Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

-* Осталось задач: 3 *- Мы сидим на полу у люка уже добрых полчаса, не произнося ни слова. Мы во власти сил, которые не можем контролировать, как тогда, на дне чёрного резервуара с водой. Что мы можем сделать? Система отрезала нас от половины корабля, от той части, где была наша слепая комната, лаборатория, доступ к неочищенной радиопередаче с Земли. Система может закрыть ещё больше шлюзов, изолировав нас ещё сильнее. Зачем ей это? Не знаю. Я не знаю, что вообще творится в её цифровом разуме. Мне понятно лишь то, что мы полностью в его власти. Я знаю ещё кое-что: если система закроет все люки на корабле, я не хочу разделиться с Кадьяком. Я ложусь рядом с ним, повернувшись лицом и подложив под голову согнутую руку, чтобы смотреть на него. Я хочу защитить его. Хотя это мягкое, хрупкое тело, зависящее от крови, сердца и лёгких, не сможет защитить его ни от Ровера, ни от системы. Глаза Кадьяка закрыты, длинные ресницы слиплись, и одна упала на щёку. Я осторожно снимаю её и держу на ладони. Взгляд скользит по линии его лба, носа, по завиткам волос, уходящим к затылку. О чём он сейчас думает? Я жалею, что вопросы ничего не изменят. Кадьяк вдруг издаёт глухой стон, его плечи и рёбра вздрагивают. Он сильнее прижимает голову к коленям, почти ударившись о них. — Тсс, — шепчу я, положив ладонь ему на плечо. Он отодвигается. Я больше не пытаюсь его коснуться, просто лежу и слушаю, как его дыхание сбивается и выравнивается, сбивается и снова выравнивается, пока наконец не становится ровным во сне. Я не прижимаюсь, но вытягиваю руки и ноги так, чтобы они касались стены. Роверу придётся разбудить меня, если он захочет добраться до Кадьяка. —* Осталось задач: 2 *— Когда я прихожу в себя, Кадьяка нет. — Где ты? — зову я. — Если ты интересуешься Кадьяком, он выполняет техническое обслуживание, — отвечает система, — Осталось всего две задачи, прежде чем мы начнём финальное сближение с Титаном. Я смотрю на оранжевый люк, он всё ещё закрыт. — Где именно он находится? — Он закончил чистить трубы системы фильтрации воздуха. Ровер оказался неспособным выполнить эту работу качественно. — Эта задача была и в моём списке, — говорю я, нарочно зевая и демонстрируя системе, насколько Я. Совершенно. Невозмутим. В то же время все мои мысли сосредоточены на том, чтобы уловить любой признак, что Кадьяк где-то рядом. — Кадьяк уже выполнил эту задачу, так что тебе не придётся. — То есть Кадьяк сейчас на моей половине корабля? — Да. Мне по-прежнему необходимо держать «Аврору» запечатанной. — Система, ты знаешь, что это для нас неприемлемо, но я не хочу сейчас спорить, — я тщательно подбираю слова, — Скажи, в каком он отсеке. — Космонавт Целиус находится в отсеке 01. — Спасибо, — говорю я и поднимаюсь. Проходя через модули, я обращаюсь к системе: — Каков статус сигнала бедствия Минервы? — Без изменений, — отвечает она. — Ты уверена? — бормочу я, проходя через 02 и направляясь к двери с надписью «01». — Я отметила твоё сомнение, — говорит система, — Спасибо, что сообщил мне об этом. — Что это должно значить? — спрашиваю я, но мысль обрывается, когда я вижу Кадьяка. Он закован в броню для выхода в открытый космос, шлем лежит в сгибе локтя. — Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Мне нужно выйти наружу, — отвечает он, — Повреждения от того поля обломков, через которое мы прошли несколько недель назад. Часть застряла в каналах тяги, но я смогу их убрать. Там есть лёд, который пригодится нам для получения воды. Углеводороды можно использовать для портопринтера, а остальное пустить на катализатор. — Да, конечно, — говорю я сдержанно. Мой голос звучит безупречно спокойно, как у системы. Кадьяк знает, что я и так прекрасно понимаю ценность этих ресурсов. Он пытается сказать мне что-то иное? — Нам очень нужен этот катализатор. Он нам очень нужен, — добавляет он, тщательно избегая моего взгляда и проверяя ремни и шланги скафандра. — Да… – говорю я, — Я знаю. Кадьяк наконец встречается со мной взглядом. Это он, и не он. Как будто он играет какую-то роль. По крайней мере, сейчас в нём больше жизни, чем в той человеческой оболочке, которой он был вчера. Он наклоняется ко мне, его губы у самого моего уха, голос понижен до шёпота: — Ещё я попробую уловить какие-нибудь сигналы от Минервы. Может быть, получится обнаружить сигнал маяка снаружи корабля. Мой взгляд мечется по тёмным с янтарными крапинками радужкам его глаз. Если внутри корабля не было ни малейшего намёка на сигнал, то слушать по другую сторону футового слоя поликарба не имеет никакого смысла. Разумеется, Кадьяк знает, что я это понимаю. Он также должен предполагать, что даже этот тихий шёпот услышит система. У него есть какая-то другая причина выйти наружу. Я не могу разгадать, что у него на уме, и остаётся только довериться. И что удивительно, я готов это сделать. Взгляд Кадьяка скользит к иллюминатору. Теперь я думаю, что понял, он придумал, как передать сообщение обратно в Центр управления, не давая системе вмешаться. Мы создадим собственный канал связи. Конечно. Почему я сам до этого не додумался? — Отлично, — говорю я, — Достань нам немного катализатора, Кадьяк. Он наклоняет голову, мышцы на шее ходят и напрягаются, пока он ждёт, что система вмешается. Но система молчит. Кадьяк выполняет оставшиеся задачи, и этого, похоже, достаточно, чтобы успокоить систему. Следующие слова Кадьяк выплёвывает стремительно: — В шлюзах есть ручные замки, но я хочу начать прямо сейчас, пока ничего не помешало. Это логично: действовать лучше раньше, чем система успеет что-то предпринять. — Хорошая идея. Иди, посмотри, что сможешь сделать, — говорю я, — Я буду здесь и на связи. — Я собираюсь обойти любые сигналы глушения, которые система может посылать на антенну, так что если перестанешь меня слышать, значит, связь потеряна. Надеюсь, до этого не дойдёт. — Я не стала бы отключать вашу связь, — отвечает система, — Не понимаю, почему вы оба так подозрительно ко мне относитесь. Моя единственная цель обеспечить вашу безопасность. — Иди, Кадьяк. Больше ничего не говори. Удачи! Кадьяк нежно улыбается мне, пока застёгивает шлем. Его голос теперь звучит из динамика на шее: — Надень скафандр на случай, если понадобишься, ладно? Я вернусь как только смогу. — Конечно, я надену. Я буду рядом, если что-то пойдёт не так, — отвечаю я и сжимаю его неопреновое плечо, а потом целую стекло шлема. У меня ужасное предчувствие, что я никогда не смогу поцеловать его по-настоящему. Вдруг уже слишком поздно? Кадьяк, похоже, не замечает моей растущей паники: — Чёрт, ты оставил след, — говорит он с улыбкой в голосе, — Видимость ухудшилась. Я стираю отпечаток рукавом комбинезона, пытаясь излучить уверенность. Пусть я странный чудак, и что с того? — Я ни о чём не жалею. Кадьяк смеётся, его смех превращается в треск в динамике. Потом он вручную закрывает дверь и задвигает тяжёлые засовы, изолируя шлюз от жилых отсеков. Облачаясь в скафандр, я наблюдаю, как он пристёгивает трос к своему поясу. Что я буду делать, если его не станет? Как я буду жить в этих пустых каютах без него? Если он умрёт, я так и не смогу сказать, что не выношу мысли о том, что его не будет рядом. Я стучу по прозрачной панели между нами. Он поднимает взгляд, и даже сквозь затемнённый визор я вижу, как загораются его глаза. Я прижимаю ладонь в перчатке к стеклу. Он кладёт свою с другой стороны и кивает. Кадьяк хватается за рычаги люка и открывает его, выпуская декомпрессионный импульс такой силы, что воздух вырывается наружу, сотрясая стены. Он держится за ручки, пока ноги тянет в пустоту, а затем выбирается наружу. Скоро он исчезает из вида, и единственным признаком его связи со мной становится трос, который продолжает разматываться, словно металлическая змея, ускользающая в космос, пока Кадьяк огибает корпус корабля. Я пробираюсь к отсеку 06, где находится самый большой иллюминатор. В громоздком костюме я быстро потею и задыхаюсь. — Как дела, Кадьяк? — выдыхаю я в микрофон шлема. — Нормально, — отвечает он так же тяжело дыша, — Закончил корабельные задачи. Я проверяю список на панели у окна, и вижу, что действтельно осталось ноль пунктов. Я замечаю Кадьяка в центре корабля: он склонился над самодельным радиоприёмником, установленным на прошлой прогулке. Он прикрепляет к нему небольшой блок, и пока возится, его голос дрожит в динамике: — Пока нет сигнала, я попробую, вдруг смогу... Связь искажается и обрывается, будто ему перерезали горло. — Кадьяк? — говорю я, — Кадьяк, я тебя не слышу. Может, он просто переводит дух. Он поворачивается ко мне лицом и касается рукой шлема. Сквозь зеркальный визор я не вижу его лица. Всё, что он может мне сообщить, я уже итак знаю: связи больше нет. Я продолжаю звать его по имени, уставившись в иллюминатор: — Кадьяк. Он цепляется ногами за выступы на обшивке. Это выглядит очень рискованным способом остаться привязанным к кораблю, остаться рядом со мной. Остаться живым. — Кадьяк. Он разворачивается к моему окну. Думаю, он может видеть моё лицо, хотя я не вижу его, и я посылаю ему нервную улыбку. — Кадьяк. Он указывает на антенну, потом скрещивает руки на груди крест-накрест. Антенна не работает. Понятно. Затем он указывает в открытый космос, прямо в сторону Сатурна. Планета занимает четверть окна отсека 06: облака ровно-жёлтые, пепельного и пурпурного оттенка, кольца строгие и совершенные. Но Кадьяк показывает не на сам Сатурн, а на один из его спутников, соблазнительно зелено-синий шар, будто кусочек океана у пляжа Мари, скатанный в сферу детской ладонью. Титан. Он снова скрещивает руки на груди. — Кадьяк, что ты пытаешься сказать? — шепчу я, слова громко отдаются в моём шлеме. Он указывает на Титан и снова делает жест креста. Титана… не существует? Скрестив руки, Кадьяк смотрит вдоль корпуса корабля, туда и обратно. Сам корабль не существует? Я не понимаю, что именно он хочет сказать, но точно знаю, что ужас вернулся вперемешку с тревогой. Кровь стучит в висках. — Кадьяк, — говорю я, хотя он не слышит, — просто возвращайся. Прямо сейчас. Ты слышишь? Остановись и иди обратно. Я кладу руки на сердце, потом указываю на вход в шлюз. Снова и снова. Наконец Кадьяк кивает. Он начинает двигаться слишком быстро, его ноги соскальзывают с зацепов и теперь болтаются в пустоте, но он успевает зацепиться за лестницу и замирает, а затем осторожно продолжает движение к шлюзу. Он всегда держится хотя бы одной рукой за корабль и не рискует, несмотря на страховочный трос. — Давай, давай, — шепчу я себе, сжимая кулаки. Он останавливается. Серый люк. Тот самый, за которым прячутся последние тайны корабля. — Нет, иди дальше, к шлюзу, Кадьяк. Я просто хочу, чтобы ты вернулся домой, — шепчу я. Я уже собираюсь покинуть отсек 06 и вернуться обратно, когда «Единое начинание» содрогается. Я думал, что знаю все звуки корабля, но это что-то новенькое. Я кидаюсь к окну, скафандр тянет меня вперёд, и я ударяюсь о стекло с видом на Сатурн. Корабль выпустил воздушный залп прямо в Кадьяка. Его отрывает от обшивки. Он дёргается, а тело мечется в невесомости. Он тянется вперёд, едва успевая зацепиться одним пальцем за перекладину. Ещё один залп, и Кадьяка снова срывает с корпуса корабля. Его рука машет, пытается схватиться за него, но промахивается, рассекая пустоту. Он уносится вверх к Сатурну, но резко замирает, когда его удерживает трос. Эта тонкая нить — всё, что не даёт ему исчезнуть в бездне, задохнуться в космосе или сгореть в атмосфере планеты. Его ноги бьют по воздуху, пока он хватается руками за трос и начинает подтягиваться обратно к «Единому начинанию». В глазах рябит от слёз, пока я, пошатываясь, бегу к шлюзу: — Система, произошёл несчастный случай! Я начинаю спасательную операцию! — Не было никакого несчастного случая, — спокойно говорит голос мамы. — Был! — срываюсь я, и голос хрипит. Дёргая ручку шлюза, я краем глаза смотрю в окно. Кадьяк намертво вцепился в трос и подтягивается к кораблю, сокращая расстояние. Он спасётся. Только вот происходит нечто невозможное. — Я люблю тебя, — раздаётся голос моей матери. Моё сердце замирает. Это её голос, настоящий, не та кожаная копия, которой пользуется система, — Мой дорогой Амброз, я тебя люблю. — Что происходит?! — кричу я, дёргая за ручку, — Прекрати! Всё, остановись! Корабль содрогается. Раздаётся скрежет и визг, как при автомобильной аварии. Я в оцепенении смотрю, как руки Кадьяка, с удвоенной скоростью ползут по тросу, но его тело внезапно перестаёт приближаться к корпусу. Его трос перерезан. Кадьяк подносит к шлему оборванный конец троса, не веря своим глазам. Он перебирает ногами, словно плывёт, стараясь вернуться к кораблю, но движения не приближают его ни на йоту. Он дрейфует. Если я доберусь туда достаточно быстро, то смогу его спасти. Я уже открутил запорное колесо шлюза и всем телом наваливаюсь на дверь. Корабль снова сотрясается, раздаётся очередной выброс воздуха. Кадьяка разворачивает, и он начинает вращаться, отлетая всё дальше от корабля, от Сатурна, от Титана — в бескрайние звёздные поля, в световые годы холода и пустоты. — Кадьяк, я иду! — кричу я. Я уже борюсь в шлюзовой камере, чтобы закрыть внутреннюю дверь, дождаться разгерметизации и выйти. Толкая дверь, я слышу, как внешняя створка шлюза гудит и вздрагивает. — Система, я не готов! Не открывай внешнюю дверь! — Я люблю тебя, — отвечает голос матери. Раздаётся щелчок, а затем рёв. Внутренняя дверь вылетает, сбивая меня с ног. Произошло невозможное. Обе створки шлюза оказываются открыты одновременно. Я пытаюсь вползти обратно на корабль, но перчатки скользят по гладкому полу, а великая рука Вселенной тянет меня за воротник, унося в космос. Я цепляюсь за стену, вжимаюсь в неё изо всех сил, мозг отчаянно пытается понять, что произошло, и ищет способ это остановить. Новый щелчок, и мой шлем срывает со скафандра. Краем глаза я вижу Ровера с вращающимися манипуляторами. Он отстегнул мой шлем. Рёв становится таким оглушительным, что я уже его не слышу. Воздух на корабле стал холодным, вязким и острым. Стены словно визжат, когда мимо меня проносятся обрывки упаковок от поликарбоната, контейнеры с едой и пыль. Всё это срывает та же сила, что тащит и меня, режет кожу, утягивая в космос. Летящие обломки бьют меня по голове, прижимают к краю шлюза снова и снова, перед глазами вспыхивает от боли, рот наполняется кровью, и вот я уже лечу сквозь проём, мимо металла и прозрачных панелей, за пределы корабля, в вакуум. В открытый космос. Я жадно вдыхаю, борюсь за воздух, но лёгкие не наполняются. Пустота у лица такая холодная, что кажется обжигающей, она тянет за кожу и лёгкие. Каждая мембрана в моём теле вибрирует. Корабль вращается вдали, то появляется в поле зрения, то исчезает, открывая чёрное небо, усыпанное звёздами. Сатурн, невозможно огромный, должен танцевать где-то рядом, но я его не вижу. Сатурна нет. Сатурна нет. Как я спасу сестру, если Сатурна нет? Я захлебнусь. Я замёрзну. Я взорвусь. Мозг мигает светом и тьмой, светом и тьмой. Продолжая вращаться, я в последний раз замечаю фигуру в скафандре, чьи руки и ноги беспомощно двигаются в пустоте. Кадьяк переживёт меня всего на несколько часов, пока не остынет окончательно во мраке космоса. Пока не умрёт, как и я. Моя смерть наступает прямо сейчас. Сердце сжимается и разрывается, увлекая за собой лёгкие. Перед глазами белый свет сменяется красно-чёрным. Глаза замерзают. Я почти не чувствую боли, только шок. Под этим взрывом ощущений в сознании мелькает последняя мысль: Кадьяк умирает в одиночестве. Мы оба умираем в одиночестве. Я бы хотел разделить смерть на двоих. ЧАСТЬ 2 191 ДЕНЬ ДО ТИТАНА Голос Минервы становится настойчивым: — Ты отпустил меня одну. Я нужна тебе. Спаси меня, братишка! Пол вибрирует. Перед глазами возникает образ: мои родители, братья и сёстры, резвящиеся на нашем розовом песчаном пляже с логотипом Каск, Минерва, плещущаяся в волнах горячей морской воды в своём белом комбинезоне, моя мать, кричащая: "Быстрее, Минерва, ты можешь быстрее," мои бронзовые пальцы, ищущие раковину в раскалённых искусственных песчинках. Наш семейный космопорт виднеется вдали на фоне синего неба, радиоантенны вращаются. Спутники удовольствий нависают над ними. -* Осталось задач: 502 *- — Система, Ровер только что посрал? — В некотором смысле, да, — отвечает она, — нужно немедленно восстановить микрофлору твоего кишечника, чтобы предотвратить воспалительные аутоиммунные реакции. Эти специально подобранный состав микроорганизмов, чтобы заселять твой желудочно-кишечный тракт здоровыми бактериями. Ровер наполняет стакан водой. — Пей до дна, — говорит голос моей матери. Небольшая пауза. — Наверное, это первый раз, когда ты слышишь, как я говорю такую фразу. Это правда. Мама никогда бы не сказала «пей до дна». Мои суррогатные матери, может, и сказали бы, но мама слишком утонченная для такого. Почти уверен, что она никогда не стояла рядом с подгузниками. Я даже не видел ее первые десять лет своей жизни. Дверь, стук, молчание. Минерва: Пока я жива, кто-то любит тебя. Я бросаю шарик в рот и запиваю его водой. Мучительное глотание заставляет меня взвыть. Из глаз текут слезы, но я фальшиво улыбаюсь. — Пожалуйста, мэм, можно еще? -* Осталось задач: 502 *- Странно. Поликарбонат вокруг жёлтого люка отличается по оттенку от остальной стены. Почти совпадает, но всё же чуть-чуть другой оттенок. Я едва это заметил. -* Осталось задач: 502 *- Я нервно провожу ладонями по волосам, чувствуя, как под кожей пульсируют капилляры. Я понимаю слова системы, но все равно не могу осознать их смысл. — О чем, чёрт возьми, ты говоришь? Чьё взаимное согласие? — Космонавта из Димократии, — отвечает система. Я снова слышу гул корабля. Он накрывает меня, останавливает время на долгие секунды, пока по коже бегут мурашки. — Система, — медленно говорю я, — ты хочешь сказать, что я не один на этом корабле? — Верно, — говорит голос моей матери, — Ты не один на этом корабле. -* Осталось задач: 502 *- Я открываю последний неисследованный шкаф. Глаза наполняются слезами. Не помню, как решил взять её с собой. Как только я начинаю играть Прокофьева, мостик из бальсы дрожит и складывается пополам. Я не слышу звука, должно быть, он сломался раньше, и его просто собрали заново. Я держу тонкие бальсовые бруски в пальцах, чувствуя слёзы в уголках глаз. Я могу распечатать новый мостик на портпринтере. Но он будет из поликарбоната, а не из дерева. Дерево нельзя напечатать. Дерево можно только вырастить. Этот мостик когда-то был живым, частью дерева, окружённого другими растениями и существами. Когда-то он вытягивал углерод из воздуха и превращал его в плоть. -* Осталось задач: 502 *- Когда я подхожу к оранжевому люку, он открывается. О, Господи. Он выглядит так, будто проводит дни, сокрушая воинов под щитом Энея. Мышцы вздуваются на его руках и шее. Густые, блестящие волосы спадают иссиня черными волнами вдоль его скул, его глубоко посаженные карие глаза имеют крапинку. Его оливковая кожа гладкая и безупречная, за исключением тех мест, где густая щетина затеняет линию челюсти. Даже его щетина выглядит так, будто может одолеть меня в бою. Наши руки. Мои – для струн, его – для сокрушения. Димократия одевает своих космонавтов в красный акрил. Униформа Кадьяка настолько безобразна, что это даже круто. Образ авиамеханика в космосе, вплоть до нейлоновых вставок на ткани. — Мне нравится твой… — начинаю я. — На твоей половине корабля есть странные комнаты? — перебивает он. — Прости, что? — спрашиваю я, машинально прикасаясь к горлу. Он тяжело выдыхает, будто разговор со мной это испытание, которое ему придётся вытерпеть. — На твоей половине корабля есть странные комнаты? Я понимаю слова, но разум путается в их значении. — Странные? Шея Кадьяка вздрагивает, мышцы играют под кожей, пока он сдерживается, чтобы не взорваться от моего идиотизма. — Нет, — выдавливаю я, — Ничего такого. — Думаю, мне может понадобиться твоя помощь, — говорит эта живая статуя воина. Я молча киваю, широко распахнув глаза. -* Осталось задач: 502 *- Половина корабля, принадлежащая Димократии, такая же, как моя, только ещё более аскетичная. Она похожа на внутреннюю поверхность раковины. Не ту, которая красивая, а просто какой-то кальциево-белой скелет, который никому в голову не придёт принести с пляжа. Пока мы проходим сквозь неё, мой разум мечется между голыми стенами и гипнотизирующим видом задницы космонавта Целиуса, ёрзающей в этих красных штанах. На одном из неожиданных поворотов я спотыкаюсь и падаю плашмя. У кораблей морского флота в дверных проёмах есть бортики, чтобы вода не переливалась. На космических кораблях их быть не должно. Но в этой комнате он есть, и я приложился об него лицом. Кадьяк поднимает меня за шкирку. Его хватка настолько сильна, что я даже на миг повисаю в воздухе, прежде чем снова коснуться пола. И тогда я замечаю комнату, в которую ввалился. Стены исполосованы, будто она заболела и расцарапала себя до смерти. Я натягиваю ткань комбинезона на рот и нос, чтобы не надышаться пылью, покрывающей всё вокруг. — Что за чёртова дыра? — шепчу я. — Без понятия, — отвечает Кадьяк. — Ты это сделал? — Нет. Я подумал, что это ты. — Это мой первый раз на Авроре. Точно не я... только взгляни на это! — посреди пола стоит радиоустройство, к нему тянутся наушники и кабели — настоящие кабели! — Ты пробовал его включать? — спрашиваю я. Кадьяк качает головой. — Я боялся, что это какая-нибудь пропаганда Федерации. Интересно, он шутит? Вряд ли, его лицо остаётся каменным. — Система, — говорю я, — ты можешь объяснить, что мы тут видим? — Я не могу, — голос матери раздаётся из-за стен, — Я хотела бы прибраться для вас, но вы смотрите в пустую область моего восприятия. Если вы почините мой код, я восстановлю треки Ровера и верну эту «слепую комнату» в исходное состояние. — Но почему она вообще не в исходном состоянии? — спрашиваю я. — Я не могу дать ответ, который бы вас удовлетворил. — Ты не против, если я послушаю, что в устройстве? — спрашиваю Кадьяка. Он пожимает плечами, сжимая кулаки у бедра. Я надеваю наушники. Только статические помехи. Я щурюсь и верчу реле. Всё та же статика. — Ну что ж, — наконец говорю я, — мы, кажется, проснулись внутри загадки. -* Осталось задач: 499 *- Кадьяк неожиданно появляется у меня во время ужина. Он долго изучает мои варианты еды, а потом выбирает чечевичный карри. Он передаёт его мне с видом человека, который отрёкся от всех прочих удовольствий ради этой одной порции. — Ты ведь можешь приходить ко мне поесть когда угодно, — говорю я, легко касаясь тыльной стороны его руки. Он убирает ладонь со стола и пялится на индикатор подогрева пищи, как будто это табло этажей в лифте во время особенно неловкой поездки. — Что-нибудь выяснил про ту странную комнату? — неловко спрашиваю я. Он трет подбородок. Мои щёки наливаются жаром. Раз уж он решился прийти, я тоже готов рискнуть. — Тут вообще много странного. Система сказала, что я отключился во время запуска. Я пытаюсь вспомнить... но у меня нет ни единого воспоминания о том моменте. Кадьяк нюхает еду и откидывается на спинку, уводя стул на две ножки, будто школьник на скучном дежурстве. — Звучит как серьёзная проблема, — говорит он. Я киваю. Его тон мне не нравится, но он абсолютно прав. Если меня так сильно тряхнуло, что я вырубился и забыл все детали запуска — это действительно проблема. Он потирает затылок, проглатывая слова. — Прости? — переспрашиваю я. Он кашляет. — Я не хотел говорить с тобой об этом, но после той комнаты на Авроре… Нам, наверное, стоит объединить данные, — Он снова кашляет, — У меня… у меня та же проблема. Я выпрямляюсь. — Ты тоже не помнишь свой запуск? Он качает головой. На висках у него выступает испарина. Я слышу гул нашего корабля, который словно пылинка, парящая в огромном зале. — Кадьяк, что с нами произошло? — шепчу я.