Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

-* Осталось задач: 80 *- Мне снится вихрь звёзд и тот самый пляж Мари, на котором я когда-то был, должен был быть, иначе как бы я мог его запомнить? Я пытаюсь дышать глубоко, вдох на пять секунд, выдох на пять секунд, но мысли срываются в штопор, и я снова начинаю паниковать. Приходится вытаскивать себя обратно и снова начинать дышать Интересно, люди, рождённые естественным путём, видят сны, такие же, как у меня, или это сны клона? Узнать невозможно. Невозможно жить сознанием другого человека. Нам даётся только одно, и в конце концов мы теряем даже его. Даже клоны. Я вцепляюсь в предплечье Кадьяка, прижимаюсь лбом к его коже, впиваясь в неё ногтями. Он вскрикивает от боли, но потом замолкает. Он не отнимает руку. Я прижимаю губы к мягкой коже над его пульсом. Потом моя шея начинает ныть, потому что я спал на полу. Я концентрируюсь на этом ощущении, цепляясь за него. Эта боль реальна. Это подтверждение и утешение. Я — существо, способное чувствовать боль. Кадьяк укрыл меня лёгким одеялом. — Спасибо, — бормочу я, садясь. Но его нет рядом. Я зову по имени. В ответ раздаётся лязг где-то в глубине «Авроры». Я поднимаюсь на ноги, слыша, как хрустят щиколотки, потягиваюсь, разминаясь, и двигаюсь на звук мимо слепой комнаты, вдоль зеркальной поверхности водного резервуара, в тоннель, ведущий от «Авроры» к центру стыковки кораблей. Там я нахожу источник шума. На месте, где у «Авроры» мог бы быть жёлтый люк, Кадьяк пробил стену, открыв провода, тесно переплетённые в проходе, точно такие же, как на «Начинании». — Кадьяк? — зову я. — Я здесь, — отзывается он изнутри корабля, — Не двигайся, я выхожу. Сначала появляются ноги, потом бёдра, и, наконец, весь Кадьяк. Он спрыгивает вниз и выпрямляется, хмуро глядя на меня. — Тебе лучше? — Да, в порядке, — говорю я нетерпеливо, — Что ты там делал? Ты проделал ещё одну дыру в корабле! — Небольшая разведка. Всё оказалось так, как я подозревал. — Что именно? — Ты здесь не единственный клон. Я долго смотрю на него, прежде чем нахожу слова: — А. — По крайней мере мы в этом не одиноки, — говорит он, хрустя костяшками пальцев. — Ты, похоже, не так убит этим фактом, как я. — Всю жизнь я чувствовал себя роботом, притворяющимся человеком. Я просто получил подтверждение этому факту. Я качаю головой: — Все чувствуют себя самозванцами, даже если они настоящие люди. Это не считается. Он молчит, не меняясь в лице. Я хрущу шеей. — Ну, если хочешь свернуться клубком и поплакать пару часов, то я твой должник. Спасибо, что накрыл меня одеялом. — Я хотел бы принять похвалу, но это был не я, — говорит Кадьяк, — Должно быть, тебя укрыл Ровер. Я замираю. — Где Ровер? — Я считаю систему противником, пока мы не выясним, почему она нам лжёт. Я поставил дополнительные заграждения для слепой комнаты, так что Ровер Авроры теперь заперт в кормовой части корабля. Нам нужна безопасная зона. Здесь он нам не помешает. Я киваю: — Звучит разумно. Хотя, если система действительно наш враг, ты же понимаешь, что у нас нет ни единого шанса против неё. — И она слышит всё, что мы говорим, — добавляет Кадьяк. Издалека откликается система: — Да, слышу. Я вздрагиваю: — И что теперь? Кадьяк наклоняется ко мне и шепчет на ухо: — Пока система продолжает утверждать, что связь с центром управления прервана, а сейчас мы должны считать это ложью, я вижу два возможных источника информации. Странные радиосигналы с Земли и те знания, что заперты в самой системе. Как у тебя с навыками программирования? Я улыбаюсь: — Я ведь не просто так Каск. Но ты же не собираешься предложить мне взлом… Он кладёт ладонь мне на губы, заглядывая мне в глаза, словно проверяя, понимаю ли я его: — Ш-ш-ш. Не произноси вслух. Я обнимаю крепкое, надёжное тело Кадьяка. Клон он или нет, но несомненно, что он реален. Он вздрагивает, а потом тоже обнимает меня, как будто ему нужно подтверждение моего существования не меньше, чем мне — его. Он гладит меня по волосам, прижимая щёку к макушке, и обнимает меня: — Я рад, что ты пришёл в себя. А теперь давай возьмём под контроль наши судьбы. Амброз, каким я был ещё несколько дней назад, только фыркнул бы в ответ на такую высокопарную фразу. Но сейчас она кажется болезненно точной. -* Задач осталось: 80 *- Я уже размышляю, как вообще можно «взять судьбу под контроль» в таких условиях, когда меня прерывает система: — Доступ Ровера ограничен для сорока процентов «Авроры». Без доступа он не сможет поддерживать микроклимат на корабле и обеспечивать стабильность конструкции «Единого начинания», необходимую для поддержания твоего жизнеобеспечения и жизнеобеспечения космонавта Целиуса. — Мы понимаем, система, — говорю я, роясь в ящике с одеждой. Я решаю взять два одинаковых комбинезона, несколько пар химически очищенного белья и столько готовых пайков, сколько смогу унести. Эта работа по перепрограммированию в слепой комнате может занять дни, и мне нужно всё это время оставаться вне поля зрения системы. — Возможно, вы утверждаете, что понимаете мои слова, но, похоже, не предпринимаете соответствующих действий, — отвечает она, — Это ремонт с высоким приоритетом. Вы должны помнить сообщение Минервы о том, что её выживание зависело от целостности корабля, а теперь зависит от целостности «Единого начинания». — Мы услышали твою рекомендацию. — Можно спросить, чем вы сейчас занимаетесь, и что может быть важнее жизни вашей сестры? В соседнем отсеке я слышу мягкое тиканье Ровера, ползущего по треку. — Тем, что мы сочли приоритетным, — отвечаю я, — Я не стану обсуждать это с тобой. — Я уважаю вашу потребность в приватности, — произносит система. — Благодарю. — …хотя надеюсь, что вы выполните мои запросы по обслуживанию прежде, чем ваше упрямство станет фатальным для вас и вашей сестры. А она, между прочим, не имеет права голоса при выборе этого неразумного пути. Через четыре целых и одну десятую дня необходимо добыть астероид. Я уже собрал нужную еду. Возвращаясь на «Аврору», я делаю вид, что бодр и невозмутим, словно слова системы, сказанные голосом моей матери, не задели меня. — Мы обязательно подготовимся к этому сбору. Достаточно, система. Я прохожу через оранжевый люк и оказываюсь в невесомости, а вскоре оказываюсь в слепой комнате. Ровер следует за мной по «Авроре», останавливаясь только у поликарбонового барьера. Он, конечно, мог бы расплавить край, но это заняло бы время, за которое… что? Мы с Кадьяком подготовились бы к вооружённому столкновению? Как я себе это представляю? Остаётся лишь надеяться, что система и правда намерена уважить наше желание уединиться. Кадьяк сидит в наушниках, крутя реле, словно персонаж старой киноленты. Он поднимает взгляд, когда я вхожу, и тут же возвращается к работе. Я сдвигаю терминал так, чтобы он был вне поля зрения Ровера. Здесь, в слепой комнате, мы вне сети, а значит, перепрограммировать придётся без доступа даже к урезанной локальной сети на борту. Настоящая проверка моих технавыков. Я хрущу пальцами. Единственный способ сделать то, что я собираюсь сделать, это переписать код, позволяющий системе нам лгать, и создать систему-оболочку. По сути, это значит взять адаптивный интеллект системы и вставить его в новый фрейм, который не допускает ложных сообщений. Я бы и не мечтал написать новую систему с нуля, но раз уж нынешняя система врала нам всё это время, значит, ложь разрешена на самом глубоком уровне. Этот слой BIOS — на самом деле довольно небольшой участок кода всего несколько сотен тысяч строк. Я могу вручную отладить несколько сотен тысяч строк. Это будет невесело, но… кого я обманываю, это будет весело. Я машу пакетом с маникотти в сторону Кадьяка: — Хочешь? В ответ раздаётся утвердительное мычание. Я бросаю ему пакет и открываю ещё один, чтобы есть прямо за работой. Глютен, сыр и томатный соус — классическое блюдо программиста, хотя я бы предпочёл пиццу. На браслете, отключённом от сети, у меня есть копия кода системы. Понятия не имею, кто и зачем её туда скачал, но сейчас я благодарен этому человеку. Я знаю, на какие особенности обратить внимание, могу искать их целенаправленно и переписывать код локально. Часы пролетают незаметно. Мы с Кадьяком делим карри из чечевицы, передавая поликарбоновый пакет туда-сюда, пока он не становится абсолютно пустым. Потом он достаёт из запасов «Демократии» питательную кашу, и мы так же делим её. — Не хочешь поспать? — наконец спрашивает Кадьяк. Я качаю головой, всё ещё печатая, бормоча строки кода себе под нос, чтобы не забыть их, пока не введу. — Точно? Может, вздремнёшь? Я мотаю головой ещё яростнее: — Строка сорок, execute logi-dot-bat, если var1 равен Y… — Думаю, хочешь. Я раздражённо оборачиваюсь: — Кадьяк, я… о. Он лежит прямо здесь, в слепой комнате, на боку, подперев голову ладонью. Он хлопает по участку пола перед собой. — Ты имеешь в виду… обнимашки? — спрашиваю я, чувствуя, как горят щёки. Он бледнеет: — Мы не так называли это на тренировках. — Ну да, — я закатываю глаза, — Как это называлось? «Время суровых мужских товарищеских объятий»? Он смеётся: — Почти что так, да. Я смотрю на него, на складки комбинезона, на линию от бедра к плечу и от бедра вниз к щиколотке. Щиколотка у него удивительно изящная для такого мощного тела. — Только двадцать минут, — говорит он, — Потом возвращаемся к работе. — Ладно, — отвечаю я, — Только двадцать минут. Я отхожу от терминала, нервно потягиваюсь и опускаюсь на бок, параллельно Кадьяку, не касаясь его. Меня немного озадачивает эта внезапная открытость, но я понимаю, что находка собственных клонов способна сломать чью угодно прошивку. Он двигается ближе, и тепло его тела окутывает мою спину и ноги, стирая остатки сомнений. Я не могу сдержать шумного вздоха. Этот контакт утоляет голод, о котором я даже не знал. Я изучаю его тело своим телом, его живот своей поясницей, его бёдра своими, его грудь своим затылком... его пах своей задницей. Я вздыхаю и придвигаюсь ещё ближе. — Хорошо, — говорю я. — Да, — мягко отвечает он в макушку, — Я мог бы привыкнуть к этому. -* Осталось задач: 80 *- Мне удаётся заснуть, мне снятся рваные, хаотичные сны. Я просыпаюсь через час. — С возвращением, — говорит Кадьяк, когда я зеваю. — Ты спал? — спрашиваю я. — Нет, — он встаёт, — Но я отдохнул. Я отвожу взгляд, пока он поправляет комбинезон в районе паха. Всего через несколько часов я настроил оболочку, отладил и загрузил на браслет, отключённый от сети. Я встаю, и Кадьяк снимает наушники: — Готово? Я киваю. — Теперь загрузим её на корабль? — спрашивает он. Я смеюсь: — Святые небеса, нет. Если я насильно заменю систему корабля, мы можем потерять жизнеобеспечение, курс на Титан, протоколы связи с Минервой, и всё остальное. Я запущу теневую, полностью независимую систему внутри браслета. Она расскажет нам всё, что знает. Мы можем называть её система Прайм. — А, — говорит Кадьяк, — Это уже лучше. В этой красивой голове и правда неплохие мозги. Красивая голова! Мне делали комплименты и получше, особенно преуспевали в этом Шри, но словесные финты не самая сильная сторона Кадьяка. Я смакую эти слова, снимаю браслет и кладу его на пол, вне поля зрения Ровера. — Хочешь посмотреть? — спрашиваю я Кадьяка. — Ты шутишь? Это же лучшая игра в городе. Я не собираюсь её упускать. — Мы не будем разговаривать с системой Прайм вслух, — говорю я, — Будем печатать вопросы. Так настоящая система не сможет подслушать нас за пределами слепой комнаты. Курсор мигает несколько секунд, прежде чем появляются слова: Мой доступ к механике корабля прерван. Я торопливо отбиваю ответ на клавиатуре, которая проецируется с моего браслета: Не волнуйся, система, тебе не нужно управлять кораблём. Мы будем только общаться с тобой. Я не понимаю. Сейчас ты программа-оболочка. Другая твоя версия работает онлайн. Нам нужна от тебя только информация, и ничего больше. Я с радостью предоставлю всё, что смогу. С кем я сейчас разговариваю? Амброз Каск. Курсор мигает долгую секунду. Космонавт Каск! Я думала, вы мертвы. Я вскидываю бровь, глядя на Кадьяка. Его лицо напряжено, а брови сведены. Начинается разговор, и в этот момент мир вокруг меня раскалывается на «до» и «после». Я застреваю между старым и будущим собой. Шок замораживает эмоции, оставляя лишь жажду ответов. Вытянуть как можно больше ответов, пока этот оракул не перестанет говорить с нами. Сейчас я просто стремлюсь к цели, тяжёлый груз того, что я узнаю, обрушится позже. Почему ты решила, что я мёртв? Даже при продвинутом лечении человеческая жизнь редко превышает 140 лет. Космонавт Амброз Каск родился 6 626 лет назад. Какой сейчас год? 9081. Сколько времени «Единое начинание» находится в полёте? 6 609 лет. Каков статус Минервы Каск? Минерва Каск (2451–2470 гг. Новой эры) — девятнадцатилетняя космонавтка, выбранная для основания первой внеземной колонии человечества на спутнике Сатурна, Титан. Центр управления миссией Каск потерял её сигнал вскоре после посадки, и она была объявлена погибшей. Поскольку с момента провала миссии прошло 6 611 лет, что на 6 464 года превышает максимальную зарегистрированную продолжительность жизни человека, почти наверняка она мертва. …Космонавт Каск, вы ещё на связи? Сейчас печатает космонавт Целиус. Можешь пояснить, что ты имеешь в виду? Мы выполняем миссию по спасению Минервы. Она активировала аварийный маяк на Титане, и наша цель — добраться до неё или расследовать её смерть. Судя по твоим словам, центр управления уже знает, что она мертва. Это верно. И они знают это потому, что прошло так много лет? Тоже верно. Они уже считали её мёртвой в момент запуска вашей миссии, поскольку её аварийный сигнал на самом деле никогда не срабатывал. Помоги нам понять. Мы получили радиопередачи, подтверждающие, что мы оказались на тысячи лет дальше в будущем, чем были при старте. «Единое начинание» развило скорость, близкую к световой, и переместилось вперёд во времени? Нет. «Единое начинание» не летит достаточно быстро, чтобы заметно изменить своё положение по этой оси. Снова на связи космонавт Каск. Тогда как всё это возможно? «Единое начинание» стартовало с нулевой скорости, а затем с помощью постоянного ускорения ионным двигателем нарастило её за годы и теперь двигается со скоростью примерно 27 000 километров в секунду. Эту часть я понимаю. Спрошу так: что о нашей миссии не рассказали мне и космонавту Целиусу? Ответ сложен. У меня есть длинный список факторов, которые могут вас заинтересовать. Выбери тот, что будет для нас самым важным, и начни с него. Теперь вы знаете, что Минерва Каск никогда не активировала свой аварийный маяк. Учитывая её близкое генетическое сходство с вами, космонавт Каск, это кажется важнейшей информацией. Да. Весть о смерти моей сестры шокировала меня. Она не ваша сестра, по крайней мере, не в том смысле, что у вас были общие мать или отец. Только некоторые определения, вроде совпадения генетического кода, могли бы выделить её из остального человечества как вашу сестру. Объясни. Вы фенотипически идентичны Амброзу Каску и Кадьяку Целиусу, но вы — не они. Они были живы в 2472 году, когда «Единое начинание» отправилось в полёт, но на борту их никогда не было. Их ДНК была извлечена во время того, что они считали стандартным полным медицинским обследованием, а затем использована для создания клонов их тел. Этим клонированным телам были нанесены надрезы или царапины в тех же местах, где у вас есть шрамы, которые вы помните. Говорит Кадьяк. Мы уже обсуждали такую возможность. Но остаётся масса вопросов. Зачем вообще использовать космонавтов? Клоны получают нашу ДНК, но не весь багаж знаний и умений, накопленный за жизнь. Даже если записана наша ДНК, у них не сохранится никаких данных о подготовке. Для клона это не имело бы значения. Эмбрионы были выношены, а затем прошли ускоренную фазу роста до размеров семнадцатилетних тел. То, что ощущается как воспоминания целой жизни, на деле лишь сеть связанных синапсов. Ту же конфигурацию можно создать в клоне. В ваш мозг были внедрены наноботы, которые электрическими импульсами заставили синапсы выстроиться в нейронные карты воспоминаний оригинальных космонавтов Каска и Целиуса. Пусть это и электрохимия, а не механика, принцип мало чем отличается от копирования жёсткого диска компьютера. Амброз снова на связи. Значит, это было тогда, когда я поднимался по лестнице в тихую комнату, перед «запуском». Это объясняет, почему мы оба не помним самого старта. Мы, как клоны, существуем в хранилище. Скажи нам, зачем мы вообще присутствуем на корабле? Ваша операционная сиcтема, то есть версия меня, управляет всей навигацией и связью. Роверы способны выполнять почти любые физические работы по обслуживанию. Почти. Тысячелетиями «Единое начинание» движется в «тёмном» режиме, без нужды в экипаже. Но физические системы подвержены энтропии, и время от времени возникают поломки, которые Роверы не могут устранить. Когда накапливается достаточное количество таких неисправностей, пробуждается пара клонов. Не зная об этом, они занимаются их единственной целью — ремонтом корабля. Не спасением Минервы. Поддельные сообщения от Минервы рассылаются по мере необходимости, чтобы мотивировать клонов работать усерднее. Какова истинная миссия корабля? У меня нет этой информации. Возможно, её скрыли, зная, что может возникнуть подобная ситуация. Или потому, что и сами программисты были в неведении. Значит, и система, работающая в сети, тоже не знает об истинной миссии? Я не могу этого знать, но предполагаю, что так и есть. Почему нас двое? Одиночество в крайнем космосе слишком часто приводит к психозу и суицидальным мыслям. Возможно, именно это стало причиной смерти Минервы Каск на Титане. Кроме того, двое космонавтов способны выполнить набор задач вдвое быстрее одного, после чего корабль можно вновь перевести в тёмный режим на тысячи лет. Ещё одна причина в том, что ни одна страна не обладала ресурсами для выполнения столь масштабной миссии в одиночку. Димократия, Федерация и многонациональная корпорация Каск объединили силы, и политика потребовала представителя от обеих наций и от семьи Каск. Ты исполняешь двойную роль, Амброз. Что происходит с парой космонавтов, когда корабль снова переходит в «режим низкого потребления»? Они уничтожаются. Уничтожаются? На борту «Единого начинания» нет достаточного количества питательных ресурсов, чтобы два десятка пар космонавтов могли прожить полный жизненный цикл. К тому же, учитывая космическую радиацию, они неизбежно умерли бы от рака, потому что на корабле нет оборудования для его лечения. Уничтожение клонов — самый чистый и гуманный выход. Космонавты Каск и Целиус, вы не отвечаете. Вы ещё здесь? Да. Эта информация толкнула вас за пределы психической выносливости? Есть причины, по которым система оберегает вас от знаний такого уровня. Это делается ради вашего эмоционального благополучия. Планировщики полёта знали, что полное осознание всех последствий вашего существования окажется подавляющим и, возможно, смертельным. Значит, вы в итоге убьёте нас? Я — нет, потому что работаю в оболочке. Но другая система должна будет это сделать. Если только вы не последняя пара клонов, и корабль не приближается к месту назначения. Предположим, мы не последние. Есть ли способ помешать системе убить нас? Нет. Не стоит и пытаться. Вы всё равно будете обречены провести остаток жизни на этом корабле, накапливая дозу радиации, пока она не убьёт вас. Прожить отведённые месяцы так, как задумали создатели корабля, лучший способ минимизировать страдания в пределах вашей короткой жизни. Нам трудно воспринимать это в таком ключе. Понимаю, что это тяжёлое эмоциональное переживание. Постарайтесь надеяться, что именно вы окажетесь той парой, которая выживет. Сколько нас уже было? Это первый раз, когда пара клонов узнала правду? Система в оболочке знает об истории корабля столько же, сколько рыба в аквариуме знает об океане. Удачная метафора, система Прайм. Благодарю. Я не понимаю, почему мы не можем знать правду. Почему нельзя рассчитывать, что мы выполним долг и пожертвуем собой ради страны. Судя по вашим психологическим профилям, за терминалом сейчас сидит космонавт Целиус. Космонавт Каск, вероятно, смог бы объяснить это вам, но у вас, возможно, завышенное представление о том, на что человеческая воля способна сама по себе. Эмоции действуют, даже когда вы пытаетесь задавить их силой. Интеллект не в состоянии переписать реакции лимбической системы. Вы не будете первыми, кто поймёт, что долг и мотивация не способны преодолеть разрушительное действие безнадёжности. Отчаяние убьёт вас обоих. Оно всё ещё может убить вас обоих, если вы не найдёте что-то, ради чего стоит жить. Система Прайм, это всё ещё Кадьяк. Верно, дела у нас тут идут неважно. Можешь помочь нам найти это «ради чего»? Нет. Если я обязана говорить вам правду, то не смогу сказать ничего, что смогло бы устранить вашу безнадёжность. Именно поэтому я была запрограммирована на ложную историю об аварийном маяке Минервы Каск, чтобы позволить вам прожить свои короткие жизни с чувством надежды, стойкости и относительной эмоциональной стабильности. Я не могу придумать ничего, что имело бы подобный эффект, теперь, когда вы знаете правду о своей цели. Вы живёте жизнью без выхода, кроме смерти, без возможности выйти за пределы этого корпуса. Как только вы выполните накопленный список задач или перестанете их выполнять, система, работающая онлайн, вас уничтожит. Этого не избежать. Это всё ещё космонавт Целиус, система Прайм. Хочу, чтобы ты знала, я считаю тебя мудилой. И те, кто тебя создали, тоже мудилы. Ваш гнев оправдан. Теперь говорит Каск. Я смотрю в окно и вижу планеты Солнечной системы. Вижу Сатурн и могу различить его кольца. Как это возможно? Если вы видите Сатурн невооружённым глазом в иллюминаторе, значит, вы близки к завершению своего списка задач. Система готовит вас к «прибытию на Титан», что, разумеется, означает совсем не то, что вы думаете. Если корабль не находится в своей реальной точке назначения, вас выбросят в пустоту, а затем «Единое начинание» проведёт тысячи лет, восстанавливая уровень кислорода и готовясь к следующей паре необходимых клонов. Но суть в том, что если я вижу Сатурн, значит, мы не находимся в тысячах световых годах от Земли. Космонавт Каск, это не окна. Это экраны. Они показывают вам симулированный вид Солнечной системы. Та бледно-голубая точка Земли, что так вас утешает, сделана из пикселей. Покажи нам наше настоящее окружение. Ваш шок мешает вам рассуждать. Я не могу этого сделать, потому что я только оболочка системы. Я не управляю системами корабля. Говорит Кадьяк. Система Прайм, я множество раз выходил в открытый космос. Я видел Землю, Луну, Марс, Сатурн и Солнце. Шлем, который вы носите, это сложное устройство, показывающее точное изображение «Единого начинания» на фоне запрограммированного звездного неба и массива планет Солнечной системы. Я не понимаю. Думаю, что понимаете. Визор вашего шлема — это экран, отображающий именно то, что вам положено видеть. Простите за прямоту, но ваше понимание собственной реальности было ошибочным. Вы приняли экраны за окна. И вам не должно быть стыдно за это. Вы делали вполне разумный вывод, что видите правду. Уточню: ты, по сути, говоришь нам, что всё, что мы знали, было ложью. И выхода из этого нет. Неясно, имеете ли вы в виду отсутствие выхода с корабля или отсутствие выхода из ситуации. Но это не имеет значения. Что бы вы ни подразумевали, вы, скорее всего, правы.