Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

-* Осталось задач: 80 *- На уроках всемирной истории мы проходили термин «схизмогенез», и в последнее время он всё чаще крутится у меня в голове. Он проявляется особенно ярко в простых системах. Например, когда на Земле остаются лишь два государства. Или когда два космонавта оказываются заперты на одном корабле. Суть в том, что если две стороны находятся в постоянном взаимодействии и их реакции взаимодополняют друг друга, то эти реакции усиливаются до тех пор, пока не разорвут систему. Если Димократия создаёт ядерное оружие в ответ на каждое оружие Федерации, а Федерация делает то же самое, это приводит к гонке до той поры, пока на планете не появится достаточно боеголовок, чтобы уничтожить её несколько раз. Живой пример — холодная война, из которой вырос этот разделённый корабль. И это стало концом цивилизации? Для людей всё работает точно так же. Если Человек А становится всё более покорным под давлением Человека Б, а Человек Б, в ответ на это, усиливает агрессию, то покорность А возрастает ещё больше и снова провоцирует рост агрессии Б. Цикл продолжается до тех пор, пока уровень жестокости не становится фатальным. Обычно до этого не доходит, потому что никто не существует в вакууме. Человек С вмешивается в отношения А и Б. Холодные войны чаще всего прерываются внешним кризисом или вмешательством третьей силы. На этом корабле нет третьего космонавта, особенно теперь когда мы игнорируем сообщения враждебного ИИ. Мы буквально находимся в вакууме. Я думаю обо всём этом сейчас, потому что стою перед запечатанным оранжевым люком, ведущим на половину корабля Кадьяка, и слышу глухой далёкий стук. Чтобы его было слышно сквозь ровный гул систем корабля, Кадьяк должен бить очень сильно. Я ненадолго вышел за припасами на свою часть корабля, а вернувшись, обнаружил это. — Я не могу видеть сектор «Авроры», где сейчас находится космонавт Целиус, — говорит система, — Но судя по вибрациям, которые я улавливаю, можно сделать вывод, что он наносит значительный ущерб кораблю. — Да, я знаю, — шепчу я. — Я могу отозвать у Кадьяка доступ к открытию оранжевого люка с его стороны, — раздаётся голос моей матери, — Тогда, если он нарушит герметичность корпуса, ты не погибнешь вместе с ним. Я могла бы пожертвовать «Авророй», если это обеспечит сохранность миссии и прибытие на Титан для спасения Минервы. Я часто моргаю. Неужели Кадьяк и правда пытается уничтожить корабль? Часть меня удивлена тем, что я переживаю об этом. В первые дни после новостей, возможно, я и не волновался, но сейчас, на третий день… странно, но я переживаю. Это чувство всё время тлело во мне, как маленький огонёк внутри: я хочу жить. Мы с Кадьяком разошлись по своим половинам после шквала плохих новостей и с тех пор не общались. Я радовался, что могу поваляться в одиночестве, но теперь начал скучать. И ещё, только связь с ним может остановить его от того, чтобы убить нас обоих. — Я не даю такого разрешения, — говорю я, — Пусть Кадьяк сможет открыть люк, если захочет. Стук переходит в ритм. Я представляю, будто у меня в руках скрипка, и веду смычком в такт его ударам. Кажется, я начинаю сходить с ума. — Система, связь с «Авророй» открыта? — спрашиваю я. — Да. — Значит, я могу попробовать отсюда поговорить с Кадьяком? — Да. Он не полностью изолировался от меня, это хорошо. — Кадьяк, я ещё не сумел всё это осмыслить в большей степени, чем ты. Давай попробуем разобраться вместе. Стук продолжается, не прерываясь. — Я знаю, твой долг перед Димократией важнее всего для тебя. Но то, что ты сейчас делаешь, полностью этому противоречит. Стук не прекращается, и возможно, даже усиливается. — Ты нужен мне, Кадьяк! — выкрикиваю я. Стук замирает. — Я не справлюсь в одиночку, — продолжаю я. Я пользуюсь классическими приёмами переговоров в кризисных ситуациях, стараясь зацепить его эмоционально, но чем дольше говорю, тем яснее понимаю, что это правда. Голос предательски дрожит, — Пожалуйста. Мы не справимся в одиночку. Хотя бы раздели это со мной. Я вздрагиваю, когда вдруг слышу его голос. — И что это даст? — Ты издеваешься? — вырывается у меня, — Во всей вселенной есть буквально одно существо, похожее на тебя, и именно с ним ты застрял на космическом корабле. Ты вообще понимаешь, какое это, блядь, везение? Долгая пауза. Потом смех. Глухой, какой-то грустный и забродивший смех. Я резко поднимаюсь, когда оранжевый люк открывается. Кадьяк впускает меня. — Это хорошо, космонавт Каск, — произносит система. Голос матери продолжает что-то говорить, но я уже не слушаю. Я мечусь по отсеку, сгребая упаковки его любимых пайков и быстро пролетаю сквозь открытый шлюз. Я уже достаточно наловчился в невесомости, чтобы управляться в ней даже с полными руками, сделав акробатический переворот вниз головой и приземлившись на ноги в его отсеке, где есть гравитация. Его нет ни в жилой зоне, ни в «слепой» комнате. — Кадьяк? Корабль гудит. Отдалённо звучит болтовня системы. — Кадьяк? Вот он, стоит возле своего шлюза, его высокая фигура сейчас кажется сгорбленной. В руках у него зазубренный осколок поликарбоната, края которого так остры, что он изрезал ладони, а суставы пальцев покраснели от выступившей крови. Секция стены, ведущая в скрытые внутренности корабля, изрублена и погнута, а поликарбонат поломан. Но, несмотря на его силу, он не смог нанести большого урона. Кулаки и обломки пластика мало что могут против корабельной обшивки. — Эй, — говорю я, — Отдай это мне. Он смотрит на осколок в своих руках, будто удивляясь, а потом протягивает его. Я принимаю окровавленный кусок, кладу его на разбитый стол и раскрываю объятия, давая понять, что он может подойти. Его плечи опускаются ещё ниже, но не делает шаг мне на встречу. — Иди сюда, — говорю я. Два быстрых шага, и Кадьяк уже в моих объятиях. Меня ошеломляет тяжесть его тела. Я опираюсь на сломанный стол, не обращая внимания на боль от впившихся обломков, потому что тёплый вес Кадьяка обнимает меня, его подбородок давит на макушку головы, моё лицо вжимается в его грудь, и я ощущаю мягкость его кожи, пульсирующую кровь и запах волос и плоти. Он почти беззвучно плачет, только его тело содрогается, дыхание сбивается, а воздух становится влажным от слёз. Я держу его, пока он рыдает, мои собственные глаза остаются сухими, но тело дёргается в такт его плачу, словно я тоже рыдаю, только мои слёзы миновали глаза и сразу превратились в судороги. Мы вместе опускаемся на пол и ложимся на бок. Мне едва хватает воздуха, чтобы дышать рядом с ним. Его тело приподнимается, и я думаю, что он отодвигается, чтобы дать мне место. — Я так рад, что ты… — начинаю я. Его губы накрывают мои. На какой-то миг я слишком ошеломлён, чтобы ответить, но потом впиваюсь в него с той же силой, с какой он целует меня. Я отталкиваю его голову, позволяя своим поцелуями пройтись по линии шеи, по изгибам плеч, по впадинке, где из-под ворота рубашки видна кожа груди. Он ахает, а затем поворачивает мою голову так, чтобы посмотреть прямо в глаза, и янтарные переливы его радужки вспыхивают, пока его взгляд блуждает по моему телу. А затем меня исследуют его руки. Он расстёгивает мой комбинезон, чтобы прижать пальцы к животу, скользит по линии бедра, другой рукой поднимаясь к груди. Я снова плачу от внезапной радости прикосновения, от жажды, что наконец нашла выход. Я уже вне мыслей и вне рассудка. Всё, что у меня осталось — это чувства. Кадьяк садится, чтобы посмотреть на меня. — Прости… это нормально? Теперь мой смех перебивают сильные спазмы, в которых столько же боли, сколько счастья. — Я не знаю, Кадьяк, — выдыхаю я, — Разве сейчас не подходящее время? Он шлёпает ладонью по моим рёбрам, а потом тут же начинает мягко растирать это место, ладонь уходит мне под спину, большой палец давит в грудь. Его голос становится вкрадчивым, когда он возвращается к поцелуям у основания моей шеи. Я не знаю, сколько времени проходит. Мы трёмся друг о друга, скользим, комбинезоны ещё частично на нас, но расстёгнуты, чтобы можно было исследовать обнажённые полоски тела, целовать участки кожи: щиколотки, сгибы локтей, бёдра, ложбинки между ключицами. Мы играем с застёжками, которые могли бы полностью лишить нас одежды, но оба молча сдерживаемся. Ни один из нас не способен до конца осознать, что именно мы чувствуем в этой вспышке в состоянии шока. Завтра мы всё ещё будем здесь. Нам незачем торопиться. Это чувство так умиротворяет, ощущение взмокших волос и переплетённых тел является доказательством нашего общего существования. Я потираю подбородок, покрасневший и раздражённый от щетины Кадьяка. Он легко касается воспалённого места кончиками пальцев. — Прости. — Оно того точно стоило, — отвечаю я, целуя его снова, даже когда кожа на подбородке вспыхивает болью. — Это было неожиданно, — произносит Кадьяк, снова окидывая взглядом измятый, потный комбинезон и всё остальное. — Ну, — усмехаюсь я, — чем ещё может заняться пара обречённых клонов в посреди бесконечного космоса? -* Осталось задач: 80 *- С тех пор, как мы с Кадьяком соединились, система полностью умолкла. Мы разобрали остатки мебели на стороне «Авроры», разделив её на части, обработали швы и соединения лучшими инструментами, какие у нас были, то есть пользуясь лишь осколками поликарбоната. Работа изнурительная и почти бесполезная, но в ней тоже есть что-то успокаивающее. Плечом к плечу, сгорбившись над своим делом, мы словно оказались в охотничьем домике на фронтире. Главным остаётся вопрос выживания, и любая ошибка может нас убить, но мы ищем ответы вместе. Мы каким-то образом стали ближе, потому что знаем, что наши жизни всё равно подходят к концу. Забаррикадировав «слепую» комнату, мы встаём на пороге и смотрим наружу. Моя ладонь лежит у него на бедре, его рука обнимает меня за талию. Другой рукой я упираюсь в стену, будто это хоть как-то поможет, если система решит выбросить нас в вакуум. Шлюз «Авроры» находится за укреплённой частью комнаты, оранжевый люк закрыт, но системе достаточно прописать пару строк кода, чтобы открыть его и выпихнуть нас в космос. По пути мы бы врезались в несколько стен, но наши изуродованные тела всё равно оказались бы за бортом. Если нет, то мы просто замёрзнем внутри корабля. Или задохнёмся. Или и то, и другое. Но система пока не стремится нас уничтожить. Это вполне логично, потому что у корабля остаётся лишь ограниченное количество наших копий, и тратить их впустую она не может. Меня удивляет, что система не пытается урезонить нас, не ведёт переговоры, не угрожает. Она просто оставила нас в тишине. Может быть, все её прогнозы всё равно сводятся к тому, что мы подчинимся? — Что будем делать, если дверь откроется, и войдёт Ровер? — спрашиваю я. — Отступим в «слепую» комнату. Будем готовиться к бою, — отвечает Кадьяк. — Уверен, что Ровер может просто снести нашу баррикаду, если захочет, а потом ударит нас электрическим током. Кадьяк притягивает меня ближе к себе. — Я думал, из нас двоих ты оптимист. — Возможно, это был один из предыдущих меня. — Смешно, — мрачно замечает он. — Одно я знаю точно. Система держит нас в живых, потому что у нас есть список технических задач, а она не может тратить новых клонов впустую. Нужно беречь их. Сколько лет прошло с момента запуска корабля? — Не знаю. Время становится очень относительным. Те радиопередачи утверждали, что сейчас 8102 год, но они устарели к моменту получения, поэтому система Прайм сказала нам, что мы ещё дальше в будущем. — Да. Девять тысяч восемьдесят первый, — я растягиваю слова, — Думаю, можно предположить, что Федерация и Димократия уже давно не в состоянии холодной войны. — Можно предположить, что людей вообще больше нет. — Земля могла превратиться в одно сплошное водорослевое болото. Или в цивилизацию крыс. — Социально организованные крысы… Хм. Думаю на это потребуется около пяти миллионов лет. — Ладно, — вздыхаю я, прижимаясь к Кадьяку сильнее, — Значит, пока нет цивилизаций крыс. — Дельфины. Дельфины могли бы достичь этого быстрее. Или муравьи. Да, пожалуй, я выбираю муравьёв. Отвлечённый теплом Кадьяка, я только через несколько мгновений вспоминаю, о чём говорил раньше. — Ах да. Выходит, пока мы не закончим наш список задач, система будет держать нас в живых. — Но система Прайм сказала, что нас убьют, если мы перестанем работать. Всё упирается ещё и в ресурсы. На корабле ограниченные запасы еды. Системе нужно беречь их для будущих клонов. — Верно. В конце концов, если мы совсем перестанем выполнять задания, система сочтёт нас бесполезными и уничтожит. А потом начнёт заново с новыми, наивными космонавтами. — Тогда стоит тянуть время и выполнять задачи медленно. — Чтобы просто умереть чуть позже? — Ну да. Именно так всё и было устроено на Земле. Люди выполняли бесконечные задачи и старались держать смерть как можно дальше, — говорю я. Я запускаю систему Прайм и начинаю печатать: Можешь примерно определить, где мы сейчас находимся? В некотором смысле. Я бы определила вас в 187,63 световых годах от Земли. «Единое начинание» — это корабль с медленным разгоном. Чтобы остановиться, ему понадобится 5629 лет, и ещё 11 258 лет, чтобы вернуться на Землю. Таким образом, вы фактически находитесь втрое дальше, чем показывает физическое расстояние, если измерять его более удобной метрикой времени. Кадьяк перехватывает терминал. Есть ли поблизости какие-то другие планеты? Если принимать человеческие параметры «поблизости», то да, исходя из вашего предполагаемого положения на сфере. Есть кандидат — звезда класса G в 0,43 светового года отсюда, под углом 12,1 градуса от вашего нынешнего курса. Судя по колебаниям её света, зафиксированным с Земли и загруженным в систему, у неё на орбите есть четыре-шесть планет. Ни одна из них не рассматривалась как обитаемая, поэтому дальнейших исследований у меня нет. Сколько нам потребуется, чтобы долететь туда? Не зная точной скорости корабля в моём текущем состоянии работы из оболочки, но исходя из вашего вероятного положения, «Единое начинание» достигнет этой звезды примерно за четыре года. Кадьяк смотрит прямо мне в глаза. — Четыре года. Мы сможем выдержать? Я почти уверен, что нет. Нам не прожить четыре года на этом корабле. Я наклоняюсь к его уху и шепчу: — Система никогда не позволит нам изменить курс. — Тогда мы отключим её, — шепчет он в ответ. — Как? Кадьяк пишет системе Прайм: Есть ли способ подключить тебя к механике корабля, обойти действующую систему? Да. Для этого нужно войти в жёлтый люк «Начинания» и подсоединить меня к системе управления корабля. Операция сложная, но если загрузить меня в твой браслет, я смогу направлять тебя. Разумеется, я — более ранняя версия ОС. Все адаптации, которые ИИ прошёл за прошедшие годы, будут утеряны. Мы не можем предсказать, как отреагирует действующая система. — Мы ведь не знаем, будет ли планета, куда мы попадём, пригодной для обитания, — шепчу я. — Есть лишь крошечный процент, что на них вообще можно жить. Кадьяк отстраняется. — А какой у нас выбор? Ждать и выполнять задания одно за другим, надеясь, что система чудесным образом решит нас не убивать? Так жить нельзя. — Я не знаю… — тихо отвечаю я, — Но какая-то версия нас с тобой доберётся туда, куда направлен этот корабль. Если всё пойдёт, как задумано. И за это стоит побороться, верно? — Не могу поверить, что ты не в ярости, — говорит Кадьяк, — Тебя что, с детства учили только подчиняться? Моё лицо заливает жар. — Нет, конечно, — резко отвечаю я, — Меня учили быть лидером. А принятие тяжёлых условий — это тоже часть лидерства. И знаешь, довольно забавно слышать такое от сироты, из которого воспитывали механического солдата. — Механического солдата страны, которой, скорее всего, больше не существует, — отвечает Кадьяк, шаркая ботинком по полу, — Это всё равно лучше, чем заносчивый маленький принц. Я провожу руками по лицу. Странно, но его оскорбление делает меня менее злым. Быть Кадьяком не легче, чем быть Амброзом. — Всех, кого мы знали, больше нет вживых, — шепчу я, — Как справиться с этим чувством? — Более того, — говорит он, — К этому времени все, кого мы знали, это всего лишь сантиметр осадка глубоко под поверхностью Земли. — И ведь мы даже не знали их по-настоящему, правда? — спрашиваю я, — Их знали настоящие Амброз и Кадьяк. А у нас лишь их нейронные связи. Кадьяк смотрит на меня. — Мы всегда знали только друг друга. Мои товарищи-кадеты, твоя мать и сестра — всего лишь ложные воспоминания о давно умерших людях. — Осторожнее, а то мне снова придётся лечь, — говорю я. Кадьяк ухмыляется. — Не думаю, что это так уж плохо. В прошлый раз мне очень понравилось лежать. -* Осталось задач: 80 *- Мы не покидали «Аврору» уже несколько дней. Пока я программирую замену системы, Кадьяк находится у запертого оранжевого люка, используя портативный принтер, чтобы возвести вторую преграду. Это разумный шаг, но пока я слушаю однообразное жужжание принтера за спиной и вдыхаю запах горячего поликарбоната, меня не покидает отчаянная мысль, что мы роем окопы. Что мы готовимся к войне, в которой не могут победить мягкие человеческие тела. — Думаю, мы готовы, Кадьяк, — окликаю я его как-то утром. Он только что закончил делать широкий выступ из поликарбоната и теперь возится с треками Ровера, которые тянутся по стенам. Система Прайм готова к запуску настолько, насколько это возможно. Конечно, ИИ впечатляет своей способностью предсказывать исходы, особенно когда дело касается взаимодействия с другим искусственным разумом, но до сих пор всё это было лишь абстрактным мысленным экспериментом. Никто не может предугадать, что случится, когда система Прайм выйдет онлайн. Портативный принтер шипит и замирает. Мы с Кадьяком без слов собираемся у оранжевого люка. Я давно уже перерезал местную проводку, так что он открывается вручную. Это часть моего плана по демонтажу контроля системы над «Авророй», но доступ к центральной навигации всё равно потребует возвращения в город-призрак моих прежних кают. Мы вооружены всем, что смогли найти. У Кадьяка по гаечному ключу в каждой руке, у меня дефибриллятор, провод которой тянется к батарее, закреплённой у меня за спиной. Хорошо бы добраться до помещения с нашими стартовыми припасами, но серый люк так и остался неприступным. — Готов? — спрашиваю я. Кадьяк кивает. Мы встаём в боевые позиции, ключи и дефибриллятор наготове. Открывается оранжевый люк. Коридор пуст. Ни следа Ровера. — Система, ты здесь? — окликаю я. Молчание. С оружием наготове мы осторожно крадёмся по коридору, поднимаемся в невесомость и возвращаемся на «Начинание». Мы продвигаемся глубже, тяжело дыша, и останавливаемся каждые несколько шагов, прислушиваясь. Слышны звуки капель в системе переработки мочи, гул космоса, тысячи щелчков и тысячи жужжаний. Но никаких звуков Ровера. Я жестом показываю Кадьяку, что нужно продолжать. Ещё несколько шагов, и мы у жёлтого люка. Стена вокруг него заменена, блестит свежий поликарбонат. — Вверх и внутрь! — говорит Кадьяк, уже поставив ногу на порог. — Система, дай нам доступ в необитаемые зоны, — зову я. В ответ только гул корабля. — Я больше не собираюсь терять время, — бросает Кадьяк и бьёт ключом в стену вокруг портала. Одним ударом он разбивает его на осколки, а вторым сглаживает острые края. Он подтягивается и забирается внутрь корабля. Я вижу его трицепсы, талию, ноги, а потом он исчезает. «Ну что, Амброз, твоя очередь», — говорю я себе и прыгаю в невесомость, чтобы последовать за ним. Рука Кадьяка появляется из проёма, протянутая мне навстречу. Я тянусь к ней. Что-то за моим плечом привлекает внимание Кадьяка. — Чёрт! Быстрее… — выдыхает он. Я не успеваю среагировать, как уши наполняет грохот, а в глазах вспыхивают искры. Каждую мышцу в теле сводит судорогой, и звук становится обжигающе громким. Жужжание сменяется хлопком, и меня швыряет к дальней стене. Я снова в зоне гравитации и скатываюсь на пол. Между мной и люком стоит Ровер. Его вытянутые руки искрят. Полусферическое тело, похожее на половину баскетбольного мяча, мечется из стороны в сторону, а электрифицированная конечность угрожающе машет в мою сторону. Я выставляю вперёд дефибриллятор, и Ровер замирает. В проёме появляется лицо Кадьяка. — Crishet… — шепчет он. Ровер разворачивает второй манипулятор к Кадьяку. Противостояние завершено. Я включаю дефибриллятор. Рукоять нагревается и начинает гудеть. Кадьяк исчезает на секунду. Я жду, что он вернётся с ключом, но он протягивает из проёма своё запястье и другой рукой указывает туда, где должен быть браслет. Разумеется. Ему нужны данные с моего браслета, чтобы завершить захват операционной системы. Удерживая дефибриллятор перед собой, словно предупреждение для Ровера, я вхожу в меню, чтобы разблокировать браслет, и зажимаю его между подбородком и грудью, пока расстёгиваю застёжку. Через пару пробных движений я бросаю его Кадьяку. Ровер выстреливает рукой, пытаясь перехватить браслет, но тонкий обод дугой уходит вверх. Кадьяк протягивает руку… и ловит его. Это мой Кадьяк. — Дай мне минуту. Просто задержи Ровера, — говорит он и исчезает во тьме. Ну да, конечно. Просто задержи Ровера. Ровер замирает, следя за точкой входа Кадьяка и одновременно не спускает с меня глаз. Когда мы замираем, шок постепенно спадает, и на его место приходит боль от разряда: жгучее ощущение вдоль поясницы, ломота в сведённых судорогой мышцах. Мелкий робот-засранец. Я оседаю на сиденье, удерживая перед собой дефибриллятор, хотя в таком состоянии трудно поверить, что смогу им как-то толково воспользоваться. Бля, как же больно! Снова звучит голос системы: — Космонавт Каск, скажи мне, что собирается сделать космонавт Целиус. Теперь моя очередь хранить молчание. Ровер щёлкает приводами, приближаясь ко мне, размахивая искрящимися манипуляторами. — Он… — начинаю я, но обрываю себя. Какую ложь система могла бы принять за правду? Какую информацию я мог бы выдать, не подвергая ещё большей опасности ни себя, ни Кадьяка? — Амброз, ты меня слышишь? — спрашивает система, и Ровер подбирается ещё ближе. Я выставляю дефибриллятор вперёд. — Стой там, чёртов маленький тостер. Ровер замирает. Система обращается ко мне напрямую. Этой возможностью следовало бы воспользоваться, но перегоревший мозг не может решить, с чего начать. В голове десяток вопросов, но я не могу задать ни один из них. К тому же, я вдруг понимаю, что сейчас я не хочу получать ответы. Я хочу добыть их сам. Из глубин корабля доносится едва слышимый щелчок, но он меняет звучание «Единого начинания», словно переключился какой-то механизм там, в сердце машины. — Кадьяк, что там у тебя? — спрашиваю я. — Остался… ещё один шаг, — отвечает он. — Мы начинаем тормозить? — Пожалуй, да? — отзывается Кадьяк, — Но очень медленно. Ты вообще не должен был заметить. — А я заметил. Корабль звучит иначе. И да, Ровер всё ещё тут, — говорю я. — Вижу, — откликается Кадьяк, его голос звучит всё ближе к проёму. Он появляется в узком пространстве, зависший в невесомости, с поднятыми руками на случай, если Ровер на него кинется, — Значит, я тут застрял.