Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

–* Осталось задач: 71 *– Я позволяю себе редкую роскошь — душ. Ну, или то, что здесь можно так назвать. Я подогреваю водяной мешок до приятной температуры, подвешиваю его над головой и даю каплям стечь по мне, пока стою над корабельным туалетом. Наношу каплю своего священного масла чайного дерева на подмышки и слегка привожу в порядок телесную растительность. Я растираю сухой шампунь по одежде и прошу систему спроецировать моё изображение в реальном времени, чтобы оценить эффект. Жаль, нет стайлинга для волос, но, надо признать, выгляжу я неплохо, по крайней мере, по меркам космоса. Я заканчиваю просмотр обучающего модуля космонавта, — этот ролик был про непредсказуемое поведение жидкостей при использовании манёвра «гравитационной пращи» для набора скорости за счет орбиты планеты, — когда слышу стук в стену. Кадьяк опирается о дверной проём, на нём тонкие хлопковые шорты и лёгкая футболка. (П/П подробнее про гравитационный манёвр можно почитать тут) — Я подумал, что сегодня у нас пижамная вечеринка, — говорит он, скрестив руки на груди, будто его застали врасплох на конкурсе мокрых маек. Я смотрю на свой официальный комбинезон. — Это звучит гораздо лучше. Дай мне секунду. Я ускользаю, быстро переодеваюсь в нерабочую одежду и возвращаюсь, усаживаясь в кресло и поджимая под себя ноги. — Итак. Мне всё ещё пять тысяч лет? Уже сидящий Кадьяк тут же вскакивает, потирая затылок. — Боюсь, что да, — говорит он с тревогой в глазах, — Я никак не могу добиться других результатов. — Ух ты. А ты знаешь, как заставить другого парня почувствовать себя хорошо. Он по-настоящему расстроен. Я смеюсь. — Это сбой! Я думаю, это забавно. Он кивает. Он облизывает губы. Он хрустит костяшками пальцев. Я кашляю. — Хочешь что-нибудь выпить? — У тебя есть выпивка? — Нет, конечно. Нас не отправляют в космос с алкоголем. Мы, жители Федерации, может, и декаденты, но не до такой степени. Могу предложить воду… или воду. У некоторых пакетов отличается шрифт, так что можешь выбрать между жидкостью с засечками и без засечек. И вот награда — трюфель улыбки на лице Кадьяка. — Тогда мне, пожалуйста, самую лучшую воду без засечек. И эти маникотти. Я уже несколько недель о них думаю. Я хочу жениться на маникотти. Он стоит прямо надо мной, пока я готовлю еду, как гость, пришедший слишком рано. Каждый раз, когда мне нужно настроить таймер или открыть ящик, он оказывается на пути. Хотелось бы, чтобы у меня действительно было пиво, нам обоим не помешало бы немного расслабиться. — Ну что, Кадьяк Целиус, — говорю я, протягивая ему пакет с водой, — Расскажи что-нибудь о своей жизни. Что-нибудь, чего я не знаю. А это, ну, практически всё. — Мне нечего рассказать. — Это буквально противоположно истине. Начни с родителей. — Мне нечего сказать о них, — отвечает он, рукава футболки задираются над мускулистым плечами, когда он неловко вытягивает их. — Для начала, что означает твоё имя — Целиус? — В космической программе Димократии нас трое с такой фамилией. Мы названы в честь провинции, где находился наш детдом. Поэтому мне нечего сказать о родителях. Я их никогда не знал. Возможно, они всё ещё живы, а возможно и нет. — Кто же тебя тогда воспитывал? Он прикусывает губу. Она снова белеет, а потом наливается красным. Я зачарован, как и в первый раз, когда это увидел. — Никто. Я рос в учреждениях и воспитывал сам себя. Всё было в порядке. «Всё было в порядке». Я слышал достаточно об учреждениях Димократии, чтобы понимать, что это едва ли возможно. Я прижимаюсь спиной к нагревателю для еды. Отсек 04 кажется крошечным. Здесь едва хватает места, чтобы два человека оставались двумя разными людьми. — Я верю тебе, когда ты говоришь, что у тебя всё в порядке, — осторожно произношу я, — Ты кажешься сильным. Но кто-то всё равно о тебе заботился. Ни один ребёнок не может выжить в полной изоляции. — Были нянечки, которые были добры к нам во время тренировок. Лучших из нас рано награждали... похвалой и продвижением в рейтингах. Это было что-то вроде одобрения, наверное, — Он глотает окончание последнего слова, его лицо краснеет, — Нас с детства учили быть... — ...самодостаточными, я знаю. Просто мне кажется, что самодостаточность для людей невозможна. Разве что черепаха могла бы справиться с этим. Или ИИ. Или, может быть, моя сестра. Кадьяк не двигается, только смотрит на свои босые ступни. — Это была шутка, — бормочу я, — Про сестру. Вдруг его взгляд впивается в меня. Забытый пакет с водой подрагивает в руке. Мои щёки вспыхивают. Вода в пакете перекатывается туда-сюда, туда-сюда в его крепкой хватке. Я начинаю нести чепуху: — Просто... я хочу сказать, спасибо, что пришёл. Я рад, что сегодня мне не надо притворяться, будто я самодостаточный. — Меня действительно захватила идея об этом твоём старом фильме про мумию, — хрипло говорит Кадьяк, потирая пальцы, — Димократия не снабдила меня никакими развлечениями на борту. Только классической литературой Димократии. В сокращении. — Серьёзно? Жаль. Даже не представляю, что бы я делал без своих старых плёнок. Кадьяк пожимает плечами: — Я тренируюсь. Я закатываю глаза: — Я заметил. — Я заметил, что ты заметил, — вдруг говорит он, и его взгляд снова находит мой. Не удержавшись, я прижимаю пальцы к губам. Он пожимает плечами: — Я не против. Приятно, когда меня замечают. — Отлично. Ладно. Ну... рад угодить. — Иногда я спрашиваю себя, для кого вообще тренируюсь. Я вернусь героем, если вернусь, но до этого ещё очень далеко. Можно было бы растолстеть, а о здоровье подумать ближе к финишу. Может быть, жир поможет экранировать радиацию, и я выживу. — Ради миссии, Кадьяк. Ты поддерживаешь форму ради миссии. Разговор становился определённо странным. Я не знаю, что делать с Кадьяком, который вдруг начал со мной разговаривать. Я достаю его пакет с маникотти и встряхиваю, он обжигает подушечки пальцев на моей руке, но я не выпускаю. — С таким количеством калорий, которые ты сжигаешь, тебе придётся съесть десяток порций маникотти, чтобы реально набрать вес. — Это верно, — говорит он, и на этот раз без труда справляется с упаковкой. Он смакует свой первый кусочек, — Вкусно даже по земным меркам. Я бы заказал это в ресторане. Серьёзно. — Теперь я начинаю волноваться за твоё меню на Авроре. — Когда-нибудь я приглашу тебя на свою половину корабля на кашу. И ты поймёшь, как у тебя здесь хорошо. — Не дразни, — отвечаю я. Приглашу тебя на свою половину корабля. От этой фразы у меня перехватывает дыхание. — На самом деле я не ем кашу, — продолжает он, — Я просто решил подыграть твоим элитарным представлениям, — он кивает в сторону потолочного окна, сквозь которое видно его пустую беговую дорожку, — Думаю, ты и так неплохо видишь, чем я там занят. Я вытаскиваю свою гороховую кашицу из нагревателя: — Ты так и будешь целиться прямо в зону неловкости? Это твоя миссия на вечер? Кадьяк усмехается, довольный собой: — Просто приятно смотреть, как извивается симпатичный мальчик, — он поднимает рукав футболки и напрягает бицепс, — Тебе нравится? — Хватит, — говорю я, и мой голос звучит неожиданно резко. Кадьяк напрягает другую руку: — На что ещё хочешь посмотреть, poly? Я не понимаю, что он имеет в виду под словом «poly», но мне совсем не нравится его тон. Я игнорирую его. Теперь мне трудно встречаться с ним взглядом, это вызывает чувство, близкое к неловкости. Меня бесит, что он довёл меня до такого. И всё же я понимаю, что дело не только во мне. Это он сам не даёт себе права наслаждаться собственной привлекательностью. Настоящая растрата потрясающего источника самооценки. Кадьяк внимательно следит за моим лицом: — Итак. Ты гей? Или бисексуал? Или кто? Я не могу сдержать смех. Мы будто попали в какой-то исторический роман. — Эти слова... — говорю я Кадьяку, — Просто прекрати. Ты сам себя позоришь, мистер Димократия. — Боже, какие вы все чувствительные, — бурчит он, опуская рукава футболки, — Ты воплощаешь все стереотипы Федерации разом. Я больше не сомневаюсь, что он просто пытается меня задеть, но я отказываюсь вестись на провокации. — Пожалуйста, продолжай называть меня чувствительным, ведь именно бесчувственных людей стоит критиковать, — говорю я напыщенно, заваривая себе чай, и закрываю шкафчик, не предложив Кадьяку ни глотка, — Моя чувствительность призвана поддерживать нашу жизнь. Благодаря ей я стану первым, кто выйдет на контакт с Минервой. — Если он случится, — говорит Кадьяк, набрасываясь на еду. Теперь я не выдерживаю: — Видимо, для тяжёлой физической работы чувствительность не важна, — замечаю я, следя за его лицом, чтобы не упустить ни одной реакции. Но он не задерживается ни на секунду и ест спокойно. А у меня в голове уже звучит монолог: Я — один из самых известных людей на Земле. Одноклассники дрались за право попробовать меня на вкус. Может, его не впечатляет мой статус. Может, мне и не нужно цепляться за него. Может, он не разочаруется, даже если я окажусь самым обычным, вопреки всем слухам обо мне, которые он мог слышать. — В телесном труде есть только добродетель, — наконец говорит Кадьяк, проглотив пищу, — ...и ты опять на меня уставился. — Слушай, ты тут, по сути, единственный вариант для тех, кто хотя бы немного нуждается в человеческом контакте, — отвечаю я, — Так что да, я на тебя смотрю. Люди смотрят друг на друга. И тебе тоже разрешается смотреть на меня. — Благодарю, это весьма великодушно, — говорит он в еду, изображая чудовищный, нарочито изысканный акцент Федерации, тот самый, с каким говорим я, Минерва и система. Чем ехиднее становится он, тем обидчивее становлюсь я. Этот замкнутый круг рано или поздно приведёт к конфликту, так что я решаю оборвать его. — Что случилось с твоей рукой? — С рукой? — переспрашивает Кадьяк, натягивая рукав до самого трицепса, — Что ты имеешь в виду? — Когда ты меня дразнил, демонстрируя мускулы, я увидел шрам. — Нет, — говорит он, — Ничего ты не видел. — И кого ты сейчас пытаешься обмануть? Он качает головой и аккуратно ставит ужин на стол. Сердце колотится, когда я приподнимаю его рукав, обнажая внутреннюю сторону плеча, и провожу пальцем вдоль ложбинки между мышцами, пока не нахожу шрам — тонкую линию, тянущуюся до самого локтя. Кадьяк бережно убирает мой палец, вкладывает его мне в ладонь и опускает мою руку на середину стола: — Это шрам, ты прав. Он такой маленький, что я его почти не замечаю. Я качаю головой. Этот шрам вовсе не маленький. — Может, ты и есть компьютерная программа. Ты самый закрытый человек из всех, кого я встречал. — Я родился и вырос таким, — отвечает он с гордостью, — Я бы тоже хотел чаю, пожалуйста. По крайней мере, Кадьяк сказал «пожалуйста». Я тянусь к шкафчику. Желание быть хорошим хозяином заложено в нас, детях семьи Каск. В каждом поколении кто-нибудь из нас непременно становится дипломатом. Кадьяк напрягся. Кажется, он хочет продолжить разговор, но никак не может подобрать слов. – Этот шрам у меня так давно, что я его почти не замечаю. Никто никогда не спрашивал о нём. Впрочем, на тренировке никто никого ни о чём не спрашивает. – У вас на подготовке только мужчины? – Да, конечно. Так было всегда. У вас нет? – Конечно нет. Мы же отправили Минерву Каск осваивать Титан, помнишь? У меня на курсе были в основном женщины. То, что меня выбрали для этой миссии, даже вызвало споры. Кадьяк окидывает меня взглядом с ног до головы, а потом пожимает плечами: – Ты же Каск. Разумеется, ты получил место. Если Димократия отправляет мужчину, Федерация тоже должна отправить одного. Чтобы не получилось маленьких космических младенцев. Я чувствую, как вспыхивает лицо. Ссориться совсем не хочется, но он будто специально подталкивает меня к этому. – Так твой шрам… – напоминаю я, поставив перед ним контейнер с чаем. Он потянулся было за ним, но я останавливаю, – Он ещё не заварился. Я скажу, когда можно будет пить. Кадьяк послушно складывает руки на колени, как провинившийся ребёнок. Возможно, это первый чай в его жизни. Мне хочется взъерошить его волосы. – История моего шрама, – начинает он, – Это было после вечеринки в бассейне. Нас осталось двое, так что, сам понимаешь, что произошло. – Я не понял ровным счётом ничего из того, что ты сейчас сказал, – говорю я, обхватывая свой контейнер с чаем и поджимая под себя ноги, – Начни с «вечеринки в бассейне». Что это? – Ты не знаешь, что такое вечеринка в бассейне? Очевидно, мы лучше собираем данные о тренировках Федерации, чем вы о Димократии. – Ты уходишь от ответа. Он барабанит пальцами по колену: – Да, я заметил. Постараюсь быть прямолинейнее, чтобы мы могли стать друзьями. Мои плечи напрягаются, но, увидев, что он серьёзен, я немного расслабляюсь и машу рукой: – Продолжай. – Вечеринка в бассейне… Как ты знаешь, в четыре года нас забирают из приютов и переводят в космические академии, – он усмехается, но я не понимаю, почему, – Следующие восемь лет из нас создают маленьких солдат-космонавтов, мы учимся гимнастике, наукам, инженерии, боевым искусствам. Мы тренируемся в невесомости, часто бываем на орбите, чтобы движения в космосе стали автоматическими. – Как езда на велосипеде, – вставляю я. – Функционирование в невесомости совсем не похоже на езду на велосипеде. – Это выражение такое. Забудь. Продолжай. – Спасибо. Когда нам исполняется двенадцать, начинается отсев. Из ста пятидесяти человек в классе должны остаться двадцать. Есть много способов выбыть и попасть в армию или на гражданскую службу, но самый распространённый путь отсева – это вечеринка в бассейне. Нас пристёгивают к макету корабля, подвешенному на стометровой высоте над бассейном с генераторами волн. Свет гаснет, и корабль сбрасывают в воду. Нужно выбраться из обломков под водой, в темноте, и доплыть до края, пробиваясь сквозь двадцатифутовые волны. – Кто-то тонет? – я откладываю вилку с гороховой кашицей. – К этому моменту мы уже хорошо подготовленные выживальщики. Такое случается редко. Нет, до начала испытания инструкторы бросают в чёрную воду железные ключи. Чтобы выбраться из бассейна, нужно иметь один из них. Ключей всегда на один меньше, чем курсантов. – Значит, каждый раз кто-то выбывает? – Да. А иногда кто-то так выматывается, что сам сдаётся, лишь бы не утонуть. Тогда его тоже отчисляют, и на этом игра заканчивается для всех остальных. Мы будем смотреть «Мумию»? – Пока нет. Ты не рассказал, как получил шрам. – Ладно. Сейчас расскажу. Обычно я выходил из бассейна одним из первых со своим ключом. Мне не сложно это себе представить. – Но однажды мне не повезло. Мой главный соперник всё время отталкивал меня. Мы дрались за ключ, но он в итоге выбрался. Когда я оглянулся, в бассейне остались только два человека, а ключ остался один. Мы боролись за него среди обломков макета. Я плохо помню ту драку. В итоге у меня была сломана рука, но она держала ключ. – Ты дрался так яростно, что сломал себе руку? Он придерживает предплечье другой рукой, разглядывая шрам. – Технически, её сломали обломки. Но я упал в эти обломки потому, что Целиус Ли Цян зажал меня в захвате и пытался утопить. Так что да, можно сказать, она сломалась в бою. Я кашляю. – Хочу, чтобы ты знал, хотя мои экзамены в Академии в основном состояли из эссе, некоторые из них были очень трудными. Кадьяк усмехается: – Ты шутишь, но я уверен, что мне бы они тоже дались тяжело. Возможно, я бы не продержался так долго, если бы у нас были эссе вместо борьбы за выживание. Кадьяк явно не уверен в своём интеллекте. Я и раньше это подозревал, но теперь это почти подтверждено. И это почему-то приятно, может быть, потому что даёт мне преимущество. Придётся быть с этим аккуратнее… или, если дойдёт до конфликта, воспользоваться этим по полной. Он смотрит на меня с лёгкой улыбкой, и я понимаю, что, возможно, он разыгрывает эту неуверенность себе в своих интересах. Мне хочется сказать, что, может быть, мы с ним не такие уж и разные, что у нас обоих есть сила и страх. Хочется рассказать ему, что я вырос в собственном море Касков, как сражался в темном бассейне с тридцатью сиблингами за внимание и любовь своей матери. Но я не чувствую себя в безопасности, чтобы делиться этим, поэтому выбираю другой путь: – Ты сказал: «Целиус Ли Цян». Значит, он был из твоего приюта? – Да. Мы росли вместе. – Он был тебе близок? – Да. Друг, иногда мой erotiyet, иногда как брат. Но всё это закончилось, когда он стал моим соперником. – Erotiyet? Это что такое? Он краснеет. – Я больше не хочу сегодня об этом говорить. Давай лучше смотреть кино. Мы включаем версию «Мумии» 2459 года. Она намного хуже, чем я её помнил. Мне неловко, и я предлагаю её выключить, но Кадьяк полностью поглощён. Моё внимание всё время блуждает по потокам звёзд за иллюминаторами вокруг экрана. После сеанса я зеваю и встаю, но Кадьяк не двигается с места. Его глаза блестят, а лицо буквально светится от восторга, он впервые выглядит настолько воодушевлённым. – У меня столько вопросов. Почему нубийские повелители змей не напали, когда у них было преимущество? Эта часть ленты подверглась цензуре? – Думаю, не стоит слишком задумываться о мотивах нубийских повелителей змей, – говорю я, зевая. – Я считаю, мы должны посмотреть этот фильм ещё раз. Немедленно. Возможно, во второй раз он обретёт смысл. – Ты шутишь, да? Он касается груди большим пальцем: – Разумеется, я серьёзен. Кадьяк Целиус не шутит. – Вот, даже сейчас мне кажется, что ты шутишь. Если уж на то пошло, Кадьяк Целиус, ты на самом деле просто… уклончивый. – Какой я? – Уклончивый. Я не виню тебя. Когда человек уверен, что вокруг никто его не слушает и никому не важно его мнение, он возводит стены. У тебя их много. Очень много. Уклончивость — одна из них. Но это не твоя вина. – Благодарю, – говорит он, широко улыбаясь, но брови сомкнуты. Территория становится опасной, но, я подозреваю, именно такая ему и нужна. Если я хочу оставаться с ним на связи, мне придётся держать нас обоих на этом минном поле. Пока что на каждую мою провокацию он отвечал уважением и даже воодушевлением, зато пренебрегал моей добротой. Какой же он клубок противоречий. Пройдёт ещё не один месяц, прежде чем он позволит себе быть искренним. – У тебя есть шахматы? – спрашивает Кадьяк, – Я скучаю по ощущению настоящих предметов в пальцах. – Ты хочешь играть в шахматы? Совсем не устал? Я валюсь с ног. – Амброз, мы находимся в глубоком космосе. Время корабля теперь совсем не совпадает с земным. При нашей скорости само время искажается вокруг нас. И ты всерьёз беспокоишься, выспишься ли ты, чтобы оставаться великолепным? Великолепным? Откуда это взялось? – Мы могли бы напечатать шахматы на принтере. На самом деле у меня есть колода карт, – наконец отвечаю я, – Мне разрешили взять с собой немного личных вещей. Я взял колоду, в которую мы играли с одноклассниками в Академии. И ещё у меня есть скрипка. Кадьяк выпрямляется, а глаза сияют: – Ты взял с собой скрипку? – Да. Девятнадцатый век. Кажется, это самая старая вещь на корабле. И единственный предмет из дерева. – Ты покажешь её мне? Я иду в соседнее помещение и возвращаюсь с футляром. Все подготовительные действия происходят автоматически: я натягиваю волос на смычке, устанавливаю мостик, щипаю пару нот пиццикато, а затем играю гамму. Глаза Кадьяка увлажняются. – Она прекрасна, – говорит он, – Можно? Я чувствую укол разочарования, похоже, он больше заинтересован самой скрипкой, чем моей игрой. Но я передаю ему инструмент. Он бережно обхватывает тонкую шейку в сильных ладонях, проводит тыльной стороной пальцев по дереву, согретому теплом моего тела, как будто боится оставить отпечатки на поверхности. Больше я не разочарован, я горжусь. – У нас было несколько выходных в году, – говорит он, словно обращается не ко мне, а к скрипке, – Другие мальчики уезжали к семьям, если они у них были, или напивались в городе. А я уходил один в лес с палаткой. Помню, как ощущались на ощупь старые поленья для костра. Сейчас я чувствую что-то похожее, но благодаря полировке это дерево больше напоминает то, что в огне. Ты был мудр, взяв с собой скрипку, чтобы помнить Землю. Чтобы помнить леса. Он отворачивается, и я не могу разглядеть эмоции на его лице. Он не выпускает инструмент, но держит его так, будто тот поддерживает его самого. Часть меня боится, что он сломает её, но я люблю его любовь к скрипке. Возможно, я вообще не смогу попросить её обратно. Если честно, я уже и сам забыл, зачем брал её с собой. Он гладит скрипку в тишине, пока за окнами вращаются звёзды, а корабль медленно кренится и поворачивается на пути к Минерве. В ту ночь я не играю, мы просто молчим и сидим рядом, передавая друг другу кусок пятисотлетнего дерева. Оно выросло из углерода атмосферы Земли. –* Осталось задач: 71 *– Юпитер мы так и не увидим. Я знал, что так и будет, Юпитеру нужно двенадцать земных лет, чтобы обернуться вокруг Солнца, и по мерзкой случайности всё это время он был на другой стороне орбиты – Я бы с удовольствием провёл пару минут в Большом красном пятне, – говорю я Кадьяку, пока мы возимся в слепой комнате, – Ветер со скоростью в шестьсот километров в час… только представь. – Это были бы последние минуты, которые ты где-либо провёл, – он не торопится улыбаться, но когда делает это, улыбка задерживается на его губах. Я нахожу его спустя несколько минут, всё с той же тенью усмешки в уголках рта, пока он работает. На следующее утро я насвистываю, проходя через отсеки Димократии, но останавливаюсь у мастерской Кадьяка. Обычно отсюда доносятся стуки, щелчки и лязг, но сегодня тихо. Я приближаюсь на цыпочках. Кадьяк сидит на полу, скрестив ноги, в наушниках, с лицом ребёнка, сосредоточенного на завершении шедевра из кубиков. – Что ты... – начинаю было я, но Кадьяк поднимает руку, требуя тишины, и указывает на вторую пару наушников рядом с собой. Я перешагиваю через поликарбонатный бортик. Он напечатан толсто и с захлёстом наружу, чтобы Ровер не мог пробраться, как заграждение от терактов у въезда на стоянку. Я сажусь рядом, похлопывая его по плечу в знак приветствия, и надеваю наушники, но слышу только шум статики. Я накручиваю шнур на пальцы, не веря своим ощущениям. Без шуток, он собрал эту систему с настоящим, физическим проводом. Надев их, я чувствую себя персонажем из старого ролика. Как будто я и правда персонаж «Мумии». Кадьяк крутит винтажное реле, собранное из старых деталей. Настоящий, аналоговый, ручной переключатель! Шум меняется, как только он трогает его. Он настраивает его осторожно, как будто проверяет крыло упавшей птицы. Статика скачет и трещит. Я вслушиваюсь в эти насыщенные шумы, они совсем не похожи на утробный ритмичный пульс корабля. И вдруг вздрагиваю, услышав слово или его обрывок. – …акс… Я шлёпаю Кадьяка по плечу. Он потирает его и морщится, но тут же вновь сосредотачивается. Его движения становятся ещё деликатнее. – …ин…даль…ция… – Ты понимаешь, что он говорит? – шепчу я. Кадьяк качает головой, продолжая настраивать, но яснее сигнал не становится. Каждый раз, когда он трогает ручку, мы теряем волну совсем, и потом долго пытаемся вернуть хотя бы эти неразборчивые обрывки. Наконец он снимает наушники, я делаю то же самое. – Кадьяк, это было… – начинаю я, но он прикладывает руку к моим губам и указывает на открытую дверь. Формально я запрограммировал систему игнорировать эту комнату, но на всякий случай встаю и закрываю дверь. – Кадьяк, это потрясающе, – говорю я, когда мы остаёмся наедине. Или почти. Вряд ли мы действительно одни. Я всё ещё ощущаю его пальцы на своих губах, – Ты сделал нам собственное радио. – Только приёмник. Я не думаю, что смогу собрать передатчик. Но да! – он бьёт себя в грудь большим пальцем, утрированно сгущая акцент, – Этот Кадьяк Целиус очень полезный парень. – А можно как-то усилить приём? Кадьяк качает головой и стучит костяшками по стене. – Поскольку в космосе нет атмосферы, радиосигналы могут далеко проходить без искажений, но обшивка корабля очень защищена. Мне нужно вынести приёмник наружу или хотя бы установить антенну. Я смотрю в крохотный иллюминатор мастерской, в пространство, где звёзды вращаются в темноте. – То есть, нам нужен выход в открытый космос, – произношу я. – Несанкционированный выход в открытый космос, – добавляет Кадьяк, – Мне нужно будет установить антенну, закрепить её на корпусе и проложить проводку вдоль внешней обшивки. Это не просто, но и не особенно сложно. – Не для Кадьяка Целиуса, очень полезного парня, – говорю я, но мой голос стихает, – Только, Кадьяк… вряд ли система одобрит эти действия. – Список задач системы убывает, но у меня остались работы по внешним повреждениям, – говорит он, – Я могу прикрепить антенну, когда выйду для ремонта. Обмануть систему почти невозможно, но хотя бы сам выход не вызовет подозрений. – Мы всё равно во власти хитрого компьютера. Мне не нравится, что ты туда пойдёшь. – Ну, да. Я тоже не в восторге. –* Осталось задач: 71 *– — Расскажи, что вы обсуждали в так называемой слепой комнате, — говорит система, когда я направляюсь в свою каюту, чтобы переодеться. Я подбираю слова. — Мы просто хотим иногда побыть в уединении. Думаю, тебе известно о такой человеческой потребности, система. — Да, разумеется. Я прекрасно осведомлена о стремлении людей к приватности. Но я хотела бы понять, не обсуждаете ли вы что-то, в чём я могла бы помочь. Когда я не слышу вас, я не могу быть полезной. — Это просто… человеческие дела, система, — эти странные слова искривляют мой рот. — Ровер не может попасть в мастерскую Кадьяка из-за барьера из поликарбоната, который вы установили. Теоретически я могла бы с лёгкостью расплавить его. Но, разумеется, ты расценил бы это как нарушение твоей воли, что повредило бы твоему чувству контроля. Я права? — Да. Это ударило бы по нашему хрупкому моральному духу. Оставь барьер как есть. Мы с системой танцуем знакомый тустеп. Этот диалог между нами уже не в первый раз. — Как только у меня появится связь с центром управления миссией Каск, я должна буду сообщить им о твоих действиях. — Конечно, — отвечаю я, стараясь сохранять ровный пульс, — Мы это понимаем. Я снимаю с крюка скафандр, машинально вдыхая запах подкладки, когда достаю шлем. Внутри уже стоит запашок, каждый раз я нервничаю в костюме, и лучше в нём точно не станет. — Кадьяк сообщил мне, что сегодня собирается завершить свои ремонтные задачи во время незапланированного выхода в открытый космос. Это займёт много часов, — произносит система. — Да, он мне тоже об этом говорил. — Рада, что вы теперь так хорошо общаетесь, — говорит система. Я слышал сотни интонаций в её исполнении, но эта — что-то новенькое., почти весёлая, наверное, можно назвать её бодрой. — Спасибо, система, — говорю я, натягивая первую штанину скафандра до колена. — Согласно протоколам центра Каск, выход в космос ограничен одним часом. Это необходимо, чтобы избежать усталости, ведущей к несчастным случаям, а также избыточного накопления радиации в мягких тканях. Когда Кадьяк приблизится к этой границе, надеюсь, ты поможешь мне убедить его вернуться на корабль. — Конечно, — говорю я, — Я тоже не хочу, чтобы он пострадал. — Разумеется, не хочешь, — отвечает голос моей матери, — Я не имела в виду ничего подобного. Волоски на руках встают дыбом, щекоча ткань скафандра. — Как ты думаешь, он будет в безопасности? — Кадьяк будет в пределах допустимого уровня риска. — Ну что ж, — произношу я, надевая шлем и занимая своё привычное место у обзорного окна, — Думаю, это лучшее, на что мы можем надеяться. Кадьяк появляется у дальнего борта «Единого начинания», цепляясь за край, когда центробежная сила корабля начинает отталкивать его. Выход и возвращение на корабль — самые опасные моменты выхода в открытый космос. — Он отлично справляется, правда? — спрашивает система. — Да, он хорош. — Космонавт Целиус весьма умелый, — произносит она с холодным одобрением. Я вспоминаю, как мама часто восхваляла при мне Минерву, стараясь заставить меня подняться до её уровня. Кадьяк начинает с мелких повреждений, продвигаясь по обшивке, заделывает микропробоины и шлифует корпус с помощью портапринтера. Потом он добирается до центрального участка и вытаскивает из кармана гибкую антенну. Закрепив один конец на корпусе, он прокладывает кабель к краю корабля. — Кадьяк не отвечает на вызовы по коммуникатору, установленному в шлеме, — говорит система, пока я иду к себе, чтобы переодеться, — Что он сейчас прикрепляет снаружи, Амброз? Я не планировала для него никаких работ на этом участке корпуса. Я обдумываю ответ. — Мы решили добавить резервный канал радиосвязи. Ты знаешь, насколько критична ситуация: мы слишком долго остаёмся без связи с центром управления. Мы пытаемся настроить приём радиосигналов от центра другим способом и удвоить шанс поймать хоть какую-то передачу от Минервы. Микропауза. — Это разумно. Хотя продолжающаяся солнечная буря будет влиять на оба приёмника одинаково, вам станет спокойнее от самого факта, что вы проверили альтернативный путь. Мне следовало предложить это раньше. — Всё в порядке, система, — говорю я с фальшивой бодростью, — Ты не обязана предусматривать всё. Кадьяк показывает мне «палец вверх» в перчатке и начинает возвращаться обратно к своему шлюзу. Гравитация усиливается, и он цепляется за поручни всё крепче. На этом этапе выхода в открытый космос почти невозможно остановиться для отдыха, вращение корабля тянет тело вниз, как жернова. Но я вижу, что он всё равно делает передышки на каждом шагу, обхватив перекладину обеими руками, словно измученный пловец, уцепившийся за спасательный круг. И вот он внутри. Звук закрывающегося шлюза отдаётся гулом даже на моей половине корабля. Я сбрасываю вонючий скафандр и мчусь через отсеки, замедляясь только на нейтральном центре с нулевой гравитацией, и спускаясь на сторону Димократии. Когда я добираюсь до шлюза на их стороне, Кадьяк всё ещё в скафандре. Шлем уже снят, а сам он облокотился о стену. Я почти налетаю на него и едва успеваю остановиться, прежде чем кинуться в объятия. Вместо этого я делаю какой-то нелепый полунаклон. На мне только мокрое от пота нижнее бельё, которое прилипло к коже, а его тело скрыто под двумя слоями костюма и кажется очень большим. Он ледяной, но мне нужно почувствовать его и физически убедиться, что он здесь, что он цел. Он замирает, затем его руки обнимают меня, перчатки смыкаются на моей мокрой рубашке, и он прижимает меня к себе. Я начинаю дрожать раньше, чем успеваю осознать, что холод его скафандра вытягивает моё тепло. Едва заметив это, Кадьяк отпускает меня и отступает назад. У него на лице сложное выражение. Он выглядит удивлённым, заворожённым и одновременно будто раненым, словно я только что узнал сокровенную тайну из его прошлого. — Итак, — говорит он. — Итак — повторяю я, обхватывая себя руками и растирая холодную кожу. Эти тонкие хлопковые костюмы, намокнув, ощущаются как бумажная салфетка. Я отворачиваюсь… потом понимаю, что спина выглядит не менее откровенно, чем перед, и разворачиваюсь обратно. — Хочешь… во что-нибудь переодеться? — спрашивает Кадьяк, запинаясь. Я киваю, всё ещё дрожа. — Возьми комбинезон из моего шкафа. Я подойду в мастерскую, — говорит он, расстёгивая воротник скафандра. — Всё прошло успешно? — спрашиваю я, стуча зубами. — Да, — отвечает он — Пожалуйста, Амброз, переоденься. Я не хочу, чтобы ты заболел. Я снова киваю и плетусь к его спальному отсеку, прикрывая ладонями зад.