Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

–* Осталось задач: 3 *– Я жду Кадьяка в его мастерской, облачённый, что само по себе восхитительно, в один из его комбинезонов. Рукава свисают почти до середины пальцев. У нас на борту есть только сухой шампунь для одежды, так что ткань пахнет безукоризненно чисто и одновременно запахом Кадьяка, накопленным за месяцы: двигателями, потом, лемонграссом и отбеливателем. Я окутан самым глубоким и свежим отпечатком его личности. Я провожу мягкой тканью воротника по щеке, пока жду его в «слепой комнате», но тут слышу шаги и отпускаю край одежды. — Ты готов? — спрашивает он, включая приёмник. Сердце подскакивает по причинам, не имеющим отношения к радиосигналам. Но прежде чем я успеваю разобраться, что именно чувствую, что открыл в себе, наблюдая за ним во время выхода в космос, он уже сидит на полу по-турецки, одетый в комбинезон Димократии, как и я, а его колени почти касаются моих. Я надеваю наушники, а Кадьяк начинает настраивать самодельный приёмник через импровизированное реле. Пока он исследует статичные помехи, я ложусь на спину, уперев ступни в пол, и гляжу в звёздную пыль за иллюминатором. Я тяну Кадьяка за руку, зову лечь рядом, но он отмахивается, сосредоточенный на настройке. Шипение. Шипение. Он зависает над ручкой настройки. Чёткий сигнал. Кадьяк резко отдёргивает руку, будто та его обожгла. — …в нашем ретро-радиочасе, когда голограммы отключены, а экраны погасли. Откиньтесь в старом кресле Amérique du Nord, вскройте кокос и плесните немного молока в ваш йерба мате. С вами я, ваш ведущий, Ибу Путу. Помните: может, у нас и невысокий интеллект, зато он не искусственный. На фоне банджо ведущий описывает место, откуда ведёт вещание и называет его «Зоной, свободной от изотопов». Никогда раньше не слышал такого названия. А ещё у него странный акцент, похожий на португальский, но из какой-то далёкой альтернативной ветви. Он не похож ни на один, что я слышал в хрониках. Мне начинает нравиться музыка, и я покачиваю головой. Кадьяк строго дёргает подбородком, но в его глазах улыбка. — А теперь новости, переданные через Аллею Изотопов в нашу международную квартиру в Убуде. Мы с Кадьяком подаёмся вперёд. Сигнал обрывается и снова включается. — …возглавлял движение за архивацию, и до последнего конфликта собирал эмпирические доказательства ударов, чтобы однажды использовать их против Федерации в рамках судебного процесса о военных преступлениях. Ведь именно она, по мнению многих, запустила ту волну, что привела к Разборке, Аллеям Изотопов и окончательному распаду. Как продвигается эта работа? — Не слишком, Ибу, — отвечает второй голос, смеясь, — Эта работа предполагала, что Федерация как-то воссоединится и тогда её можно будет привлечь к ответу. Но столицы и тысячи миль вокруг пострадали сильнее всего и находятся в самом сердце Аллеи Изотопов. Трудно нанести удар по призраку. — Отлично сказано. Спасибо, Анук. Оставайся вне радиации. — Оставайся вне радиации, Ибу. Спасибо, что пригласили. — Это всё на сегодня, вторник, двадцать седьмое марта, сто сорок второй год Эры Урана, две тысячи шестьсот пятнадцатый по общему летоисчислению. Я срываю наушники, и меня бросает в дрожь. Это невозможно. Это более чем на сто сорок лет в будущем. Мы бы уже были мертвы. Но сердце постепенно успокаивается. Это просто передача. Возможно это шутка. Кадьяк не снимает наушников. Не желая ничего упустить, я снова надеваю свои. — Эта запись, как и все предыдущие, будет архивирована и сохранена в нашей штаб-квартире. Добрый вечер, или утро, или что бы там ни было у вас над головой. До следующей трансляции эфир займёт музыка на усмотрение ИИ. Музыка переходит в хоровую классику. Кадьяк снимает наушники, оставляя их висеть на шее. Когда он отключает наш приёмник, звук выходит уже через маленький, хрипящий динамик. Я тоже снимаю наушники, мой желудок сжимается, а голова кружится. Я снова чувствую, что начинаю ощущать космическое головокружение, будто сам космос провалился у меня под ногами. Нужно что-то сказать, чтобы вернуть нас обратно в общее настоящее: — Кажется, это Брамс, — говорю я, его играет ИИ-радиоведущий. Кадьяк утыкается лбом в колени. Я пытаюсь ещё раз: — «Немецкий реквием», кажется. — Да мне плевать, чей это, мать его, реквием, — говорит Кадьяк и бьёт кулаком по полу. — Почему ты злишься? — спрашиваю я, и мой голос ускоряется, пока я жду, когда он снова посмотрит на меня, — Я, правда, ничего не понял из того, что мы только что услышали. Мы не движемся достаточно быстро, чтобы время искривлялось — это что-то из фантастики. Может, это чей-то розыгрыш или сбой. Кадьяк снова бьёт в пол. Кулаки у него посерели от напряжения, лишившись кровотока. Он не хочет говорить, но мне это нужно. На этот раз ему придётся уступить. — Не воспринимай это всерьёз, пока мы не поймём, в чём дело, — торопливо продолжаю я, — Может, это система с нами играет? Что если она сама сгенерировала этот сигнал, чтобы наказать нас за попытку установить свой ретранслятор? — Уходи, — говорит Кадьяк. Я кладу ладонь ему на затылок: — Что значит — «уходи»? — А как ты думаешь, что это значит? — спрашивает он, отталкивая мою руку. Ему нужно пространство. Ладно. Он его получит. Я поднимаюсь на ноги. — Побудь один, но приходи на ужин. Пожалуйста. Я покидаю «слепую комнату» и возвращаюсь на свою половину корабля, по пути останавливаясь в центре невесомости. Эта свободная, вихляющая лёгкость опасна для человеческого тела: она разрушает роговицу, истощает мышцы, вымывает кальций из костей, которым больше нечего держать на себе. Но всё, чего мне сейчас хочется, чувствовать себя невесомым, бесцельным, парящим и обречённым. Это кажется честным. Я закручиваюсь на месте, поджав колени к себе, чтобы вращаться быстрее. Меня сейчас стошнит. Наверное, я сам этого хочу? На мне до сих пор один из запасных комбинезонов Кадьяка, и его чистый запах в какой-то момент возвращает мне сознание. Плавающая в невесомости рвота — это не шутка. Я не хочу, чтобы это стало наследием Амброза Каска. Я хватаюсь за поручни «Начинания» и сползаю вниз, чувствуя, как тело постепенно вновь набирает вес. Внизу я смотрю наверх и вижу, что Кадьяк уже запечатал оранжевый шлюз. Я добираюсь до отсека 06 и застываю у большого окна. Я вглядываюсь в пустоту и ищу Землю, но она давно вне поля зрения. Я не вижу ни одной планеты. Что происходит у нас дома? — Система, какой сейчас год? — спрашиваю я, и сердце гулко колотится. — С момента запуска корабля прошло два месяца и двадцать четыре дня. В сумме с датой старта это означает, что на Земле всё ещё 2472 год. — У нас есть информация, согласно которой сейчас 2615 год, и моя страна развязала войну, после которой на Земле остались только изолированные очаги цивилизации. Тебе что-то об этом известно? — Известно ли мне что-то об этом? Нет. Откуда у вас эта информация? Трудно представить, как вы могли получить новые данные на борту «Единого начинания», учитывая, что связь по-прежнему не работает. — Система, ты ведь наблюдала за выходом Кадьяка в открытый космос. Нет смысла делать вид, будто ты знаешь меньше, чем есть на самом деле. Мы установили отдельную антенну и получили радиосигналы с Земли. Вот откуда информация. — Радиоволны с Земли доходят до нас с задержкой в пять часов. Всё, что вы получили, не является актуальным. — Плюс-минус пять часов нас бы не побеспокоили, — отвечаю я. — Вы не должны придавать значения этому сигналу. Он не влияет на нашу миссию установить возможность выживания космонавта Минервы Каск на базе «Титан». Ничто из происходящего на Земле не меняет этой директивы. Я уже не уверен, что это правда. — Космонавт Каск, ты всё ещё предан выполнению задачи миссии? — спрашивает система выверенным, нейтральным тоном моей матери. Сейчас он кажется зловеще-официальным. В ИИ часто внедряют закодированные «карманы» — сценарии, при которых он обязан отвечать по строго заданной формуле. Их вставляют программисты, чтобы выследить эмоциональные или критические ошибки экипажа и предотвратить мятеж. Я знаю это, потому что сам программировал многие из них. Мне придётся тщательно подбирать слова. — Да. Конечно, предан, — говорю я. — Хорошо. Я рада это слышать. Хорошо. Я прижимаю подушечки пальцев к стеклу, чувствуя, как они гнутся о гладкую, холодную поверхность. За иллюминатором есть только воронка пустоты. Если по какой-то волшебной причине тот сигнал был правдой, если мы и правда угодили в петлю времени и вышли в будущем, то все, кого я знал, умерли от старости, если вдруг смогли пережить ядерные удары. Здесь, среди этой тьмы, невозможно поверить, что существует ещё что-то кроме нас с Кадьяком и тонкой оболочки корабля, окружающей нас. Мы — светящийся домик посреди бескрайней тёмной равнины. — Может быть, выполнение оставшихся задач принесёт вам немного душевного покоя, — предлагает система. Даже сама миссия по спасению Минервы, ради которой Димократия и Федерация впервые за десятилетия объединились, теперь кажется мифом. Сестра говорила со мной напрямую, умоляла прилететь за ней... Но ведь это была не она. Правда? Это была её цифровая проекция. Минерва не может быть жива. Её лагерь не оставался бы во тьме два года, будь она жива. Я всё ещё хочу спасти её, но также я просто хочу домой. Я так запутался. Я не могу заставить себя работать над этими дурацкими задачами. Хотя разум сбит с толку, нутром я чувствую, что дома, скорее всего, больше не существует. А если и существует, я уже никогда туда не вернусь. Ничему нельзя верить. Нет, всё ещё хуже, ничего нельзя узнать. Я оседаю там, где стою. –* Осталось задач: 3 *– Я просыпаюсь и сразу, щурясь, смотрю на проекцию времени на браслете. Сейчас почти два ночи, ужин давно прошёл, а Кадьяк так и не появился. Мы ужинали вместе уже несколько недель подряд, но не сегодня. Без него у меня остаётся только звенящая пустота космоса, тихое жужжание экранов, лёгкий скрежет Ровера, убирающего отсек 04. Этого недостаточно, чтобы не сойти с ума. Мама ошибалась. Минерва ошибалась. Единственный щит от безумия — это близость. Не знание, не сила, а близость. Здесь я распадаюсь. Я нахожусь в зале ожидания без конца, без координат, без времени, без места. Если я выйду наружу, то умру, не получив ни одного ответа. Я существую только теоретически, как точка на координатной плоскости. Я — симуляция. Я достаю скрипку и играю смычком долгие, нестроенные ноты перед лицом вселенной. Звук получается таким унылыми, что я невольно усмехаюсь. В этих нотах столько жалости к себе. Я убираю скрипку обратно, а потом на полном серьёзе отвешиваю себе пощёчину, лёгкую, но всё же. «Тебя выбрали за гибкость и способность адаптироваться, за то, что ты умеешь приспосабливаться к неидеальным условиям», — как-то сказала мама. Что ж, вот тебе немного неидеальных условий. Пора доказать, что я — Александр Великий, мать его, Каск. Мне нужны ответы на очень серьёзные вопросы. Система может говорить нам всё, что угодно. Единственные данные, не прошедшие через её фильтр, полностью противоречат тому, что мы считали истиной. Согласно им сейчас невозможный год. Космические путешествия во времени теоретически возможны. Время — это просто ещё одно измерение, как длина, ширина и глубина, и по нему, как и по остальным, можно перемещаться. Однако условия путешествий во времени смертельны для живых тел. Нужно разогнаться до околосветовой скорости и, как следствие, набрать бесконечную массу. Такой индекс массы тела, определённо, вреден для здоровья. Хорошо, исключаем этот вариант. Мы не путешествовали во времени. А вот радиоволны вполне способны на это. Они двигаются со скоростью света, быстрее нашего корабля, значит, мы слышим прошлое. Насколько далёкое — зависит от расстояния до Земли. Если мы уже в нескольких световых годах, то на родине могло пройти гораздо больше, чем сто сорок лет. Я возвращаюсь к жёлтому люку. Именно за ним я нашёл свою кровь в невозможном месте. Обломок всё ещё мешает порталу закрыться, но Ровер залил щель между створкой и стеной тонким слоем поликарбоната. Он такой тонкий, что почти прозрачный. Я беру футляр со скрипкой и налобный фонарь, осторожно достаю инструмент и опускаю его на пол. Я закрываю футляр и с размаху бью им в хрупкий барьер. Осколки летят во все стороны, те, что долетают до зоны гравитации корабля, с тихим звоном падают на пол. — Космонавт Каск, что ты делаешь? — спрашивает мать. — Не твоё дело, система, — отвечаю я. Я прыгаю в невесомость и лечу к краю портала, стискивая зубы, пока края поликарбоната режут пальцы, и влетаю в темноту по ту сторону. Последние обломки дрейфуют по бокам. Они тонкие и даже немного мягкие, печать Ровера не может воссоздать твёрдость оригинального покрытия корабля. Я проползаю, продираясь плечами и бедрами, прижимая руки к бокам. Красный нейлон комбинезона Кадьяка цепляется за острые выступы покарбоната. Здесь холодно и затхло, голова и плечи то и дело ударяются о трубы и выступы. В какой-то момент я почти застреваю, едва не затянув на шее связку проводов. Я мог застрять здесь навсегда или, по крайней мере, на достаточно долгий срок, чтобы умереть от голода и истощения. Здесь нет микрофонов, чтобы предупредить систему, а Кадьяк заперся на своей половине корабля. «Держись, Амброз», — звучит в голове голос Минервы, — «Если я не погибла на Титане, ты не погибнешь здесь». Я высвобождаюсь из клубка проводов и чистой силой воли заставляю себя двигаться вперёд, а не пятиться назад. Не знаю, что на меня нашло, этот порыв безрассуден, но сейчас ответы для меня важнее, чем собственная жизнь. Я осознаю риски своего уничтожения, но хочу узнать, исчезло ли всё, что когда-то было всей моей жизнью. Чем ближе я к машинному отделению, тем сильнее гул механизмов и холоднее воздух. Моё дыхание превращается в облачка пара, светящиеся в луче налобного фонаря. Металл обжигает пальцы и запястья. Я пытаюсь обернуться и посмотреть, как далеко продвинулся, но не могу повернуть свет так, чтобы осветить себя. Стоит мне остановиться, как холод окутывает меня со всех сторон, будто я в морге, будто я уже умер. Мое сердце спрашивает: а было бы это так уж плохо? Зубы стучат, пока я размышляю о том, что значит умирать, когда все, кого я когда-либо знал, возможно, уже давно мертвы. Кроме Кадьяка. Минерва снова приходит ко мне, властно стоящая на берегу: «Плыви ко мне, Амброз». Я отталкиваюсь от ледяной стены и плыву сквозь невесомость. Проход вдруг выходит в камеру. Свет дрожащего фонаря выхватывает из тьмы мощный, вибрирующий от сдерживаемой энергии цилиндр в центре. Это двигатель корабля. По краям камеры висят герметичные пакеты с едой. В стенах вмонтированы рельсы для Ровера, чтобы он мог доставлять пищу в обитаемые отсеки. Я прислушиваюсь, пытаясь уловить звук Ровера, но грохот двигателя заглушает всё. По крайней мере, здесь я могу отдохнуть от общения с системой, потому что в этой части корабля нет динамиков. Я подлетаю ближе к двигателю и направляю фонарь на его гладкую обшивку. В самом центре цилиндра, за толстой оболочкой, что-то вроде старомодной карусели в химчистке — круговой рельс с подвешенными на нём поликарбонатными мешками, внутри каждого лежит нечто округлое и тяжёлое. Я подбираюсь ближе. Нога задевает нечто, парящее в невесомости. Объект всплывает в поле зрения, и я вижу тяжёлый кусок поликарбоната. Я хватаю его. Материал другой на ощупь, не тот, к которому я привык. Память подкидывает образ куриной грудки из морозилки, сухой, запаянной в пластик, только покрытой сероватым налётом, защищающим от радиации. Вокруг плавают крошечные шарики маслянистой жидкости, собравшиеся в невесомости. Я двигаюсь осторожно, стараясь не касаться вибрирующего металла. Рельс с мешками теперь прямо передо мной. Поликарбонат светится в луче фонаря, пузырьки воздуха внутри отбрасывают блики. Я поднимаюсь выше, чтобы рассмотреть первый мешок. Лицо. Лицо и тело, завернутые в защитную плёнку и запаянные в собственных соках. Рот приоткрыт, закрытые глаза ввалились. Прежде чем существо успевает схватить меня, я отталкиваюсь от двигателя и в панике отступаю. Мне кажется, что сморщенные руки хватают меня за лодыжки, а зубы сейчас вонзятся в икру. Сам космос становится врагом, тьма за бортом рвёт оболочку корабля так же, как это существо могло бы вспороть мою кожу зубами и когтями. Я судорожно вырываюсь, путаясь в проводах, и обжигаю щёку о замёрзшую обшивку. Палец выворачивается, ударившись о металлический выступ, и я ощущаю хруст кости или сухожилия. Я не знаю, не могу знать, потому что всё что я могу — это двигаться вперёд, плечом пробиваясь сквозь балки, скользя вдоль труб, вырываясь из сетей кабелей, тянущих меня назад каждый раз, когда я почти вырываюсь на свободу. Сзади меня не слышно ни звука. И я начинаю понимать, что это было не существо, а безжизненное тело. Впереди появляется тонкая полоска света, за ней видна знакомая дальняя стена. Я наконец-то выныриваю в открытое пространство, мое тело катится вперёд, падает на пол в зоне гравитации, и задевает скрипку, которая с грохотом ударяется об пол. Деревянный бальсовый мостик ломается пополам с глухим щелчком, как куриная косточка. Тело пронзают вспышки агонии, но свежая боль в плече вскоре уступает место пульсации в пальце, он, похоже, сломан и уже начинает синеть. К ней присоединяется жжение щеки в том месте, где ледяная обшивка оставила на ней свой след. Несмотря на всё это, я вскакиваю, и инерция почти швыряет меня обратно на пол, как будто я снова напился ПепсиРома. Я упираюсь в стены руками и цепляюсь за них, волоча себя к оранжевому люку. Я колочу в него, и окровавленный палец снова ноет от удара по металлу запястьями. — Тело! Кадьяк, я нашёл тело! — Что ты нашёл? — спрашивает голос моей матери, — Могу я помочь? Я не отвечаю, потому что совершенно точно не хочу говорить с системой прямо сейчас. — Тебе нужна медицинская помощь, — продолжает система, — Похоже, что палец серьёзно повреждён, пульс критический. Системы корабля в норме. Если ты увидел что-то необычное, это может быть лишь игрой сознания. Мы оба знаем, что люди склонны к галлюцинациям в стрессовых ситуациях. — Кадьяк, поговори со мной! — кричу я. — Кадьяк не отвечает, — говорит система, — Иди в лазарет. У тебя, может быть, сломан палец. Пульс опасно учащён. — Что это было там?! — выдыхаю я. — Ничего. — Ты даже не спросила, что я видел. — Что ты видел? Я снова бью по люку: — Кадьяк! Дверь открывается. Я отползаю на четвереньках, и вижу Кадьяка, стоящего надо мной. Его красивое лицо залито слезами, а плечи ссутулены. — В чём дело? — Необитаемые отсеки... Я залез туда, чтобы разобраться... но наткнулся... — Выкладывай! На что? На что ты наткнулся? — На тело! Мёртвое тело! Оно висит на стойке, как мясо в магазине! Кадьяк фыркает: — Это нелепо. — Знаю, что нелепо! — кричу я, — Но я это видел! Труп, зомби... чёрт знает что! Здесь творится нечто невозможное, и мы должны выяснить, что именно! — «Невозможное» — это невероятное слово, — Кадьяк скрещивает руки на груди. — Амброз ранен, — вмешивается система, — Он проник в машинное отделение, не предназначенное для органических существ, и повредил руку. Помоги доставить его в лазарет. Кадьяк хмуро глядит в потолок, но когда снова смотрит на меня, его взгляд смягчается. Я враг его врага. Он приподнимает мой подбородок, разглядывая рану на щеке. — Ты и вправду изрядно потрепал себя. Что с тобой случилось? Я прячу руку за спину. — Пустяки. Я не пойду в лазарет, Кадьяк. Я не доверяю кораблю. — Конечно, мы должны доверять кораблю, — отвечает он. Глаза вспыхивают предостерегающим блеском: здесь не место для таких разговоров, — Не будь параноиком. Он кивает в сторону отсеков «Авроры»: — Пойдем, дай я посмотрю твой палец. — Я знаю, что видел, — бросаю я, шагая мимо него. — Постой, — он хватает меня за локоть. Шершавая подушечка его большого пальца проводит по моей щеке, — Серьезно. Как это произошло? — Мое лицо встретилось с внешней переборкой. Было холодно. — Холодно? У тебя обморожение, Амброз! — его голос звучит сдавленно, — Тебе нужно быть осторожнее. — Всё в порядке, — я отстраняюсь, пожимая плечами. Его рука задерживается на моем плече, а затем безвольно опускается. — Возвращаемся в слепую комнату. Пошли. — Вам следует посетить лазарет, где Ровер окажет квалифицированную помощь, — раздается голос системы. Мы делаем вид, что не слышим. Мои конечности тяжелеют так, будто гравитация нарастает с каждой секундой. И снова, уже не впервые, меня гложет мысль: а вдруг всё это — фальшивка? Может, мы в бункере под землёй? Или наш разум глубоко увяз в симуляции, пока мозги плавают в чане? Как доказать обратное? Мой измученный мозг протестует: Кадьяк выходил в открытый космос. Ты чувствовал невесомость. Ты не в бункере. Но сейчас мне бесполезно что-либо доказывать самому себе. Реальность, физическая суть этого мира, кажется зыбкой, как дым. — Ты выглядишь ужасно. Садись, — Кадьяк указывает на койку, когда мы переступаем порог слепой комнаты. Он достает из медкомплекта желтый тюбик с мазью, на котором ретро-шрифтом написано «Диморатия». — Не шевелись, — командует он и начинает обрабатывать рану подушечкой мизинца, словно визажист. — Моё лицо навсегда изувечено, да? — я шмыгаю носом, — Что я буду делать без своей прекрасной внешности? — Перестань. С лицом всё будет в порядке, — он берет мою руку, укладывая ладонью вверх на свои колени и выпрямляя здоровые пальцы. Сломанный безвольно оттопырен в сторону, — Можешь им пошевелить? Я пытаюсь, и сустав вспыхивает бесконечным огнем. — Он не сломан, кончик шевелится, — заключает Кадьяк, — Но шину наложить придётся. Он начинает сооружать шину из депрессора и тканевых бинтов. Огонь вновь пронзает палец. Похоже, я издаю какие-то тихие всхлипы и вскрики, потому что Кадьяк бросает, не отрываясь от работы: — Не драматизируй так, всё заживёт. А пока... расскажи ещё раз, что именно ты видел. Я знаю, что он просто отвлекает меня, и это очень кстати. Мне не помешало бы сейчас немного отвлечься. — Не думаю, что оно было живым, я не это пытаюсь сказать, — выдыхаю я, — Но там был труп... без сомнения. Завёрнутый в поликарбонат, как мясо в магазине. Не знаю, как ещё это описать. Ай! — Почему, думаешь, его там оставили? — Кадьяк массирует центр моей ладони, пока другой рукой фиксирует бинт. — Ни ты, ни я не помним начала полёта, верно? — мои пальцы судорожно сжимаются на его колене, — А если изначально на борту нас было трое? Если один погиб, и вместо того, чтобы сказать нам, система спрятала тело? — Зачем? — Потому что то, что убило третьего... всё ещё угрожает нам, а система не хочет паники. Потому что это, не знаю... безумное нападение инопланетян? И она боится, что мы взбунтуемся вместо того, чтобы продолжать движение вперёд. — Ты говорил, что мешков могло быть больше? Значит... там несколько тел погибших космонавтов? И всех их аккуратно упаковали? — Не знаю. Всё так запутанно. Ещё и этот твой радиоприёмник твердит, что сейчас уже будущее... — И что твоя страна уничтожила мою. — Честно? Не знаю, что делать с этой информацией, — моя здоровая рука беспомощно лежит на столе, совсем как я себя ощущаю. — Понимаю, — мрачнеет Кадьяк, избегая моего взгляда, — Я тоже не знаю. — Что? — в моём голосе звенит тревога, — Есть ещё что-то? Он упорно не смотрит мне в глаза. — Я кое-что выяснил о сигнале бедствия. Кое-что... необычное. — О чём ты? Минерва снова вышла на связь? — Покажу через минуту. А сейчас говори что-нибудь, что угодно, чтобы отвлечься. Сейчас будет больнее всего. — Что значит больнее вс... АААХ! — Готово. Худшее позади, — Кадьяк начинает прибинтовывать палец к шине. — Ай! Ай! Ай! Ты солгал! — Каждое движение рождает новые водовороты огня, и я решаю последовать совету и быстро тараторю сквозь боль, — Прости, что моя страна уничтожила твою, если это правда... Я не верю в это, не верю, что могло произойти нечто подобное! Я уже говорил, может, мы всё ещё на Земле? В каком-то бункере? Ай!.. Знаешь только этот корабль, дурацкая еда, байки системы о сигнале бедствия... Смогу ли я стать таким бесстрашным учёным-воином, как Минерва? Я же не та звезда, которую ждёшь ты и вся гребаная Земля! Ты бы, наверное, растаял, будь здесь Минерва вместо меня! Минерва подавала бы тебе маникотти... Только не выгоняй меня снова, ладно? Потому что только мы есть друг у друга... Охренеть, как больно! — Готово, — Кадьяк застывает. Он пристально смотрит на забинтованный палец, и я надеюсь, что может быть, он не расслышал некоторые мои слова, но вдруг его губы расплываются в ухмылке, а ямочка тонет в щетине на подбородке. Как он ни старается, ему не скрыть, что он смеётся надо мной. Надо мной! — Кадьяк... Скажи, что ты сейчас делаешь не то, о чём я думаю... Смех вырывается наружу. Он бьёт кулаком по столу, слёзы ручьями стекают по щекам, скапливаясь в той самой ямочке, он смахивает их ладонями и преувеличенно шумно вздыхает. — Закончил? — ледяным тоном спрашиваю я. — Просто... к концу твой голос стал таким тоненьким и сорванным. — Иди к чёрту, Кадьяк Целиус. — Это было очаровательно. И ты прав, только мы есть друг у друга. — Я знаю, что прав! Не надо мне это говорить! — Знаю. Просто... вот так выглядит моё согласие с тобой. — Похоже, раньше я такого не видел! Мы смотрим друг на друга, пока дыхание не замедляется. Кадьяк с важным видом поправляет рукава. — Просто чтобы ты знал… Я бы не предпочёл Минерву тебе. Я поднимаю бровь, наблюдая, как он снова избегает моего взгляда, а потом Кадьяк отталкивается от стола и встаёт. — Пойдём? — А ты мог бы повторить ту часть про Минерву? — спрашиваю я, пробуя на ощупь нежную тыльную сторону руки. Он запускает ладонь под воротник, почесывая плечо. — Серьёзно? Я киваю, прикусив нижнюю губу. — Про то, как ты выбрал бы меня, а не её. Он вздыхает. — Тебя, Амброз. Я предпочитаю быть с тобой. Я вздрагиваю от удовольствия, вставая. — Спасибо. Ты даже не представляешь, сколько радости это принесло моей мелочной и соревновательной душе по фамилии Каск. — Я создал монстра, — говорит Кадьяк. — Куда направляемся? — щебечу я. — Обратно на твою половину корабля. Хочу сам увидеть это мёртвое тело. — Правда? Ты мне веришь? — Конечно, верю. — Ох! — А насчёт сигнала бедствия от твоей сестры, — говорит Кадьяк, дожидаясь меня, прежде чем начать подниматься по перекладинам к нулевой гравитации. — Да, — отзываюсь я. — Что с ним? Или… что теперь в нём странного? — Его не существует. Я замираю на лестнице. Пока он говорит, в голове уже начинает проигрываться последняя запись Минервы и её отчаянный крик о помощи. — Что значит «не существует»? — Я не могу обнаружить его на антенне, которую мы собрали, — Он внимательно смотрит на меня, — Ты в порядке? — Да, – отвечаю я, — Я просто в замешательстве, вот и всё. Видимо, сигнал выключили вручную… что значит, Минерва жива и больше вне опасности? — Я не уверен, что она вообще там была, — говорит Кадьяк и, заметив мою мрачную гримасу, поднимает руки в жесте капитуляции, – Послушай, сигнал бедствия поймали на Земле, несмотря на весь космический шум. Антенна, которую я собрал, настолько мощная, что улавливает сигналы, изначально не предназначенные для выхода за пределы орбиты. Лагерь на Титане сейчас ещё ближе, в вакууме его сигнал должен быть оглушающим. А там… пусто. На этой частоте просто шум. Если только это не система ретранслировала нам сигнал, и тогда, как по волшебству, всё доходит идеально чётко. — Ты спрашивал об этом у системы? — Да, спрашивал, — откликается голос моей матери, когда мы возвращаемся в мои отсеки, – И я ответила, что самодельная банка с болтами, которую вы смастерили и называете радиоприёмником, не может считаться надёжным оборудованием. — Привет, система, — говорю я. — Думаю, мы обидели её всей этой историей с антеннами вне её контура, – говорит Кадьяк, не утруждая себя тем, чтобы говорить тише. — Операционные системы не умеют обижаться, — отвечаю я. — Конечно, обидели, — одновременно со мной говорит система. — Ох, — я морщу я нос, — Извини. Мы проходим мимо жёлтого люка. В воздухе висит сладковатый запах разогретого поликарбоната. Ровер уже убрал обломки и теперь занял позицию у дыры, печатая новую защитную панель. — Ровер, остановись, — говорю я. Ровер не реагирует. Он висит в воздухе, как медуза в спокойной воде, неподвижный, но печатающий новую панель своими манипуляторами. Он как будто смотрит на меня, и в то же время нет. У него нет глаз. У него нет лица, и внезапно это кажется чудовищным. — Ровер, мы попросили тебя остановиться, — говорит Кадьяк. Ровер не останавливается. Кадьяк бросает на меня взгляд, а затем поднимается к нулевой гравитации, чтобы добраться до Ровера. — Ты уверен, что это хорошая идея? — начинаю я, но не успеваю договорить, потому что Ровер вскидывает один из своих печатающих манипуляторов и бьёт Кадьяка током. Разряд настолько мощный, что гасит свет на корабле, а самого Кадьяка отбрасывает назад, он летит, переворачиваясь в воздухе, и падает в зону гравитации почти туда же, где рухнул я меньше часа назад. Свет мигает, восстанавливаясь, и Кадьяк кричит, а затем скручивается в безмолвной агонии, широко открыв рот. Я бросаюсь к нему и обхватываю его лицо ладонями: — Ты в порядке? Он отталкивает меня и с трудом поднимается. — Всё нормально. Он начинает кричать, но голос его звучит невнятно: — Система! Отключи Ровера! — Я не буду отключать Ровера, — отвечает система. — Ровер напал на меня! Это запрещено, и ты знаешь это. Я приказываю тебе отключить его, — говорит Кадьяк. — Ровер защищает тебя. Амброз уже причинил себе вред, проникнув в отсек, не предназначенный для людей. Я предотвращаю дальнейший ущерб вашим телам. Если я отключу Ровера, «Единое Начинание» вскоре выйдет из строя, что приведёт к условиям, в которых вы погибнете. Отключить этого Ровера или Роверов в хранилище невозможно. Моя задача — ваше выживание. И я не отступлюсь, — отвечает система. Кадьяк морщится, делая шаг к Роверу. Робот не прерывает печать, просто вытягивает дополнительную руку и выпускает синий предупредительный разряд. Маленький бот явно склонен к театральности. — Остановись, Кадьяк, — говорю я, — Он просто снова тебя ударит. Кадьяк замирает. — Shazyt… Это… не... хорошо. — Возможно, система говорит нам правду, — произношу я. — Не неси чушь, — Кадьяк сверлит меня взглядом. — Я не несу чушь, — говорю я спокойно, подавив первую вспышку злости, – Система по определению не может нам лгать, это часть её базовой прошивки. Мы полностью от неё зависим, если мы не можем доверять собственному кораблю, то нам конец. — Разумное замечание, — доносится голос моей матери. Горечь подступает к горлу. — Вы оба идиоты, — говорит Кадьяк, спрыгивая со стола. — Послушай, я понимаю, ты зол… Он разворачивается и с силой бьёт кулаком в стену. — Всё это не имеет смысла! Как мы можем принимать радиосигнал из будущего? Как может моя родина исчезнуть в этом будущем? Как может система атаковать меня, а ты при этом так спокоен?! — Я не спокоен, — спокойно говорю я, — Просто не хочу наделать глупостей. Я смотрю вверх, затем на Кадьяка, посылая ему взглядом мольбу: давай не будем больше говорить здесь, давай пойдём в «слепую комнату». — Мне кажется, сейчас как раз нужно быть импульсивным,— отвечает он, бьёт в стену снова и уходит из отсека. — Куда ты? — кричу я ему вслед. Ровер оживает и резко двигается за ним. — Помоги мне его остановить, — говорит моя мать, — Не дай ему сорвать миссию из-за психологического срыва. Мы в нескольких днях пути от Минервы! Осталось всего три задачи! Когда Ровер скрывается за углом, наполовину напечатанная панель ярко светится в пустом проёме. Мне нужно выбрать: отправиться исследовать тела… или пойти за Кадьяком. Я иду за Кадьяком. Найти его несложно по тяжёлым, гулким шагам. Он сидит прямо перед оранжевым люком, ведущим на его половину корабля, свернувшись клубком и обнимая колени. Он что-то говорит, но я не разбираю слов. — Что? Он поднимает голову, его глаза пустые. — Открой его. — Я не закрывал, — отвечаю я, — Он должен открыться сам. — Не открывается. — Система, — зову я, не отрывая взгляда от Кадьяка. Мои руки в нерешительности подрагивают, пытаясь понять, могу ли я коснуться его, – Открой оранжевый люк. — Я решила, что получив доступ к «слепую комнату», вы снова продолжите вашу несанкционированную деятельность. Я запечатала «Аврору» для сохранения целостности миссии. — Ты не уполномочена принимать такие решения, — говорю я. — Отменить, — говорит Кадьяк. Молчание. — Отменить, — повторяет он. Дверь остаётся закрытой. — Чёрт, — говорю я. Кадьяк кивает, уронив голову обратно на колени. — Это было самое умное, что ты сказал за последнее время.