Ты прошёл отличную подготовку к космическим полётам, да. Но главное, ты обладаешь редким качеством: ты осознаёшь свои чувства. Ты изучал самого себя глубже, чем большинство людей твоего возраста. Я предполагаю, ты сейчас работаешь вместе с астронавтом от Димократии. Если он рядом, поставь запись на паузу. Становится интересно. Я замираю, напряжение бегает мурашками по коже. Где-то в прошлом, записанная мама опускает взгляд на браслет, просматривает уведомления и продолжает: — К сожалению, мы почти ничего о нём не знаем. Нам пришлось потрудиться, чтобы добыть его имя. Космические агентства обеих стран вместе проверили корабль, на борту нет оружия. Он, возможно, не тот спутник, которого я бы выбрала для тебя. Но это не значит, что он не станет надёжным союзником. Ваши цели совпадают: исследовать Титан, спасти Минерву, если получится, и вернуться с отчётом. Он больше озабочен тем, чтобы принести славу Димократии и не отставать от Федерации, но на его работу это вряд ли повлияет. Солнце на секунду скрывается за облаком. Цифровое лицо матери покрывает тень. Она смотрит в сторону, оттуда по пляжу приближается фигура. Минерва, состоящая из ног, локтей и уверенности. Она останавливается рядом с мамой, улыбается мне и ставит руку на бедро, как персонаж из видеоигры. — Я нашла старую запись, — продолжает мама, — какой-то ролик, который Минерва создала и загрузила. Похоже, она делала его, чтобы друзья завидовали, какая она крутая. Я подумала, ты, может быть, его не видел. Может, тебе будет приятно вспомнить, к кому ты вообще направляешься и, возможно, спасёшь, если боги будут милостивы. На этом я закончу. Жду твоего ответа. Я люблю тебя. Я прошу систему начать запись, едва её голос смолкает. Красный огонёк мигает, запись идёт, но я ничего не могу сказать. В груди крутит, как на карусели, и я не понимаю, каким чувством закончится эта рулетка — облегчением? Решимостью? Тоской? Безысходностью? Беспомощностью? Отчаянием? Я точно знаю только одно: я не готов. Не готов выкладывать свои чувства в вечность, отправлять их в эфир, чтобы миллиарды на Земле могли потом изучать их слой за слоем. Вместо этого я начинаю искать в памяти корабля старые записи с Минервой. Иногда мама устраивала вылазки, выдёргивала нас с цифровых занятий, посылала за нами суррогатных матерей, и мы отправлялись в путешествие. Нас ни о чём не предупреждали, всё зависело от погоды и карты преступности, а они менялись в любую секунду. Но я хорошо помню одну такую поездку: нас внезапно вывезли из-за стены, в горы, под конвоем из боевых роботов. После долгих дней под куполами, небо казалось бездной, будто мы падали вверх. Братья и сёстры почти сразу вернулись в машину, жаждущие привычных уроков на экране планшета. А я остался с Минервой и крепко её обнял. Она показывала мне руины заброшенных городов, берега, заваленные мусором , которые когда-то были возвышенностью. — Может быть, мы могли бы это остановить, — сказала она, — Могли спасти исчезнувшие виды. Могли бы не допустить поликарбоновых морей. Она замолчала, а потом добавила: — Только теперь уже неважно. Пока Минерва говорила, наш боевой бот, защитник и надсмотрщик, крутился, сканируя окрестности на предмет бандитов. Он был пуленепробиваем и вооружён до зубов, мог стрелять сто двадцать раз в минуту. Если бы его обездвижили или захватили, он бы взорвался, убив сотни людей. Тридцать боевых ботов модели Каск однажды отвоевали Египет и положили конец Третьей мировой. Четвёртую войну вели уже за контроль над боевыми ботами, которые в итоге победили в Пятой. Именно военные контракты на производство этих машин стали основой состояния нашей семьи. И до сих пор на каждом боевом боте красуется надпись «Каск», прямо на стальной, смертоносной голове. Они все здорово смахивают на Ровера. Минерва указала вдаль в сторону космопорта, на укреплённый комплекс Каск. — Именно поэтому мама строит «Начинание», — сказала она, — Чтобы отправить людей дальше. На экзопланеты, где мы могли бы жить, если Земля станет для нас непригодной. — Экзопланеты… — повторил я, смакуя слово, — Это где-то очень далеко, да? Я вцепился в её ладонь и придвинулся так близко, как только мог. Ролик не передаёт запахов, но я помнил: в тот год она использовала модный аромат — Cannelle douce, сладкая корица. — Очень далеко, — кивнула она, — Есть ближе, например, Титан, спутник Сатурна. Но лучшие миры для нас, те, до которых лететь тысячи лет. — Это же дольше, чем ты сможешь прожить… — И ты тоже, — усмехнулась она, — Но мы разрабатываем стратегии, чтобы обойти это. Я промолчал. Все дети знали, что криостаз неосуществим. Ни одно млекопитающее нельзя оживить после заморозки, потому что чтобы замёрзнуть, нужно умереть. На этом проблемы не заканчивались: ни один биосферный эксперимент не доказал, что мы можем построить корабль достаточного размера с устойчивой экосистемой, в которой можно выращивать еду. И ни один корабль не может стартовать с запасом пищи на тысячи лет. — А пока, — сказала Минерва, — я, пожалуй, полечу на Титан. Я помню, как хотел ответить что-то умное, чтобы она гордилась мной. Но я был всего лишь ребёнком, и лучшее, на что я был способен — это обнять её. Сейчас, спустя пять лет, я думаю, может, и правда, это лучшее, что можно сделать в большинстве ситуаций. — Вообще-то, Амброз, — сказала она, — я действительно лечу на Титан. Завтра будет объявление. Но я хотела, чтобы ты узнал первым. Потому что именно по тебе я буду скучать больше всего. — Минни… — прошептал я, уткнувшись лицом в её бок, чтобы она не увидела моих слёз. Я звал её так с детства — «Минни», и удивлялся, что она до сих пор позволяла. — Ты не можешь меня бросить. — Я вернусь за своим младшим братом, — прошептала она, — Обещаю. Я обязательно вернусь. — Я знаю… — сказал я, — Но я буду очень по тебе скучать. Она вдруг замолчала. Я отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо, и обомлел. Она плакала. Я никогда раньше не видел её грустной. Она подняла руку, пряча от меня лицо. — Мне страшно, Амброз. Я накрыл её ладонь своей и опустил вниз, чтобы видеть слёзы. — Ты справишься. Ты же всё можешь. — Раньше я так думала, — сказала она тихо, — Приятно знать, что ты всё ещё в это веришь. Может, стоит думать об этом так: я просто поеду заранее, разогревать для тебя этот спутник, чтоб ты потом мог присоединиться. Я тогда засмеялся. А теперь думаю, может, она и правда имела в виду нечто большее. Потому что вот я здесь, уже на полпути к Титану. -* Осталось задач: 330 *- Возможно, из-за глубинной эмоциональной зависимости, в которой мне совсем не хочется копаться, я прокручиваю эту запись раз за разом, каждые несколько часов. Мы с Минервой разговариваем в моей каюте и за завтраком. Со временем я начинаю играть с рендером: мы говорим в парках. В купальниках. В образе русалок или вампиров. — Тебе нужно ускорить выполнение задач, — заявляет система одним утром. — Да-да, мне не надо напоминать, — бурчу я, убирая скрипку в футляр, ослабляя смычок и снимая подставку под плечо. — Ты считаешь эти задания недостойными себя? Вот уж удар под дых. Сколько раз на тренировках мне говорили: «О, нашёлся тут, Амброз Великий, нос воротишь?» Может, я никогда и не был никаким Амброзом Великим. Может, я просто — Амброз Привилегированный. Что я могу сказать? Кажется, у меня какой-то космический кризис. — Следи за тоном, — говорю я системе, с трудом сдерживая менее дипломатичный ответ, — Полагаю... копаться в логах терморегуляции не кажется мне чем-то, что реально поможет Минерве. Потому тяжело себя заставить. Я не добавляю, что чувствую себя из-за этого ещё хуже. Что каждый такой приступ апатии заканчивается тем, что я хочу забыться и ищу в памяти корабля хотя бы какие-то полупорнографические ролики, чтобы немного притупить тоску. — Ценю твою осознанность, — отвечает система, — А теперь возьми силиконовый воск и смажь дверь медотсека, а не свои гениталии. — Оу, как сексуально, — фыркаю я, — Что у нас дальше в списке? Ласкать шарикоподшипники? — На самом деле, это чистка и замена прокладок воздушного фильтра, — раздаётся голос мамы. Я вздрагиваю. — Вперёд, Амброз. Список сам себя не выполнит. Этот голосовой скин — моё предложение перемирия для Кадьяка. Эпоха системы с голосом Девона Муджабы официально закончилась. –* Осталось задач: 279 *– Я ковыряюсь с дверью медотсека, но не сильно продвигаюсь вперёд. Остальные пункты в списке не вызывают большего энтузиазма. Как инженеры вообще смогли так напортачить? На борту только шесть Роверов, и как только я закончу с фильтрами, мне предстоит оживить остальные пять. При одной мысли об этом бесконечном списке багфиксов я валюсь на спину и тупо смотрю в потолок. Я чувствую, что ничего из этого не приближает меня к спасению Минервы. А «выученная беспомощность» — это, как говорят биологи, и есть депрессия. Резкий голос матери обрывает моё оцепенение. — Амброз. Это срочно. Кровь ударяет в виски, гудит в венах, и перед глазами пляшут искры. Я пошатываясь, с трудом поднимаюсь на ноги. — Что случилось? — Минерва, — отвечает мама, — Пришло сообщение от Минервы. –* Осталось задач: 279 *– Я стою в отсеке 06, сердце бьётся в горле, пока система компилирует сообщение. В воздухе висит зелёная полоска загрузки без подписи, без процентов. Может, мегабайты, может, терабайты. Необычно неаккуратный интерфейс. — Давай же, давай, — шепчу я. Полоска медленно ползёт вперёд и продолжает ползти. — Кадьяк уже в пути? — спрашиваю у системы. Ответа я не получаю, полоска вдруг резко достигает конца. Передо мной появляется размытая, еле различимая Минерва. Её комбинезон разодран, из рукавов торчат истончившиеся руки, раньше она была куда сильнее. Но решительное выражение лица определённо её. Картинка гаснет, потом возвращается. За её спиной я едва различаю поликарбонатные стены базы на Титане. — У меня всего несколько секунд, пока не сядет последний аккумулятор, — говорит она, — Амброз, пожалуйста, поторопись. Мне нужна твоя помощь. Я настроила… Передача обрывается. Темнота. Я стою неподвижно, глядя в иллюминатор, где за стеклом вращаются звёзды. Сигнал возвращается. — …корабль, Амброз! Износ оказался сильнее, чем предполагал центр управления. Ты должен закончить задания системы как можно скорее. Любой дефект, даже… как в старых челноках, приведёт к катастрофе. Корабль должен быть… идеален, чтобы выдержать трение и жар. Брат мой… я тебя люблю. Никто не справится с этим лучше, чем ты… Передача обрывается. Я замираю в тишине, не смея вдохнуть, надеясь, что она заговорит ещё раз. — Новых данных нет, — произносит система, — Я немедленно сообщу, если поступит что-то ещё. — Воспроизведи запись снова, — приказываю я, прикрыв рот руками, слёзы текут из немигающих глаз. Я вглядываюсь в каждый кадр. Минерва освещена аварийными лампами и другим пульсирующим источником, который мерцает на её лице — красный, белый, красный. Бинт на правом локте, под которым проступает пятно крови, размером с малину. Сначала мне кажется, что её лицо в шрамах, но последние секунды в высоком разрешении, и я понимаю: это не шрамы, а артефакты сжатия сигнала. Вернись, Минерва. Я качаю головой, поражённый. Два года в изоляции, где-то на краю Солнечной системы, на грани голода и полного истощения. И что она делает? Не жалуется, не плачет, как это сделал бы я. Нет. Она даёт инструкции. Как выжить. Как довести нашу миссию до конца. Это так… похоже на неё. И её послание ясно: «Единое Начинание» должно быть доведено до совершенства. И тогда мы её спасём. — Отправь запись Кадьяку, если ещё не отправила, — кричу я системе, вскакивая на ноги, — Сейчас надиктую сообщение, которое ты будешь транслировать для Минервы на бесконечном повторе. А потом — смажу чёртову дверь медотсека. –* Осталось задач: 180 *– — Минерва, — напеваю я себе под нос, работая весь остаток дня, — Минни… Минерва… Только когда желудок начинает ныть от голода, я начинаю осознавать, что давно не ел. Пока я выбираю ужин, отправляю Кадьяку короткое сообщение: — Сегодня пятница. Моя сестра жива. Приходи. Отметим. Отговорки не принимаются. Но, как выясняется, принимаются. Кадьяк так и не появляется. Правда, меня это особо не задевает. Пока ем — маникотти, естественно, — включаю запись Минервы и смотрю её по кругу. А перед сном тихо шепчу её имя в темноту. Минерва. Минерва жива. Жива! Я приведу этот корабль в лучшее состояние за всю его историю. –* Осталось задач: 135 *– Я приглашаю Кадьяка присоединиться ко мне за обедом каждый день или через день. Ни ответа, ни привета. Даже на запись Минервы он не отреагировал. Проходят недели, а от него ни слова. Иногда я мельком вижу его через окна в верхней части его половины корабля. На этом наше общение и заканчивается. Правда, порой задачи из моего списка вдруг оказываются выполненными ещё до того, как я к ним приступлю. Значит, он не просто заперся, он работает. Но в остальном, я сам по себе. Солнечная буря снова бушует, не давая связаться с Землёй. Я знал, что на такой дистанции передачи будут нестабильными, и был готов к тому, что придётся справляться в одиночку. Система заверяет, что со стороны Минервы помех нет, но после её слов о последнем аккумуляторе я особо не надеюсь. Но она жива! Этот факт заставляет меня работать без передышки. Пять запасных Роверов, и у каждого десятки проблем: от проводки до прошивки. Такое чувство, будто мы угодили в какое-то электрическое поле, иначе как объяснить, что одна машина может накопить столько неисправностей? На это должны уйти десятилетия. К концу рабочего дня я буквально падаю перед своей едой в поликарбоновой упаковке, выжатый до последней капли. Было бы неплохо, если бы рядом было чьё-то тело. Я, как и все, ценю личное пространство, но в одиночестве невозможно прожить жизнь. — Кадьяк Целиус, — шепчу я себе под нос. Обнимаю себя, касаюсь плеч, делаю вид, будто это его руки, что мои пальцы принадлежат ему. — Кадьяк Целиус… Он почти что стал абстракцией. Но послание Минервы напомнило мне, каково это — когда рядом кто-то, кто о тебе заботится. Кто-то, кто напоминает, что ты вообще существуешь. Я бы хотел, чтобы Кадьяк дал мне понять, что я существую. Его поцелуй… был бы способом это почувствовать. На следующее утро я, как обычно, обхожу окна по периметру и замечаю его на беговой дорожке. Похоже, чтобы не потеть в комбинезоне, он тренируется в своих бесформенных трусах Димократии. Я едва замечаю его и тут же отвожу взгляд, чтобы не вторгаться в личное пространство. Но это не мешает мне снова и снова прокручивать мимолётную картину в голове сверху вниз: руки, ноги, бёдра, вихор на макушке, откуда начинаются густые волосы. Интересно, каково ощущать их на ощупь — блестящие и крепкие. Он затянул на бёдрах резиновый ремень, прикреплённый к тренажёру, чтобы увеличить сопротивление. Несмотря на то, что у нас на борту земное притяжение и мы не теряем мышцы, как космонавты в невесомости, он привязывает себя к тренажёру. Похоже, ему нравится напряжение, когда плечи и руки продолжают усиленно бороться. Мельтешение сбоку заставляет меня снова посмотреть на него. Уставший Кадьяк сбавляет темп, останавливает дорожку и снимает резинки с талии. Он сходит с тренажёра и вытирает шею и грудь тряпкой. Я снова отворачиваюсь… но не выдерживаю и возвращаюсь взглядом раньше, чем он заканчивает. Тем временем он решает посмотреть на вращающиеся звёзды и теперь смотрит прямо на меня. Он словно вспышка света, все эти розовато-коричневые оттенки живого тела на фоне белой обшивки и чёрной пустоты. Я вяло машу рукой. Это слабое и странное движение, странность и неуверенность, но это большее, на что в этом месте способен человек. Кадьяк не уходит из поля зрения. Не делает резких жестов, не выражает раздражения. Просто продолжает вытираться. В какой-то момент он наклоняет голову набок, будто прислушивается. Потом отходит в сторону и начинает что-то набирать на консоли. Конструкция та же, что и у меня, несмотря на холодную войну между двумя оставшимися странами Земли, технологии всё ещё просачиваются сквозь границы. Я наблюдаю за ним, когда он вдруг снова смотрит на меня и грозит пальцем, но я не понимаю, что это значит. Наконец, звучит его голос, и я невольно сжимаюсь, готовясь к холодной резкости. Но вместо этого он смотрит на меня с тревогой, уперев руки в бёдра. — Передача твоей сестры. Из-за неё я работаю в два раза больше, — говорит он. — Я тоже, — киваю я. — Сейчас у меня наружные задачи. Придётся выходить в открытый космос, — продолжает он, — Надень скафандр и будь наготове, если вдруг что-то пойдёт не так. — Какие именно задачи? Он не отвечает. Ну, конечно. А чего я ждал? Через час я в громоздком скафандре стою у своего шлюза. — Мне стоит извиниться, — говорит система, — Я думала, что связь с Землёй прервана из-за солнечной бури, но оказалось, что один из датчиков неисправен и показывал ложную активность. Теперь понятно, почему мне было так сложно смоделировать всплески. — Значит, у нас два возможных ремонта, — замечаю я, — Датчик и антенна. — Мы с Кадьяком обсудили, что должно быть в приоритете, — сообщает система, — Без датчика я не смогу предупредить тебя о приближении радиационной бури, и ты не успеешь укрыться. Связь с центром управления тоже важна, само собой, но она на втором месте. Главное, сохранить тебе жизнь. Снаружи Кадьяк, неузнаваемый в своём громоздком скафандре, цепляет карабины, отстёгивает их, продвигается вдоль корпуса, откручивает и заменяет какой-то элемент на внешней обшивке. Я стою наготове, пока он возвращается к своему шлюзу. Корпус содрогается, когда внешняя дверь с глухим ударом закрывается и давление в шлюзе начинает восстанавливаться. Я жду, когда система что-нибудь скажет, но с половины Кадьяка снова только молчание. — Система, доложи по датчику. Он в сети? Молчание затягивается, растягивается, как натянутая струна. — Система, доложи немедленно. Ответ приходит в виде ревущей сирены. Красные лампы вспыхивают тревожным светом. — Я открываю разделяющую перегородку, — говорит система, — Амброз, немедленно направляйся к Авроре. Кадьяк, проведи Амброза в своё радиационное убежище. Вам обоим нужно укрыться незамедлительно. — О, радиация, — разумно замечаю я и срываюсь с места, мчась по своим отсекам. Мой неуклюжий скафандр сбивает с пути планшеты, пакеты с едой, стулья — всё летит в стороны, пока я ломлюсь к шлюзу. Часть меня мечтает снять его, чтобы двигаться быстрее, но он даёт серьёзную защиту от излучения, так что, наверное, лучше оставить как есть. Оранжевый люк уже открыт. Я шагаю и оказываюсь в нулевой гравитации центрального модуля, хватаюсь за перекладины, подтягиваюсь, пока руки и ноги не становятся почти невесомыми, потом отталкиваюсь и лечу вперёд, скользя сквозь пустое пространство. Я замедляюсь в самом центре, затем снова набираю скорость, и ударяю кулаками по стенам, пытаясь развернуться, чтобы «падать» ногами вперёд. Я успеваю как раз вовремя, моё плавное движение внезапно превращается в падение. Я тянусь к перекладинам, но из-за идиотского шлема почти ничего не вижу, руки скользят в пустоту, и я падаю всё быстрее, преодолевая последние футы по свободной траектории. Последние метры пролетаю вниз, жестко приземляясь: ноги подгибаются, когда я ударяюсь о пол. Скафандр гасит большую часть удара, но всё равно я вздрагиваю от боли, особенно в плече и шлеме, которыми я врезаюсь в переборку. Всё плывёт перед глазами, я беспомощно барахтаюсь, и тут чьи-то руки хватают меня за рукава. Я бреду сквозь пространство, Кадьяк тянет меня вперёд. Он с силой распахивает мой визор, и я судорожно вдыхаю влажный воздух. — Вылезай из скафандра, — приказывает он. Шлем исчезает с головы, тяжёлая молния оттянута вниз, и я, весь мокрый от пота, выскальзываю наружу, наполовину в его объятия, наполовину скользя по полу. Здесь есть вода, бассейн в открытом космосе, как такое возможно? Кадьяк тянет меня туда. Поверхность воды вспыхивает красным в свете тревожных ламп, переливается в лиловое, чернеет, когда Кадьяк заходит в него. Его костюм мгновенно промокает, облепляя ноги и талию, и я хватаюсь за него, падая следом. Я свободно плыву, не касаясь ногами дна, пока Кадьяк достаёт дыхательные маски, прикреплённые к стене. Поддерживая меня одной рукой, он накладывает одну из масок мне на лицо. Жёсткий поликарбонат режет кожу, и он включает подачу кислорода. Я хватаюсь за маску, вжимая её в лицо, и сквозь прозрачный пластик вижу, как он делает то же самое, прежде чем нырнуть под стробирующую красную воду. Я ныряю следом, в темноту. Глубже и глубже, в невозможную глубину, ледяную, как горное озеро. На самом дне бассейна я ощущаю что-то тёплое — это Кадьяк. Я прижимаюсь к нему, его тело твёрдое, как якорь в этой тьме. — Что происходит? — пытаюсь закричать я, но слова тонут в дыхательной маске. Мы прячемся на дне, в темноте, окружённые только дрожащими красными бликами над головой. Я ничего не слышу, лишь гул собственного дыхания в респираторе, не чувствую ничего, кроме мокрой ткани и чужого тёплого тела, прижатого ко мне. Всё выходит из-под контроля, и это сводит меня с ума. Я считаю вдохи, чтобы не сорвать с лица маску, чтобы не всплыть наверх, не выскочить из бассейна, не вырваться с корабля туда, где есть солнце и песок. Песок, которого нет. Солнце, которого тоже нет. Очевидно, Кадьяк и система знали, что делают, приведя нас сюда. Я должен довериться. Раз. Два. Три. Дыши, Амброз. Пусть Кадьяк ведёт. По крайней мере, теперь я понимаю, почему мы под водой. Атмосфера Земли защищает нас за счёт своей толщины, тяжёлым HZE-частицам радиации приходится проходить сквозь мили воздуха, пока они не станут безопасными для человеческого тела. Молекулы водорода отлично экранируют излучение, и в воде их конечно же много. Если Кадьяку удалось починить сенсор, и тот сразу показал, что нас атакует радиоактивная буря, тогда нас сразу отправили в укрытие на дно корабельного запаса воды. Я не знал об этом протоколе: резервуар находится в части корабля, закреплённой за Кадьяком, а он, по сути, отказывался со мной разговаривать. Из-за этого молчания мы могли погибнуть. Что бы ни происходило между Федерацией и Димократией, разделение должно закончиться. Кадьяк напрягает и расслабляет ягодицы, устраиваясь поудобнее рядом. Сколько продлится буря? Час? Два? Несколько дней? Я прижимаюсь к нему ещё плотнее, дрожа всем телом. Он обнимает меня, прижимает моё колено к своему бедру. Может быть прямо сейчас, какие-то из моих клеток начинают мутировать, делиться, превращаясь в опухоль. А его? Есть шанс, что мы умрём на корабле. Что мы начали умирать прямо сейчас. Его пальцы, тёплые даже в этой ледяной воде, находят мой рукав. Он задирает его, обнажая кожу. Я думаю, что он возьмёт меня за руку, но нет, он проверяет пульс. Его пальцы прижимаются к вене на запястье. Убедившись, что всё в порядке, он отстраняется. Я двигаюсь ближе, и наши маски неловко стукаются друг о друга. Я держу его руку на своих коленях, приподнимая рукав с его скафандра и вдавливаю палец в горячую от крови плоть. Его запястье шире моего. Во время битвы при Джубе Димократия применила экспериментальное оружие — аэрозольную горячую жижу, которая моментально запечатывала тела в углеродную оболочку. Вся планета смотрела на кадры солдат, закрывавших друг друга, как в Помпеях. Я представляю, как Кадьяк и я навсегда остаёмся вот так, двое чужих друг другу мальчишек, проверяющих пульс на запястьях. Красные вспышки гаснут. Поверхность воды снова становится густой, как чернила. Кадьяк первым плывёт к поверхности. Я вижу, как его ноги взбивают воду, и отталкиваюсь от дна, чтобы последовать за ним. Потоки от его движений бьют мне в лицо. На поверхности Кадьяк что-то выкрикивает на димократском, держась на воде. Затем переходит на язык Федерации, заметив, что я рядом: — Система, всё чисто? Радиоактивная буря закончилась? — Да, — отвечает система голосом моей матери, — Буря закончилась. Прошу прощения за отсутствие предупреждения. Сенсоры радиации подавали ошибочные данные, и только когда ты их починил, Кадьяк, я поняла, что уровень облучения превышает допустимые пределы. — Насколько выше допустимого? — спрашивает Кадьяк. — Двести четыре миллизиверта на пике. Кадьяк подтягивается на руках и выбирается из воды, ложится на бок, стряхивает капли с густых волос: — Жить будем. Рак придёт к нам лет в двадцать. Но до этого будем жить. — Это была шутка? — я устраиваюсь рядом, выжимая край футболки. — Да. Шутка. И в то же время правда. Типичная шутка Димократии. — Пройдите в лазарет, — говорит система, — Ровер проведёт антирадиационное обслуживание. — Обслуживание — не лучшее слово в контексте органических тел, — замечаю я. — Это было наименее странное из того, что мы только что услышали, — отзывается Кадьяк и с усилием поднимается, чтобы уйти прочь по гладкому полу. Он дрожит. Я бы не подумал, что такое мускулистое тело вообще способно дрожать от холода. — Мне можно с тобой в один лазарет? — спрашиваю я. Он качает головой, но система отвечает: — Это было бы разумно. Кадьяк хмыкает и уходит на свою половину корабля, оставляя за собой мокрые следы на сером поликарбонате. — Можешь идти за мной, если хочешь, — бросает он через плечо. Я оглядываюсь на ту самую воду, которая, возможно, только что нас спасла. Ту, где Кадьяк проверял мой пульс, пока мы прятались от выстрелов атомов, выпущенных из глубин сверхновых. Эту воду мы будем пить месяцами. Я иду за ним.