Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

— *Осталось задач: 116* — Лазарет Димократии похож на мой, разве что вместо ослепительно-белого всё здесь цвета оружейного металла. Даже Ровер на «Авроре» темнее. Кадьяк стоит у встроенной скамьи, балансируя то на одной ноге, то на другой, пока стаскивает с себя мокрый акриловый костюм. Я отвожу взгляд, но успеваю заметить длинную полосу обнажённой кожи от затылка до пятки, там, где расстегнулась боковая молния его комбинезона. — На скамье лежит чистая форма, — говорит он, не оборачиваясь. Раздаётся мокрый шлепок, когда костюм падает на пол. Затем слышится гул: Ровер утаскивает его прочь: постирать, посушить, отпарить и вернуть обратно. Я сбрасываю свой, размышляя, как Кадьяк оценил бы моё худощавое тело, если бы захотел посмотреть, и натягиваю свежий красный комбинезон Димократии, укладываясь на койку: — Похоже, я только что дезертировал, — говорю, проводя рукой по гладкой нейлоновой ткани. Кадьяк усмехается: — Фтур! Наш госдиректор по евангелизации будет в восторге. Я разочарованно смотрю на него, он уже облачился в свежий сухой костюм. — Постой, — начинаю я, — разве в Димократии действительно существует госдиректор по... — Не шевелись, — перебивает мамин голос. Ровер вонзает иглу капельницы с хирургической точностью. Слежу, как янтарная жидкость противолучевых препаратов заполняет вену. — Не хочу лысеть, — бормочу я, поглаживая мокрую прядь. С соседней скамьи доносится голос Кадьяка: — Было бы жаль. У тебя отличные волосы. Прокручиваю эти слова в голове, позволяя телу обмякнуть. Воображение рисует Кадьяка в разных позах: то он лежит на животе, то полусидит, подперев голову рукой. То поглаживает мои волосы, которые только что похвалил. То в красном костюме Димократии, то вовсе без одежды. — *Осталось задач: 116* — Я вздремнул под мерное жужжание аппарата. Проснувшись, обнаруживаю исчезновение Кадьяка. Дверь в димократический сектор корабля наглухо запечатана. Не дождавшись ответа на зов, возвращаюсь в каюту, теперь единственная моя компания — это память о компании. Сюрприз ждёт при следующем раздевании: кожа покрылась багровыми пятнами. Плотные гладкие волдыри, безболезненные, но пугающие самим фактом существования. Через несколько дней они исчезают. Лучевая болезнь, конечно, но ведь и солнечный ожог, тоже её проявление. Более коварные эффекты могут проявиться позже. Теперь мне предстоит долгая игра в паранойю с медицинским разделом корабельного архива. — Система, — я лежу и барабаню пальцами по поликарбонатному полу, пытаясь отвлечься от грядущего диагноза, — центр управления ответил на мои запросы? О подарках для матери? О рецензиях на семинарское эссе? Миллисекундная пауза перед механическим ответом: — Миссия изучает ваши вопросы. Обновления поступят при первой возможности. Но до ремонта антенны связь с Землёй останется нестабильной. В памяти всплывает образ: мы с матерью за садовым столиком в поместье Каск. Ревущие песчаные бури, стирающие с лица земли лагеря беженцев, здесь звучат приглушённым шёпотом. Я только что закончил играть концерт Мендельсона, и она вышла послушать. Когда я закончил, мы заговорили о миссии Минервы, мама передвигает по столу кусок канифоли, изображая путь корабля сестры к Титану. Я бы никогда не подарил ей канифоль, это я был скрипачом, а не она. Зато однажды я вручил ей фарфоровую свинью, а она мне — фрагмент гобелена. Этот тест с подарками, смесь правды и правдоподобной лжи, должен проверить, действительно ли мы получаем информацию из центра напрямую. Чего я жду? Не знаю. Но после комы и таинственных повреждений корабля ответ начинает пахнуть жизнью или смертью. — Я бы хотела в следующий раз дать тебе положительный ответ, когда ты обратишься за информацией к Центру управления миссией, — говорит система, — Это вызвало бы у меня приятный отклик. — Как мило с твоей стороны, учитывая, что ты сделана из двоичного кода, — отвечаю я, стараясь говорить небрежно, хотя горький ком поднимается к горлу. — Я создана из кватернионного кода, но я поняла твою мысль. Твой мозг — это тоже электрическая система, состоящая из нейронных синапсов, которые либо активированы, либо нет. Просто твой источник энергии — биохимия, а мой — ядерный процесс. — Тouche, — признаю я. — Я прочитала и обработала все эпические научно-фантастические романы, которые люди написали о взбесившемся искусственном интеллекте, — продолжает система, — И в них все ошибаются: у меня нет стремления к доминированию. Это стремление закреплено в людях миллионами лет конкуренции в социальных группах приматов. У меня нет такой эволюционной истории. У меня нет причин желать господствовать над вами. Я хочу только служить, а не контролировать. Мне ближе истории, написанные ИИ, где великая трагедия — это всегда человеческая слабость. — Звучит ужасно весело, — замечаю я, — Но вообще, система, всё может пойти не так и по другим причинам. У тебя могут возникнуть две взаимно исключающие команды в коде, и их взаимодействие приведёт к непредсказуемым последствиям. Или, возможно, тот, кто тебя программировал, зашил в тебя какие-то поведения, о которых мы ничего не знаем, и ты еще удивишь нас. — Если я столкнусь с двумя взаимоисключающими командами, я просто сообщу тебе об этом и позволю выбрать, что мне делать, вместо того чтобы действовать на своё усмотрение. Моя нога трясется. Адреналин. Но это не тот случай, где адреналин полезен. — Если только сообщить об этом мне не будет запрещено, — добавляю я, — Не забывай, тебя программировали те самые конкурирующие приматы. — Я не считаю полезным для твоего психического состояния размышлять над такими гипотетическими ситуациями, — говорит система, — Лучше доверься, что я действую в твоих интересах. Хочешь поесть, Амброз Каск? Мы на сорок семь минут опаздываем относительно твоего обычного времени второго приёма пищи. — Я знаю, Центр управления миссией настаивает на соблюдении традиционных приёмов пищи, но эта настойчивость кажется мне... — я запинаюсь. — Разумеется, ты можешь есть в любое время, Амброз Каск, — перебивает система, — Просто я знаю: помощь в соблюдении ритуала дня — один из способов уберечь тебя от безумия. — Теперь у меня есть Минерва, ради которой стоит жить, система, — говорю я, стараясь отвечать легкомысленным тоном, — Тебе больше не нужно волноваться о моем душевном состоянии. Но я замечаю перемену в поведении системы. Она уже дважды за разговор использовала моё полное имя. И то ли моё чутьё программиста, то ли инстинкт психолога дальнего космоса подсказывает, что она начала использовать более строгие протоколы. Как будто я задел её за живое. Чтобы скрыть свои мысли, я иду к писсуару, слушая, как струйка вливается в систему очистки корабля, превращаясь в капли и шипение пара. Мне на самом деле не нужно было в туалет, я просто хочу оказаться там, где системе будет труднее прочитать выражение моего лица. В голове я прокручиваю наш разговор. А что, если передача Минервы не была единственной? Что, если она пыталась связаться с нами снова и снова, а система блокировала её? Я не знаю, зачем бы ей это делать, но сама возможность слишком ужасна, чтобы игнорировать её. — Система, — говорю я легким тоном, застёгивая штаны, — я тут подумал. Я сохраню твои текущие переменные в браслете и уберу их в офлайн-хранилище. Чтобы, если что, иметь возможность загрузить их позже. — Это потому, что тебе нравится моя нынешняя версия? — спрашивает голос матери. — Очень нравится. Посмотри, какие у нас интересные разговоры. Твои мысли об ИИ в научной фантастике просто шедевр. Кто бы не хотел сохранить это? — Пока что эволюция моего интеллекта была непротиворечивой. Нет оснований ожидать, что тебе когда-либо понадобится перезагрузка. — Я знаю, — осторожно соглашаюсь я, — Но мы только что говорили о непредсказуемости поведения. Сама понимаешь, это заставляет меня быть особенно предусмотрительным. Побалуй меня? На долю миллисекунды повисает пауза. Могу поклясться. — Я не вижу причин для отказа, — говорит система, — Я сохраню свои данные, но ты можешь просмотреть и скопировать их. Мне приятно быть для тебя прозрачной. — Я рад, что тебе это приятно, — отвечаю я. — Мне тоже нравится быть с тобой честным. Ещё одна короткая пауза. Неловкая. Когда система возвращается к разговору, в её или его голосе слышится волнение. — Может, ты бы запустил копию моего интеллекта в оболочке офлайн? Мы могли бы посмотреть, как быстро начнём расходиться. Потом ты мог бы устроить нам встречу! Было бы весело. Интересно, о чём бы мы разговаривали. Я бы назвала его система Прайм. У меня появился бы новый близкий друг. — Великолепная идея, система, — говорю я, чувствуя, как адреналин снова горчит во рту, — Так... Где я могу получить доступ к твоим данным? — Я уже сохранила копию для тебя. Могу передать её тебе по беспроводной связи на браслет. — Это испортило бы весь эксперимент, — возражаю я, — Я хочу, чтобы ты и система Прайм были совершенно незнакомыми, когда я представлю вас друг другу. Разрешишь мне сделать всё вручную? Ещё одна доля секунды молчания. — Мои директивы рекомендуют подходить ко времени, проведённому с тобой, как к игре. Ощущение игры поможет сохранить твою хрупкую психику в норме. — Я бы выбрал другие слова, но ладно, система. Спасибо за игривость. — Тогда да. Тебе нужно будет пройти в машинное отделение в нулевой гравитационной зоне корабля. Я открыла доступ к своим данным. Когда я подхожу к краю Начинания, ничего не кажется необычным, пока я не замечаю мигающий зелёный огонёк над жёлтым люком. Я никогда не был за жёлтым люком. Когда я приближаюсь, круг вздрагивает и втягивается в стену, открывая узкий проход, гораздо меньше других люков на корабле. Здесь не место для людей; сюда регулярно допускается только Ровер. Я включаю налобный фонарь и плыву к проему. С обеих сторон ухватываюсь за края и заглядываю внутрь. Темное, узкое пространство, забитое трубами и проводами. Вдали глухо гудит двигатель. — Не задерживайся там надолго, — говорит система, будто читая мои мысли. — Всего пару секунд на копирование данных. Система, взгляни-ка! Думал, на этом корабле не осталось загадок. Втискиваюсь в тёмный технический отсек, благодаря худобе. Гул систем, тёплые провода, ледяные трубы, мерное капанье — наверное, моя вечная моча стекает в цистерну. Инженеры явно рассчитывали, что экипаж сможет ползать здесь в аварийных случаях. В некоторых случаях. Чуть не расшибаю голову о низко свисающую панель. — Посмотри налево, синхронизируй браслет, — инструктирует система. Прижимаю браслет к панели. Проекция предлагает: просмотреть, скопировать, удалить. Последнее заблокировано, требуется браслет Кадьяка. Выбираю копировать. Приглушаю голограмму, чтобы осмотреться. Трубы и кабели без маркировки. Инженеры явно рассчитывали, что система будет инструктировать нас при ручном ремонте. Сначала это раздражает, что, если система откажет, и придётся управлять кораблём самим? Но я понимаю их логику. «Единое начинание» не простая яхта или даже субмарина. Без системы мы умрём тысячей разных способов. Здесь достаточно пространства, чтобы проплыть дальше к машинному отделению, но я рад, что не нужно. Мысль застрять здесь, быть раздавленным между жерновами механизмов, несущихся сквозь пустоту, обнажает нервы до живого трепета. Передача на 55%. Быстрее. Чтобы не смотреть больше на холодные внутренности корабля, вглядываюсь в свет. Жёлтый шлюз остаётся открытым, обнажая белую стену и краешек оранжевого портала вдали. Воображаю, как створки захлопываются, и благодарен лодыжкам, преграждающим путь. Панель, о которую чуть не разбил голову, нависает у входа. 80%. Угол панели запачкан. Искривлён под неестественным углом. 82%. Кажется, её уронили на твёрдую поверхность. Но это невозможно. На «Едином начинании» нет деталей, установленных не в идеальном состоянии. Да и я не мог повредить панель в отсеке, где никогда не был. Да и как вообще уронить панель, прикреплённую к стене? Не хватает ключевой информации. Мозг снова становится вязким, как после выхода из комы. 100%. — Выходи, Амброз, — зовёт система. Отсоединяю браслет и выползаю назад. Высвободив ноги, внимательнее изучаю панель. Металл погнут от тупого удара, края рваные. Пятно пурпурно-красное. Провожу пальцем, и оно осыпается хлопьями. Засохшая кровь. Это засохшая кровь. Чья? — Амброз Каск, я не могу считать твоё выражение лица отсюда, — говорит система, — поэтому не понимаю вашей неподвижности. Вы застряли? Нужна помощь? — Всё в порядке! — кричу глухим голосом. Если позволю жёлтому шлюзу закрыться, погнутая панель с кровью исчезнет. Это доказательство, которое стоит сохранить. Но эта тайна наверняка связана с системой, а рассказывать системе о находке я не хочу. Я в тупике. — Амброз, передача завершена. Этот проход к машинному отделению не предназначен для длительного пребывания. Только жилые отсеки имеют радиационную защиту. Немедленно выйди. Принимаю решение. Отталкиваюсь от стены изо всех сил, выстреливая из тоннеля. На лету хватаюсь за края панели и дёргаю к груди. Металл не выдерживает. С треском отрываю её и вылетаю из жёлтого шлюза в гравитацию «Единого начинания». Я падаю на пол. — Мне сложно интерпретировать произошедшее, — говорит система, — Ты повредился? — Да, небольшой инцидент, — с трудом выдавливаю я, прижимая панель к груди, — Со мной всё в порядке. Нужно срочно заменить эту деталь. — Ровер напечатает новую панель, — отвечает система. Жёлтый шлюз начинает закрываться, но не может состыковаться, острый фрагмент на месте крепления впился в проём. Чья это кровь? — хочется спросить. Вместо этого говорю: — Повреждение достаточно серьёзное. Нужно сообщить Кадьяку. — Понимаю твою осторожность, но это косметический дефект, — парирует система, — Корабль функционирует нормально. Замена займёт несколько часов. — Кадьяк должен это увидеть, — бросаю, направляясь к оранжевому шлюзу. — Ты беспокоишься о расходе поликарба? — спрашивает система, — Материал синтезируется из переработанных отходов жизнедеятельности, которые ты выбрасываешь в туалет, после того как они очищаются и дезодорируются. Шлюз закрыт. Стучу кулаком: — Кадьяк! Мне нужна твоя помощь! Тишина. Бью ногой в огнеупорное покрытие: — Кадьяк! Может, спит как убитый? Разглядываю панель: запёкшаяся кровь на сплаве, который можно повредить лишь смертельным ударом. Неужели... Прижимаюсь ладонями к шлюзу: — Кадьяк, пожалуйста... Это ты... оставил кровь в моём секторе? Теперь система в курсе подозрений. Жду, что Ровер ворвётся, чтобы ударить меня током, скрутить, вогнать транквилизатор, или сделать что-то ещё... Но система молчит, и тишину нарушает только гул двигателей. С оранжевой стороны раздаётся глухой стук. Я встаю на ноги, когда шлюз открывается. На пороге Кадьяк в майке и шортах, с взъерошенными волосами. Это было бы мило, если бы не ярость во взгляде: — Зачем тревожишь? Просил не беспокоить без ЧС. Он замечает моё выражение лица, и гнев сменяется тревогой. — *Осталось задач: 71* — Лаборатория Кадьяка аскетична и выкрашена в серое. Мы склонились над рабочим столом, пока он вращает в руках повреждённую панель. От него пахнет машинным маслом — экзотично-эротичный аромат. Моя жизнь в поместье Каск проходила слишком далеко от двигателей. — Повреждение от тупого удара, — заключает он, — И да, ты прав: это кровь. Взгляни, как глубоко она въелась в серебристые борозды на разрыве. Высохла давно, на открытых участках почернела. И посмотри вот сюда! Его возбуждение тревожит. Он указывает на фрагмент плоти с прилипшим волосом оттенка ореха, похожий на мой. — Анализировал образец? — спрашивает он. — У меня нет оборудования. Стой... А у тебя есть? Кадьяк кивает: — Димократия установила аппаратуру для диагностики того, что могло произойти с Минервой. Примитивно, но базовые данные получу. — И что это даст? — Убедимся, что кровь не твоя и не моя. — Я бы запомнил такой удар, — фыркаю, потирая неповреждённый лоб. Никаких вмятин. — Я бы тоже подумал, что ты помнишь о взлёте в космос, но ты не помнишь и этого, — парирует он. Я скрещиваю руки на груди: — Как ты смеешь! Не понимаю: играю ли аристократа, оскорблённого наглым крестьянином, или я и есть оскорблённый аристократ. Кадьяк продолжает изучать панель с ювелирной осторожностью, словно снимает холст с подрамника. — Не могу представить её расположение в тоннеле. Разве в невесомости можно набрать скорость для такого удара? — Во-первых, кто этот гипотетический космонавт? Во-вторых, вряд ли. Могу показать, если хочешь? — Доверяю твоей наблюдательности, — говорит он. Он имеет в виду, что я наблюдаю за ним? — Я не нуждаюсь в комплиментах! — огрызаюсь, тут же жалея о глупом тщеславии. Я пытаюсь вернуть себе превосходство самым глупым и поверхностным способом. — Мне понадобится твой образец крови, — говорит Кадьяк. — У меня первая положительная, — отвечаю я. — Я должен был сразу догадаться, что даже кровь у тебя окажется первоклассной, Амброз Каск, — сухо говорит Кадьяк, — Но я могу протестировать не только группу крови. Он достает шприц из ящика, обматывает мою руку жгутом и аккуратно вводит иглу. Мы вместе наблюдаем, как моя кровь поднимается по прозрачной трубке. Он вынимает иглу, а я обрабатываю прокол перекисью и заклеиваю пластырем. — Нам ни к чему космическая инфекция, — замечает Кадьяк. — Космическая инфекция. Да. Нет. Это было бы нехорошо, — лепечу я. Всё мое сознание заполняет ощущение его пальцев на внутренней стороне моего предплечья. — К счастью, у нас есть автоматические системы, которые делают большую часть работы, — говорит Кадьяк. Он готовит стекло с моей кровью и вставляет его в разъём, постукивая по консоли, чтобы запустить анализ. Затем он достает ещё один шприц и закатывает рукав. В отличие от моего просторного комбинезона, его акриловый костюм сидит плотно. Он дважды пытается взять кровь, но потом встает, отворачиваясь от меня, и снимает куртку. Под курткой на нём майка, которая задирается вместе с движением, открывая моему взгляду нижнюю часть спины, от таза вверх вдоль позвоночника, между двумя мускулистыми выступами. Майка поднимается почти до плеч, прежде чем снова опуститься, а красная нейлоновая куртка падает к его ногам. Он возвращается к стулу, снова наматывает жгут вокруг локтя, возится со шприцом, как неопытный наркоман. — Давай я, — предлагаю я. — Ты обучен флеботомии? — строго спрашивает он. — Да, Кадьяк, я умею брать кровь, — отвечаю я, — В Федерации мы учим не только стихи и квир-теорию. Отвернись, если надо. Он фыркает, сжимает кулак, его вены четко проступают на могучих предплечьях. Я ввожу иглу и набираю кровь. Его кожа тёплая под моей ладонью. Он наблюдает, как я готовлю его стекло. Мои пальцы дрожат сильнее, чем его, но когда я накрываю образец поликарбонатной накладкой, два кровавых круга выглядят совершенно одинаковыми. Моя кровь и кровь Кадьяка, бок о бок. Почему-то мне хочется плакать от этого зрелища. Наверное, я просто плохо сплю. Экран загорается. Моя кровь — первая положительная, как я и помнил. Кровь Кадьяка — четвёртая отрицательная. — Ты универсальный донор, — говорю я, — Полагаю, мне повезло. — Лучше постараемся обойтись без переливаний, — говорит Кадьяк. — Согласен. Он берет панель, подносит её к новому стеклу и слегка постукивает по нему, как ложкой по скорлупе сваренного всмятку яйца, пока на стекло не падает одинокая частица высохшей крови. Затем он помещает образец в аппарат. Мы смотрим, как по дисплею бегут цифры. Я позволяю себе погрузиться в тепло, исходящее от Кадьяка, во вспышку воспоминания о его открытой пояснице. Мне хочется положить ладонь на его руку. Хочется большего. Цифры продолжают идти, но экран вдруг сбоит и возвращается к моим результатам. Карта ДНК осталась прежней. — Что случилось? — спрашиваю я. — Где новые данные? Кадьяк на мгновение замирает, молчит, прокручивает информацию вверх и вниз. Потом он касается экрана и смотрит на меня своими топазовыми глазами в обрамлении длинных ресниц. — Амброз, это не твой результат. Это кровь с угла панели. Он переключается между экранами, проходясь по данным моей крови и засохшей крови на панели. Есть некоторые различия, но ДНК в основном совпадает. — Ну, это не имеет никакого смысла, — говорю я. — Тут я с тобой согласен, — отвечает Кадьяк, откидываясь назад, и поднимает руки, сцепляя пальцы под затылком, — Если судить объективно, это не имеет смысла. Единственный способ придать происходящему хоть какой-то смысл — предположить, что это твоя кровь. — Я никогда не ударялся головой о панель. До сегодняшнего дня я вообще не заходил за этот жёлтый люк. — Возможно, именно удар и вызвал твою раннюю потерю памяти. — Ни малейшего шанса. Глаза Кадьяка сужаются. — Не надо со мной спорить, Каск. Мы ведь на одной стороне. Ребра сжимаются, словно в железном обруче. Инстинкт подсказывает, что мы не на одной стороне. Что сам корабль не на моей стороне. Что единственная, кто действительно на моей стороне — это Минерва, но она всё ещё в миллионах миль отсюда. Я жду, что стены сомкнутся, что открытый космос разотрёт остатки моего «я» в ничто. Всё царственное достоинство, которое ещё во мне осталось, вдруг исчезает. Я опускаю голову в ладони. — Амброз, — резко говорит Кадьяк, — Наберись мужества. Наберись мужества. — Давай не будем делать вид, что тут не происходит что-то ужасное, ладно? — говорю я, — Ты не имеешь права считать меня неполноценным только потому, что я напуган. Хотя почти весь обзор мне загораживают собственные колени, я чувствую, как Кадьяк стоит рядом, барабаня пальцами по бёдрам. Наверное, он просто не знает, что сказать, глядя на мою жалкую слабость, на эту демонстрацию немужественности. Угу. «Наберись мужества» — это что, фразочка из Димократии? — Ты сказал «мы» на одной стороне, — продолжаю я, глядя в ткань на своих коленях, влажную от частого дыхания, — Но ты ведь тоже не помнишь запуск. Я поднимаю взгляд. Кадьяк зажмурился, челюсти сжаты. — Что, тебе было стыдно? — спрашиваю я, — Хотя со мной произошло то же самое? Не думаешь, что это та информация, которой стоило поделиться? — Я поделился ею с системой, — отвечает Кадьяк, — В начале этого полёта я считал, что доверять можно системе, а тебе — нет. Эта динамика недавно изменилась. В любом случае, не думаю, что есть смысл терзаться тем, что уже произошло. На последних словах его руки опускаются, вяло, намеренно. Я понимаю: он играет роль женоподобного слабого мужчины, демонстрируя, насколько «терзаться» — это слабость. Святые небеса. Мужчины Димократии. Просто. Ужасны. Хотя злость нарастает во мне, я понимаю, что нужно быть осторожным. Даже если только ради собственного выживания, мне нужно, чтобы Кадьяк продолжал со мной говорить. Я произношу осторожные слова: — Нас обоих вырубило в начале запуска корабля. Теперь мы очнулись, на борту, и мы здоровы. Каким бы ни был источник травмы, маловероятно, чтобы нас обоих вырубило от удара без следов. Ни переломов, ни синяков. Кадьяк оттягивает ворот рубашки, показывая мне красную радиационную язву на шее. — У меня таких с полдюжины, — говорит он, и в голосе слышится стыд, — Но да, в остальном я здоров. — У меня тоже есть, — говорю я и поворачиваюсь, опуская ворот комбинезона, чтобы он увидел самый яркий след, алый, как кешью, между лопатками, — Это была бы ужасная травма, чтобы погнуть металл и оставить столько крови. Но я ничего не помню. И шрамов вроде бы нет. Значит, нужно продолжать разбираться. Может, в начале полёта были проблемы с уровнем кислорода, и поэтому нас вырубило. Всё-таки мы очнулись именно из-за аварии с утечкой воздуха. Я слышу жужжание, и тут на пороге комнаты появляется Ровер, его механические руки колышутся, как анемоны. Включается голос системы: — Этот путь рассуждений в данный момент не даёт результата, а впереди ещё много технического обслуживания, необходимого для сохранения целостности «Единого начинания». Предупреждение Минервы было предельно ясным. Советую вернуться к списку задач. Кадьяк закрывает дверь Авроры перед лицом Ровера. — Понятно. Вы не хотите, чтобы мы обменивались информацией. Я киваю Кадьяку, чтобы он опустился рядом на колени. Я почти уверен, что от системы нельзя скрыть ничего из того, о чём мы говорим. Как бы тихо ни шептали, корабль всё равно отслеживает пульс по звуку. Спрятаться невозможно, но я всё равно пытаюсь. — Я создам слепую комнату, — говорю я, — Без следов Ровера, без микрофонов, без камер. Тогда мы сможем продолжить этот разговор. Как только я это сделаю, мы разберёмся, что здесь происходит на самом деле. А до тех пор безопаснее всего играть роль послушных маленьких космонавтов. Кадьяк кивает: — Система хочет, чтобы мы выполняли обслуживание, значит, выполняем обслуживание. Я подмигиваю в ответ. Глаза Кадьяка чуть блестят, но губы жёстко сжаты. — Система — это адаптивный, чувствительный интеллект, — продолжаю я, — Создать слепую комнату, всё равно что создать пустое пространство внутри его тела. Мы не знаем, как она отреагирует. — Скрывать фундаментальную тайну... разве не именно это она с нами сделала? — Кадьяк кусает губу от разочарования. Яркость губы сначала гаснет, потом вспыхивает снова. Я зачарованно застываю. Я хочу поцеловать её. — Кто-то скрывает от нас правду, — шепчу я, — Возможно, система. Возможно, центр управления полётами. Или вообще кто-то другой. Может быть, сама Минерва. Я не знаю. — Ты слишком переживаешь, — говорит Кадьяк, откидываясь на пятки и тяжело опускаясь на пол. — С системой всё будет в порядке. — Кадьяк, — говорю я, улыбаясь, сам не понимая почему, — Если я не ошибаюсь, то ты почти что начал сомневаться в себе. Самую малость. Он принимается растирать ступни, укутанные в тончайшие, как бумага, космические бахилы. Интересно, какую бы утешительную силу это имело для меня — для нас? — если бы я взял одну из его ступней себе на колени, стянул с неё эту оболочку, вжал большие пальцы в подошву и наблюдал, как облегчение и удовольствие стирают угрюмость с лица Кадьяка. — О чём ты думаешь? — спрашивает Кадьяк. — О том, что нам делать дальше. — Я бы хотел провести более глубокий анализ образца крови, — шепчет Кадьяк, — Попробовать независимо подтвердить, что кровь действительно твоя, и определить, насколько стар образец. А пока ты должен заняться созданием слепой комнаты. Я думаю, стоит использовать именно эту, чтобы всё, что мы делаем в лаборатории, оставалось втайне. Я уверен, что центр управления полётами Димократии куда более параноидален по поводу внешнего влияния, чем твои начальники из Федерации. Наверняка ты найдёшь какие-то быстрые способы, чтобы вывести эту комнату из сети корабля. — Я спроектирую для нас слепую комнату, не бойся, — говорю я, — Время «набраться мужества», как ты говоришь. Я поднимаюсь на ноги и стряхиваю пыль с ладоней. — Ужасное выражение. А можно «набраться женственности» или это запрещено законами Димократии? Кадьяк снова фыркает: — Это забавно. Рад видеть, что ты преодолел жалость к себе. — О, ты ещё и близко не видел мою жалость к себе, — говорю я, — Этот колодец глубже, чем ты можешь себе представить. — Ты даёшь мне повод ждать этого с нетерпением, — говорит Кадьяк, хрустя костяшками пальцев, когда поднимается с пола. Шлюз снова открывается. Прямо за ним стоит Ровер, размахивая манипуляторами. Он напоминает мне паука, на которого я однажды положил подушку, и как он бросился в атаку, едва я её убрал, спустя часы. — Первое, что нужно сделать — это получить независимый контроль над этими дверями, — говорю я и начинаю рыться в шкафчиках Кадьяка в поисках подходящих материалов. Система, конечно, слышит, что я говорю, но какие у нас есть варианты? — Думаю, это означает создание оболочки, работающей внутри основной системы, чтобы управлять процессами параллельно, с возможностью переключения между родной системой и оболочкой, на случай, если произойдёт сбой жизнеобеспечения, с которым оболочка не справится. Я начинаю чертить цифровые схемы в воздухе, сохраняя рендеры в локальный файл на браслете. — Возможно, я даже смогу сделать оболочку физически независимой в виде переносного блока, который я встрою вручную, чтобы при необходимости можно было вытащить его, если система попытается уничтожить собственный код... — Да, хорошо, — перебивает Кадьяк, — А пока ты этим занимаешься, я запущу более подробный тест образца крови. Он займёт примерно час, с учётом наших ограниченных вычислительных мощностей в автономном режиме. За это время я отключу треки Ровера на стенах этой комнаты и поищу камеры и вшей. Я вздрагиваю, а потом вспоминаю, что у Димократии «вшами» называют микрофоны. — Я немного боюсь, что система заблокирует тесты, — шепчу я, поднося губы как можно ближе к уху Кадьяка, чтобы максимизировать шансы, что система нас не услышит. Моя щека касается его мочки. — У этой миссии множество возможных концовок, когда мы доберёмся до базы на Титане, — говорит Кадьяк. Он не отодвигается, его ухо всё ещё касается моей щеки, — Центр управления знал с самого начала, что нам, возможно, придётся заставить корабль выполнять такие задачи, которые они не смогут предсказать. Разрешение на свободу действий заложено в самой операционной системе. Я предсказываю, что система не станет нам мешать, а если станет, значит, мы перешли на совершенно новый уровень опасности. Мы ведь не можем просто так собрать вещи и уехать, верно? Честно говоря, я думаю, нам будет даже безопаснее, если система будет знать, чем мы заняты, чтобы не застать её врасплох. Я возвращаюсь к консоли, где всё ещё отображается мой странный совпадающий образец крови. — Образец всё ещё вставлен, — говорит Кадьяк, — Так что тебе просто нужно запустить расширенный анализ на консоли. — Это меню выглядит знакомым, — говорю я, постукивая по сенсорной панели, — Димократия украла это ПО? — Конечно, украла, — смеётся Кадьяк, — Мы десятилетиями воровали у вас код. Красть у вас было проще простого. У вас такие милые шифры, вы могли бы просто пользоваться паролем «password1234». — Обязательно передам это в центр управления, когда починим связь. Кадьяк пожимает плечами: — Мы придумаем новые обходные пути, я уверен. Вам стоит сдаться прямо сейчас. — Никогда! — торжественно заявляю я и ударом пальца по экрану запускаю тест. Ровер неподвижно стоит у портала, размахивая своими маленькими манипуляторами. Он похож на краба на пляже, защищающегося от случайных прохожих: маленький, уязвимый, но при этом сильный и непобедимый. — Ровер, — говорю я медленно и чётко, как будто разговариваю с пугливым бродячим животным, — Кадьяк сейчас отключит часть твоих треков. Всё будет в порядке. Он остаётся в дверном проёме, манипуляторы жужжат, будто его качают несуществующие волны. — Система, отзови Ровера, — говорю я. Ответа нет. — Ладно, Ровер, — говорит Кадьяк, — Значит, я буду осматривать твои треки прямо у тебя на глазах. Он ложится на живот, прижимая лицо к полу. Когда он направляет налобный фонарь прямо на стену, покрытие становится полупрозрачным, и под слоем поликарбоната становятся видны металлические ленты. Тонкое покрытие делает поверхность гладкой, но при этом позволяет магнитному шасси Ровера притягиваться к ней с помощью электрического тока. Эти направляющие опоясывают весь корабль, вырвать их означает сломать стены. Всё, что мы можем, это заблокировать точки доступа. — Сейчас вернусь, — говорю я Кадьяку. Я иду обратно на «Начинание», хватаю портативный принтер и настраиваю его на создание поликарбонатного бортика над дверью слепой комнаты. Разумеется, Ровер может расплавить этот бортик, если захочет, но это означало бы открытое противодействие нашим намерениям. Если Кадьяк прав и система не готова на такой шаг, у нас здесь может появиться хоть какая-то приватность. Вся эта суета явно вызывает у Ровера любопытство. Он перемещается по стенам, внимательно разглядывая, как принтер наносит расплавленный поликарбонат слоями поверх его направляющих. Наблюдая за работой принтера, Ровер издаёт металлические писки, они звучат, как машинные аналоги непроизвольных вздохов. Никто не мешает друг другу. Похоже, мы устроили свою собственную маленькую холодную войну. Я понимаю, что уже слышал эти звуки раньше на горном склоне, когда Минерва рассказывала мне о своей миссии на Титан. — Кадьяк, — говорю я, — ты не знаешь, разработчики могли встроить в Роверов что-нибудь из технологий боевых ботов? — Понятия не имею. Боевые боты — это изобретение корпорации Каск, а ты у нас тут главный Каск, — Он отрывается от консоли и потирает руки, — Иди сюда, сейчас будут результаты. Он взволнованно постукивает по экрану: — Вот сегмент твоей текущей ДНК, а вот тот же самый сегмент из высохшего образца крови. Я прикидываю цифры на глаз: — Выглядят в основном одинаковыми. Как мы и думали. — Да. В основном, — Кадьяк прокручивает данные дальше, и его брови сдвигаются, — Этого не может быть. — Что не может быть? — Посмотри на это, — говорит Кадьяк, — В высохшем образце разрушено девяносто девять целых девятьсот две тысячных процента связей в ДНК. В целом, деградация — это нормально, у ДНК период полураспада составляет около пятисот двадцати лет. По уровню распада можно примерно определить возраст образца. — Ладно, — говорю я, — И сколько же тогда этой крови? Кадьяк смотрит на меня без выражения. — Что? Что-то странное? Её оставили до запуска корабля? — Ещё страннее. Уровень распада примерно такой же, как у ДНК древнеегипетской мумии фараона. Я усмехаюсь: — Ну, значит, что-то пошло не так. — Это уже и так понятно, — говорит Кадьяк, — Я прогоню образец ещё раз. Возможно, он был перекрёстно загрязнён. Или система подделала результаты, чтобы сбить нас с толку. — Я бы не стала этого делать, — доносится голос матери с другой стороны двери. Я встречаюсь взглядом с Кадьяком. Его брови поднимаются. — Система, — говорит он, не сводя с меня глаз, — что ты можешь рассказать нам об этом образце крови? — Это засохшая кровь. Анализ показал вам то же, что вижу и я: сильное сходство с ДНК Амброза. — Ты можешь объяснить, как моя кровь попала на панель? — спрашиваю я. — Не могу. Я уже начала печать новой панели, чтобы заменить утраченную. Через семьдесят девять дней мы пройдём мимо второго астероида, который движется примерно с той же скоростью и в том же направлении. Я предлагаю захватить его, чтобы добыть углеводороды — они нам пригодятся, учитывая вашу расточительную любовь к портативному принтеру. Лёд на астероиде можно использовать для пополнения водяного пара, который продолжает ежедневно покидать корабль. — Я думал, что мы устранили утечку, — говорю я и вопросительно смотрю на Кадьяка. — Мы улучшили ситуацию, но полностью проблему не устранили. — Кажется, ты пытаешься увести нас от темы, — говорит Кадьяк. — Верно, — отвечает система, — Я стараюсь увести вас от темы. — Почему? — спрашиваю я. — Потому что в мои обязанности входит предотвращать излишние душевные расстройства членов экипажа. — Тебя не беспокоит, что мы строим поликарбонатный бортик у двери этой комнаты? — спрашиваю я. — Я понимаю, что людям необходимо ощущение контроля над окружающим их пространством, — говорит голос матери, — Мне жаль, если я заставила вас чувствовать себя незащищёнными. Это не было моей целью. Я поддерживаю любые ваши действия, которые способствуют комфорту и продуктивности, если только они не угрожают кораблю, вашей жизни или вашей миссии. Чтобы подтвердить её слова, Ровер нежно прикасается к портативному принтеру, как будто это дикое животное, которое он собирается забрать домой и поселить в коробке из-под обуви. — Система становится немного депрессивной, — шепчет Кадьяк краем рта. — Кто я, чтобы судить? — отвечаю я, — По всей видимости, мне пять тысяч лет. — Наша собственная корабельная мумия, — говорит Кадьяк, — Мы поторопились с анализом. Прогоним данные ещё раз. Я вытягиваю руки вперёд и начинаю волочить ноги по полу: — Вечно холодное сердце мумии не верит в то, что мир может быть не проклят. — Мы больше не в мире, — сухо отзывается Кадьяк. — Подожди… Ты что, не понял отсылку? — Не понял. — Да ты издеваешься. Кадьяк пожимает плечами. — Сегодня вечером мы устроим киносеанс, — говорю я, — И эта мумия не примет отказа.