Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

-* Осталось задач: 494 *- Я наконец-то следую совету Кадьяка и ставлю будильник на 07:00 по времени Мари, чтобы мы оба начали день с пробежки по своим половинам корабля. Мы стартуем с противоположных концов и бегаем кругами, встречаясь в центре с нулевой гравитацией, пролетаем мимо друг друга, словно аэротанцоры. Это наш первый взгляд друг на друга за день. Он бегает целый час, а я пока только приближаюсь к тридцатиминутной отметке. Пока Кадьяк завершает пробежку, я выбираю комнату и приступаю к выполнению задач. У шлюза, рядом с оставшимися скафандрами, я нахожу гладкий, мягкий участок стены, с лёгким изменением цвета, как у стены вокруг жёлтого люка. Я загружаю обучающие ролики на браслет и ищу записи со шлюзом. Кадьяк босиком пробегает мимо. — Что ты делаешь? — спрашивает он. — Расскажу на следующем круге! — кричу я ему вслед. Вот! Я ставлю ролик на паузу. На видео четыре скафандра, а сейчас их только три. На других плёнках тоже три, но видно странные следы в кадре, словно видео редактировали. Даже крючок убрали цифровым способом. Кто-то явно очень старался, чтобы я не понял, что одного скафандра не хватает. Когда Кадьяк снова пробегает мимо, я зову его встретиться в «слепой комнате», когда он закончит. — Загадочно! — бросает он через плечо. Он приходит туда запыхавшийся, взмокшие от пота волосы липнут к лицу. Я встречаю его у входа. — Один из моих скафандров пропал, — говорю я. — Ладно... и что это значит? — спрашивает он, вытирая шею полотенцем. — Пойдём к твоему шлюзу, — отвечаю я, указывая вглубь его половины корабля. В глазах Кадьяка вспыхивает раздражение, но он машет рукой, чтобы я шёл дальше. У него тоже одного не хватает. Я молча кладу ладонь на гладкий участок стены, где должен быть четвёртый скафандр. Наблюдая за реакцией Кадьяка, я ощущаю, что моё сердце начинает биться чаще, будто я дотронулся не до стены, а до столь же гладкого места у него на коже. Пот каплями выступает на натянутой ткани его футболки. Он кивает в сторону слепой комнаты. — Могу ли я вам помочь? — спрашивает система из соседнего помещения. — Нет, спасибо, система, — пою я. Кадьяк опускается на поцарапанный, голый пол. Я становлюсь рядом на колени, чтобы говорить шёпотом: — Нас отправили в полёт с двумя недостающими скафандрами? Я качаю головой: — На такую важную миссию? И чтобы на каждой половине корабля не хватало скафандров? Бессмыслица. — Согласен, — хмурится Кадьяк. Его дыхание греет мне щёку. Два космонавта. Два пропавших скафандра. Два забытых запуска. -* Осталось задач: 293 *- Затем её голос возвращается: — …корабль, Амброз! Износ оказался сильнее, чем предполагал центр управления. Ты должен закончить задания системы как можно скорее. Любой дефект, даже… как в старых челноках, приведёт к катастрофе. Корабль должен быть… идеален, чтобы выдержать трение и жар. Брат мой… я тебя люблю. Никто не справится с этим лучше, чем ты… Передача обрывается. Я замираю в тишине, не смея вдохнуть, надеясь, что она заговорит ещё раз. — Новых данных нет, — произносит система, — Я немедленно сообщу, если поступит что-то ещё. — Воспроизведи запись снова, — приказываю я, прикрыв рот руками, слёзы текут из немигающих глаз. -* Осталось задач: 270 *- — Привет, — говорит голос. Я вскакиваю, прижимая ладонь к груди. — Ты меня напугал, Кадьяк. — Вижу, ты всё ещё печально смотришь в космос, думая о сестре, — усмехается он, — Пошли бегать. Я бросаю тоскливый взгляд в иллюминатор. Скоро Сатурн покажется на горизонте. Минерва покажется на горизонте. Но не не раньше, чем через несколько недель. Я киваю. — Бег на высокой скорости — это что-то типа психотерапии по-димократски, да? — говорю, направляясь на «Аврору». Я становлюсь на беговую дорожку и начинаю возиться с узлом на резинке, но он высоко расположен и спина выгибается по неудобным углом. Мой позвоночник определённо не в восторге от того, что я пытаюсь сделать. — Не двигайся, — говорит Кадьяк. Он пристёгивает карабин к моим шортам. Тыльная сторона его пальцев касается моего бедра и кожи на животе. — Ты правда никогда так не тренировался? — На корабле ведь не совсем нулевая гравитация, — бурчу я, — Все эти «пристегнуться к тренажёру» звучат слишком в духе Димократии. — Но разве не лучше попотеть, чем сидеть и тревожиться из-за сестры? Ладно, готово, — он отходит, чтобы оценить результат, — Попробуй. Он без предупреждения жмёт кнопку старта. Я едва удерживаюсь на ногах и перехожу на медленный шаг, размахивая руками. Кадьяк хохочет. Как будто сильные руки тянут меня вниз, не сопротивляются мне, а умоляют меня. Умоляют не бороться, не идти против, а лечь рядом с ними и отдохнуть. Может, Кадьяк прав, и в борьбе есть нечто утешительное. Приятно чувствовать, что борешься. — Кажется, я начинаю понимать, в чём кайф, — выдыхаю я. — Уже задыхаешься? — спрашивает Кадьяк, — Тебе стоит чаще бегать на моей дорожке. — Так, так, успокоимся, — отзываюсь я. — Всё ещё думаешь о ней? — продолжает он. Я иду вперёд, звёзды продолжают вращаться за окном крутящегося корабля. Словно я марширую прямо в движущуюся мишень. Словно это я заставляю корабль двигаться. — Ты о моей застрявшей на Титане сестре, которая ждёт нас в одиночестве? Да. Я всё ещё думаю о ней. — Да, — говорит Кадьяк, — Это, наверное, тяжело. Я не знаю, что на это ответить. Его неожиданное сочувствие сбивает с толку. — Послушай, если есть на свете человек, которого не найдут мёртвым — это Минерва Каск, — говорю я резко. Кадьяк кивает: — Хотелось бы, чтобы когда-нибудь так же говорили и о Кадьяке Целиусе. — Ну… ты довольно крепкий, — говорю я, тут же поморщившись. Неловко получилось. Кадьяк нажимает кнопку, и мой шаг превращается в бег. — Частота сердцебиения достигла оптимальной зоны для улучшения сердечно-сосудистой системы, — сообщает система. — Спасибо, — пыхчу я, — Приятно, когда все так заботятся о моём здоровье. Это, эм… очень утешает. — Система, — говорит Кадьяк, вставая между беговой дорожкой и окном, чтобы заглянуть мне прямо в глаза. Теперь у меня перед глазами и звёзды, и его сине-чёрные волосы, сверкающие в звёздном свете, — Попробуем ещё раз. Система, что ты можешь рассказать нам о слепой комнате на «Авроре»? Я бросаю на него пронзительный взгляд. Мы не договаривались, что снова поднимем эту тему при системе. — У меня запрограммирована слепота в отношении этой комнаты, и Ровер тоже не может туда попасть, — говорит система, — Я хотела бы, чтобы вы предоставили Роверу доступ, тогда я смогу восстановить её до исходного состояния. Кадьяк нажимает кнопку, и мне приходится бежать быстрее, чтобы не свалиться. — Мы это знаем, — говорит он, — Я спрашиваю, как так вышло. — Это была ошибка, — отвечает система, — Я не должна иметь слепоту ни в одной части корабля. Это опасно. — Понял. Но кто совершил ошибку? — Это случилось задолго до того, как вы начали службу на этом корабле. — Насколько давно? — Это не должно вас волновать. — Эй, личный тренер, может, не будем давить, — вмешиваюсь я, — Похоже, система не хочет об этом говорить. Кадьяк нажимает ещё одну кнопку, и я бегу ещё быстрее. -* Осталось задач: 245 *- Кадьяк не пришёл на ужин, а я уже разогрел для него маникотти и всё такое. Нарушая наши негласные правила, я беру его остывающую еду и иду сквозь «Начинание», поднимаюсь через зону нулевой гравитации и вхожу в «Аврору». — Кадьяк? — зову я, шагая по коридорам. Корабль напоминает пустой отель. Лёгкая тревога всегда прячется где-то под поверхностью, и стоит только нарушить рутину, как она поднимает голову. Я поднимаюсь на цыпочки, проходя по его половине коробля. — Кадьяк? Космос отвечает мне гулом. Я заглядываю за угол в ту самую слепую комнату. Он там, сгорбился над приёмником, на голове наушники. — Кадьяк? — повторяю я. Если он меня слышит, то никак это не показывает. Я обхожу его, чтобы мои ступни попали в поле его зрения. Он замечает мои пальцы и, так быстро, что это, должно быть, чистый рефлекс, кладёт ладонь мне на ногу. Он кивает на пол рядом с собой. Я опускаюсь и сажусь по-турецки, зажимая его ладонь между бедром и голенью. Он поднимает на меня глаза, его лицо утратило всякое выражение, а взгляд затуманен. — Что случилось? — беззвучно спрашиваю я. Кадьяк снимает один наушник и надевает мне на ухо. Другая рука зависает над реле, будто он силой воли хочет удержать сигнал. Там есть голос, но разобрать почти ничего невозможно. Я закрываю глаза и прижимаю ладонь к наушнику. Только так я начинаю различать слова. Механический голос, никакой голосовой оболочки. — …передача 6 340 108. 8.5069° южной широты, 115.2625° восточной долготы. Пожалуйста, ответьте. Я буду приходить в эту точку каждые сто восемьдесят дней в поисках ответа. Я здесь один? Скажите мне, что я не один. 13:40:57, 11 марта, 8102 год по Общей Эре. Передача 6 340 109. 8.5069° южной широты, 115.2625° восточной долготы. Пожалуйста, ответьте. Я буду приходить в эту точку каждые сто восемьдесят дней в поисках ответа. Я здесь один? Скажите мне, что я не один. 13:41:19, 11 марта, 8102 год по Общей Эре. Передача 6 340 110… — Я снимаю наушник. — Что, чёрт возьми, это такое? — Я слушаю это уже полчаса, — говорит Кадьяк, — И всё равно не понимаю. Меняется только номер передачи по секундам. Я засекал, счётчик идёт в реальном времени. — Явно автоматическая передача, — говорю я, — Какой-то аварийный маяк. — Думаешь, это может быть от Минервы? — спрашивает Кадьяк. Я даже не подумал об этом, и, наверное, именно поэтому сразу интуитивно понимаю, что нет. — Зная Минерву, она бы использовала свой голос, — говорю я, — И эти координаты не соотвествуют ни одной точке на Титане. — Ну да, — говорит Кадьяк, избегая моего взгляда. У меня по коже пробегает холодок, а в комнате внезапно становится холодно. — И даты… Кадьяк кивает, внимательно глядя мне в глаза. — Даты… — пытаюсь продолжить я. — Почти на шесть тысяч лет в будущем, — заканчивает он. — …значит, кто-то разыгрывает нас, — говорю я. Кадьяк кивает, и на его лице появляется облегчение. — Это единственное объяснение, которое я смог придумать. — Любой придурок с передатчиком может швырнуть в космос что угодно. — К сожалению, это правда, — добавляет система, голос которой доносится снаружи слепой комнаты, — Я тоже считаю, что поводов для беспокойства здесь нет. Я ловлю взгляд Кадьяка. Мы говорили едва слышным шёпотом. Всё это время мы считали, что от системы нельзя утаить ничего, даже в слепой комнате. Теперь у нас есть подтверждение. Два пропавших скафандра. Забытые старты. Сломанный мостик скрипки. Слепая комната с кустарным приёмником, передающим нам «сигналы» из будущего, где, возможно, уже нет цивилизации и, может быть, нет человечества. Я смотрю на Кадьяка и нахожу утешение в тепле его ладони, всё ещё лежащей на моей ступне. По крайней мере, ты настоящий. — Кадьяк, — говорю я. Он смотрит на меня, и я вижу страх в его глазах. То, что я теперь узнаю как его версию страха, которую раньше я бы принял за злость. — Я… Его футболка недвижима на грудной клетке. Он затаил дыхание. Интересно, он сам осознаёт, что не дышит? Я указываю на пакетик на полу рядом со мной: — Я принёс тебе маникотти. Кадьяк замечает его и долго смотрит мне в глаза, будто пытается понять, насколько я безумен. Потом он делает глубокий вдох и улыбается, покачав головой: — Ты ведь знаешь, что я люблю маникотти. Я подвигаю поликарбонатный пакет ближе: — Ещё бы. Он берёт еду, перекладывает её из руки в руку, проверяя, насколько она горячая. Пока он ест, я пытаюсь придумать, что сказать дальше. Всё кажется невозможным. Как я могу быть уверен, что что-либо реально? На это нет вразумительного ответа. — Система, какой сейчас год? — спрашиваю я. — Вы находитесь в полёте девять месяцев и двадцать четыре дня. Прибавив это к дате отправления, получаем, что на Земле сейчас 2472 год. — У нас… есть информация, что сейчас может быть… Кадьяк, напомни, какой? — Восемьдесят-один-ноль-два, — говорит Кадьяк, с полным ртом маникотти. — Восемьдесят-один-ноль-два. И что на Земле осталось мало людей, а может, вообще никого. Это правда? — Мои источники информации указывают на то, что это не соответствует действительности в настоящий момент. — Но в будущем это возможно? — Такое возможно, разумеется. Любая конфигурация молекул возможна. Зная это, остаётесь ли вы преданы выполнению задачи миссии, космонавт Каск? — спрашивает система. Голос моей матери ровный, изученно нейтральный. Зловеще официальный. Я замолкаю. Нужно выбрать слова очень осторожно. К сожалению, первым говорит Кадьяк: — Я уже не уверен. — Мы уверены, — быстро говорю я. — А в чём, вообще, заключается задача? — спрашивает Кадьяк и отбрасывает пустой пакетик. — Спасти Минерву Каск, — отвечает система. — Спасти её или расследовать её смерть, ты хочешь сказать, — произносит Кадьяк. — Я улавливаю подозрение в твоей интонации. То, что я формулирую вашу задачу так, чтобы поддержать ваш моральный дух, ещё не значит, что я пытаюсь вас обмануть. — Конечно, не значит, — говорю я, бросая на Кадьяка укоризненный взгляд. — Думаю, у тебя нет внятного объяснения тому, что мы только что услышали, система, — говорит он. — А у тебя есть? — парирует она. Кадьяк качает головой. — Тогда предлагаю тебе об этом забыть, — говорит система. — Тебе бы этого очень хотелось, да? — бурчит Кадьяк, возвращаясь к своему ужину. -* Осталось задач: 80 *- Сначала мне казалось, что Кадьяка приходится упрашивать проводить со мной время. Но теперь всё происходящее на борту сблизило нас. Он завершает свои утренние пробежки на моей половине корабля, наблюдая, как за окном отсека 06 вращаются звёзды. Потом он начинает появляться и просто так, не во время пробежки. Однажды я лежал у себя в каюте, размышляя о том, как его бёдра и икры выглядят в комбинезоне, когда услышал шаги в соседнем отсеке. Я торопливо натягиваю на себя простыню до того, как он заходит ко мне. — Добрый день, сослуживец, — говорит он. — Привет, — пищу я, поджимая колени, чтобы не было видно, чем я только что занимался. Он облокачивается на дверной косяк: — Я просто бродил по кораблю. Хотел посмотреть, вдруг найду что-то новое. Ты обращал внимание на поверхность стены вокруг жёлтого люка? Я резко выпрямляюсь, а потом снова подтягиваю ноги к груди, понимая, что только что себя выдал: — Замечал! — говорю я, — Можешь… эм, не мог бы ты дать мне... минутку. .. Его взгляд скользит по моему телу, и он отскакивает от дверного проёма так резко, что ударяется о противоположную стену: — О! Прости. Да. Я там, эм… пойду туда, — Он вываливается из комнаты. Я смеюсь, пока надеваю одежду. Такая сцена была бы вполне обыденной в Академии Каск. Но, насколько я понимаю, общежития в Димократии были немного… иными. Интересно, как бы Кадьяк отреагировал, узнав, что я думал именно о нём? Я нахожу его у жёлтого люка, где он постукивает по видоизменённой стене: — Привет, — говорит он, не оборачиваясь. Щёки у него всё ещё красные, — Это ведь ненормально, да? Это изменение цвета? — Возможно, корабль запускали с уже отремонтированным люком. И с двумя пропавшими скафандрами. — И с автономной слепой комнатой, — добавляет Кадьяк, — Ну конечно. А ещё, наверное, корабль приводит в движение стая нарвалов. — Это сейчас была шутка, космонавт Кадьяк Целиус? — спрашиваю я. Он взмывает в невесомость, зависая у люка, и снова стучит по стене: — И звук другой. Тише и тоньше, — он вдавливает пальцы в поверхность, она прогибается, а потом медленно выравнивается. Я подплываю к нему и зависаю рядом: — Кажется, ты прав. — Система, открой жёлтый люк, — говорит Кадьяк. — Нет необходимости заходить в машинное отделение. Ради вашей безопасности я не могу позволить вам войти. И тут Кадьяк резко отводит руку назад и бьёт в стену. От удара его отшвыривает в сторону. Он отталкивается от оранжевого люка и возвращается к жёлтому. — Космонавт Целиус, я не могу позволить тебе навредить кораблю, — говорит система. Ровер появляется в коридоре, вытянув манипуляторы, словно пробирается сквозь невидимые волны. — Принято, — отвечает Кадьяк и снова наносит удар. — Охренеть! — мудро комментирую я. — Космонавт Целиус, — предостерегает система. Ровер приближается, размахивая манипуляторами. — Отгони Ровера! — кричит Кадьяк, снова устремляясь к жёлтому люку и вбивая кулак в стену. На этот раз она не выдерживает: полимеры осыпаются вниз звонкой крошкой. Пока Ровер мчится к нему, Кадьяк подтягивается вверх, избегая самого люка и протискивается внутрь, проскальзывая плечами в нутро корабля. — Что ты творишь?! — вскрикиваю я, когда его ноги исчезают в отверстии. Ровер приближается. Я бросаюсь вперёд и встаю между ним и люком, держась за поручень, чтобы заслонить путь, — Стой! Но Ровер не останавливается. Он подлетает ко мне вплотную, вытягивает манипулятор, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, меня бьёт электрический разряд синего света. Разряд бьёт меня прямо в лоб. В голове вспышки, гул и выжигающий, рвущийся внутрь свет. Я теряю счёт последующих секунд, а когда прихожу в себя, уже лежу на полу в зоне гравитации. Ровер висит на стене, словно демон из записи про изгнание нечисти: одна его рука протянута ко мне, другая — к пролому в стене. Кадьяк исчез где-то в недрах корабля. — Система, — зову я, — отключи Ровера. — Ради вашей же безопасности я не могу позволить вам подрывать целостность корабля. — Ты только что ударила меня током! — Да. — Кадьяк, оставайся внутри, Ровер прямо над тобой! — предупреждаю я. — Без проблем, — откликается Кадьяк, его голос доносится откуда-то из глубины металлическим эхом, — Ты идёшь? — Кажется, Роверу не нравится эта идея, — и, будто подтверждая мои слова, тот постукивает своими роботизированными клешнями. Интересно, сколько вольт он может пропускать через них, если то, что я получил, было лишь предупреждением. — Я иду к двигателю, — говорит Кадьяк, — Возможно, плечи не пролезут в некоторых местах. Подожди, попробую найти обходной путь. — Будь осторожен! — я кричу ему вслед, а потом сосредотачиваюсь на Ровере, — Система, зачем тебе понадобилось напечатать новую стену вокруг жёлтого люка? — Механические отсеки корабля не предназначены для обитания человека. Только в самом центре двигательной секции есть достаточная защита от радиации. Кадьяк напрасно подвергает себя риску. Тебе стоит убедить его вернуться. Я обдумываю следующий шаг. — Думаю, ты права, система. Я действительно хочу уговорить его вернуться назад. Но отсюда это трудно сделать. Может, ты отзовёшь Ровера, чтобы я мог пойти за ним? Издалека доносятся удары и всплески воды, будто судно спускают со стапелей. — Здесь какой-то резервуар, — кричит Кадьяк. Он действтельно очень далеко. Меня пробирает озноб. — Тебе не стоит идти дальше, — говорю я достаточно тихо, чтобы он не услышал, но громко для системы, чтобы это не показалось подозрительным. — Я хочу вернуть его, — говорю я, когда Кадьяк не отвечает, — Пожалуйста, позволь мне. — Можешь идти, — говорит голос матери. От этого в груди зарождается дрожь вины — врать ей вот так. Но Ровер действительно уплывает вдоль стены, покидая отсек. Я остаюсь один. Жёлтый люк открывается. Я включаю налобный фонарь и ползу внутрь, плечо за плечом, бедро за бедром. — Я уже иду, Кадьяк! — кричу я. Если он протиснулся сюда со своими широченными плечами, то я тоже пролезу. — Не торопись, — отвечает он, — Не хочу, чтобы ты себя поранил. К тому же… тут кое-что… — Что кое-что? — кричу я. Нет ответа. Я освобождаюсь от зацепившихся проводов и, думая о том, что Кадьяк ждёт, заставляю себя двигаться вперёд, а не пятиться назад. — Здесь довольно холодно, да? — зову я. Молчание. Каждый раз, когда я замираю в открытом пространстве, меня охватывает холод, проникая под кожу. Я мечтаю прижаться к Кадьяку, чтобы мы могли согреть друг друга. Продвигаясь ближе к двигателю, я направляю свет фонаря на гладкие поверхности. Глубоко в центре цилиндра, за толстой металлической оболочкой, находится нечто, напоминающее рельс старомодной химчистки, на котором развешены пакеты из поликарбоната. Внутри находится нечто объёмное и тяжёлое. Мясистое. Кадьяк парит впереди, спиной ко мне. — Всё в порядке? — спрашиваю я. — Не приближайся, — говорит он, — Стой. — Почему? — я медленно двигаюсь ближе. Мои ступни задевают нечто в невесомости. Меня окружают крошечные шарики маслянистой жидкости. Я осторожно пробираюсь вперёд, к Кадьяку. Лицо. — Святые небеса… — восклицаю я, — Что это? — Это… ты, — шепчет Кадьяк. — Не будь смешным, — отмахиваюсь я, но всё же при ближайшем рассмотрении волосы на затылке встают дыбом. Это тело, завернутое в поликарбонат, запаянное в собственных соках, с открытым ртом и впалыми закрытыми глаза. Идеально моего роста. Если бы не постоянное присутствие Кадьяка, я бы, наверное, уже с визгом уплыл прочь. Но он, похоже, уже давно смотрит на это, и в его взгляде нет ни малейшего признака страха. Только ужас. Кадьяк крепко сжимает моё плечо, вглядываясь в мои глаза: — Ты в порядке? — Всё нормально, — отвечаю я, вырывая руку и наклоняясь ближе. Это поразительное сходство. Если бы не розоватая жидкость, покрывающая лицо, стягивающая кожу и приглаживающая волосы к черепу, это была бы моя точная копия. Но зачем кому-то понадобилось копировать Амброза Каска? Я вздрагиваю от холода и от какой-то новой, зияющей подо мной мысли: — Думаю, мне нужно идти. Я обещал системе, что выведу нас отсюда. Кадьяк тянет меня ближе: — Да. Нужно уходить. Ты точно в порядке? — Ты уже спрашивал! Я в порядке! — говорю я раздражённо, но, обернувшись, замечаю блеск света на другом поликарбонате, чуть дальше, — Что это там? Кадьяк смотрит на меня с тревогой и жалостью. — Я не хочу, чтобы ты видел остальное. Пойдём. — Нет, я всё равно посмотрю, — говорю я и подплываю вперёд, отодвигая висящий пакет, чтобы заглянуть за него. Моя ладонь всё ещё лежит на боку первого обнажённого, ледяного тела, когда в свете фонаря проявляется следующее. Такое же, завёрнутое в поликарбонат и неподвижное. Идентичное первому. Идентичное мне. — Что здесь происходит? — запинаюсь я. — Не знаю, — тихо отвечает Кадьяк, — Пойдём, я выведу тебя отсюда. — Это… я, — говорю я глупо, отталкивая второе тело в сторону. За ним висит ещё одно, упакованное в такой же поликарбонат, словно ждёт, когда его заберут из химчистки. Только это ещё один набор органов и мяса. Ещё одно человеческое тело. Пробираясь дальше, я задеваю висящие тела, и они начинают раскачиваться. Одно почти сбивает меня с ног, другое окончательно отправляет в полёт, и я ударяюсь о цилиндр двигателя, прикусываю губу, и в невесомости вокруг меня всплывают бусины крови. — Их двенадцать, — говорит Кадьяк. — Почему? — удаётся выдавить мне. — Скорее всего, они находятся именно здесь, потому что масса двигателя защищает их от радиации. И чтобы мы их не нашли. Но зачем на корабле вообще твои копии, я не знаю, — отвечает Кадьяк. Он проводит ладонями по моим рукам, разогревая, — Ты замёрз. И мы облучаемся. Пойдём, Амброз. — Я… это… — Сейчас, — твёрдо говорит он, хватая меня за руку и отталкиваясь от двигателя, увлекает нас назад. Я даже не оборачиваюсь и просто позволяю себе плыть за ним, — Дальше будет холодный металл, — мягко предупреждает он, — не обморозь кожу… вот так, правильно, сюда. Теперь ты первый. По его настоянию я переворачиваюсь на живот, чтобы протиснуться в последнюю часть прохода, выпадаю в зону гравитации, едва успев сгруппироваться, и приземляюсь на пол в неловкой позе, которая не оставляет мне иного выбора, кроме как перекатиться к стене. Я пытаюсь подняться, но не могу. Я не хочу больше ничего видеть, поэтому прижимаю ладони к глазам так сильно, что перед взором плывёт фиолетовое пятно. Меня скопировали. Каково назначение этих копий? Меня охватывает тепло. Тепло рядом со мной, свернувшимся, как наутилус. На тысячи миль вокруг есть только одно тёплое существо, и сейчас он обнимает меня, обвившись вокруг моего тела. Я должен почувствовать от этого облегчение, но чувствую лишь пустоту, пустоту, пустоту. Что я такое? -* Задач осталось: 80 *- Дальше всё происходит на уровне ощущений, без участия разума: Кадьяк куда-то меня ведёт, и я покорно иду, но мой ум не способен ничего обработать, спланировать и понять. Мой мир раскололся. Запах Кадьяка, стрекотание Ровера, холодный флуоресцентный свет корабельных ламп, невесомость и снова гравитация, когда Кадьяк затаскивает меня в свои каюты. Он вкладывает чашку в мои пальцы. Я не пью. Я смотрю на поверхность воды. Слушаю воздух. Кадьяк говорит, чтобы я пил. Я гляжу на него. Я хочу спросить, зачем, но не хочу заставлять его иметь дело с тем, с чем в принципе нельзя справиться. Какие шансы, что Минерва жива, если само моё существование совсем не такое, каким я его себе представлял? «Я просто оставлю это здесь», — говорю я, или, может быть, только думаю, и ставлю чашку на пол. Я ложусь на бок. На тот бок, что уже не только мой. Где-то есть ещё двенадцать таких же, как я, висящих в поликарбонате, готовых к использованию. Или уже использованных? Какого хрена? — Кадьяк, — шепчу я, — что ты понимаешь? Что понимаю я? Ответа нет. Кадьяк склоняется надо мной, но молчит. Может, я и не произнёс ни слова вслух. Я пытаюсь ещё раз. — Думаю, ты клон, — ровно говорит Кадьяк. — Подожди, — отвечаю я, сдерживая тошноту и начиная считать и дышать по технике, которой меня учили на тренировках. А были ли вообще эти тренировки? — Ты имеешь в виду, что я клон прямо сейчас? Кадьяк присаживается рядом, я чувствую прикосновение его обнажённой лодыжки и горячее дыхание на затылке: — Послушай. Потерянная память, пропавшие скафандры, копии тебя, которые мы нашли в хранилище. Не такое уж великое предположение. — Ладно, пусть это были копии, готовые к использованию. Но я не клон. Я — это я. Он не отвечает, да ему и не нужно. Я сам слышу абсурдность своих слов. Клон не считал бы себя кем-то иным, кроме себя самого, единственным человеком с внутренним «я», более реальным, чем все остальные. Я выдыхаю: — Кадьяк, — наконец говорю я, — принеси мне мою скрипку. — Конечно, — отвечает он. Вскоре дерево оказывается у меня в руках. Я не играю. Я просто держу её.