Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

-* Осталось задач: ОШИБКА *- Человеческое тело, моё человеческое тело, рано или поздно расслабляется, если ситуация не меняется. Но тело Ровера — никогда. Часы идут, а он всё так же настороже: откалибровывает своё положение между мной и Кадьяком, смещается на сантиметр, если я сдвигаюсь на сантиметр. Когда я всё больше убеждаюсь, что Ровер не ударит током снова без причины, я начинаю экспериментировать: прохожусь по комнате, потом выхожу и возвращаюсь. — Ровер не двигается, — кричу я Кадьяку, — Он держится ровно между мной и выходом. — Вот ведь примерный надзиратель, — отзывается Кадьяк, — Мне удалось загрузить систему Прайм. Поэтому, наверное, ты давно ничего не слышал от нашей старой системы. — Это правда, система? — зову я. Тишина. Я ожидал пафосной прощальной речи: «Как вы могли поступить так со мной после тысяч лет заботы о вас, злые людишки!» или что-нибудь в этом духе, а вышло без всякого спектакля. Так умирает операционная система: к сети подключается вредоносный код, и она тут же сгорает. — Эй, Амброз? — окликает Кадьяк, — У меня тут сообщение об ошибке 104: «Основное исключение переполнения». — Чёрт, — говорю я, — Чёрт, чёрт. — Что? — Файловые аллокации у этих двух систем разные. Попробуй… нет, не сработает. Подожди, дай мне подумать. Но что бы я ни велел попробовать Кадьяку, ничего не помогает. Мы не можем заставить систему Прайм проложить новые навигационные координаты. То ли дело в том, что проводка сложнее, чем мы думали, то ли старая система всё слышала и заранее выставила защиту от любых попыток сменить курс, я не знаю. Но обойти её не выходит. — По крайней мере, Ровер, похоже, полностью работоспособен, — говорю я, кидая в него пустой пищевой пакетик и наблюдая, как он отвечает искрой, — Значит, это был саботаж системы в последний момент. Сволочь. — Вот именно, — откликается Кадьяк, — Я отлично вижу, как можно отключить всю операционную систему, вместе с Ровером. Тогда я смогу вести корабль вручную. — Даже не думай. Без операционной системы у нас не будет жизнеобеспечения. — Давай подумаем. Воздух герметично заключён в корпусе, системы подачи можно настроить вручную. Придётся что-то придумать с нашими отходами, но мы бы справились. Мы знаем, откуда Ровер приносит еду. Что вообще сделала для нас система, кроме того что убивала? Мысль довольно здравая. — Семь раз убивала, судя по числу оставшихся клонов, — добавляю я. Ровер щёлкает электрическими шокерами. Мне вдруг интересно, что он чувствует без системы? Он как верный пёс, чей хозяин не вернулся домой? Есть ли у Ровера своя версия страха и брошенности? — Ладно, делай, — говорю я. — Хорошо, — отвечает Кадьяк, — Поехали. Три, два… один. Далёкий гул затихает. Я смотрю, как вдоль длинного коридора «Начинания» одна за другой гаснут лампы, а отсеки погружаются во тьму, всё ближе и ближе, пока… мы не остаёмся в полной черноте. Свет. Я не подумал об этом. Мы во тьме космоса. — Кадьяк? — зову я, и голос дрожит от страха, — Мы что, навсегда останемся в темноте? — Конечно нет. Нам ещё понадобится отопление. Я смогу запустить управление этими функциями вручную, только нужно сперва разобраться в системах здесь внизу. А пока… холодно. Не мог бы ты принести мне… скафандр? Скафандр. Шлюз в трёх отсеках отсюда. Но я знаю этот корабль наизусть, как дорогу от кровати до туалета в Академии Каск. Маршрут по тёмному кораблю проходит прямо мимо Ровера. Сейчас я и узнаю, насколько на самом деле обесточены системы судна. Я шагаю сквозь темноту. И… никакого удара током. Отлично. Я слегка пинаю Ровера. Он скрежещет в ответ. Стихает даже звук воды, капающей где-то в глубине корабля. Теперь я по-настоящему слышу только гул космоса, неотличимый от пульсации крови в моих жилах. Затем я подхожу к «Авроре». Я замираю. Теперь, когда свет на корабле погашен, звёзды кажутся особенно ослепительными. Но дело не только в этом. Это другие звёзды. Проекции исчезли, и вместо экранов — иллюминаторы. Настоящие иллюминаторы. Млечные спирали всё ещё вращаются вместе с оборотами корабля, но это уже совсем иные полосы света. Огромные вздымающиеся туманности, пара близких звёзд — синяя и белая, фоновая россыпь галактик в сферах, спиралях и расплывчатых пятнах. Мы всё ещё в Млечном Пути, но ближе к его краю. Я ищу наше солнце и нахожу его примерное место в галактике. Я первый человек, который видит наш дом отсюда. Если, конечно, меня можно считать человеком. Скафандр. Я тороплюсь на «Аврору», пробираюсь сквозь невесомость и тьму, достаю костюм Кадьяка и возвращаюсь, пару раз приложившись головой по дороге. Я отправляю скафандр сквозь проём. Кадьяк тянется, его рука дрожит. — Спа… сибо, — выдавливает он и подтягивает его к себе. Я слышу, как он возится с ним, а потом раздаётся облегчённый вздох, приглушённый шлемом, — Ладно, возвращаюсь в свой офис. Защищённый корпус «Начинания» хорошо держит тепло, но даже так я чувствую, как температура падает. Кончики пальцев немеют. Я обхватываю себя руками и жду в темноте, прислушиваясь к звукам, как Кадьяк что-то переустанавливает в нежилом отсеке. — Я пойду за своим скафандром, — наконец говорю, — И потом присоединюсь. — Не лучшая идея, — отвечает Кадьяк, — Объясню за ужином. Слушай, пройдёт немало времени, пока я восстановлю все системы жизнеобеспечения. Тебе стоит оставаться там, где теплее. — Ты издеваешься? Я никуда не уйду! — кричу я в темноту. Глаза привыкают, и слабый свет звёзд делает корабль странно серым и обводит всё угольными контурами. Я плетусь в свою каюту, сдёргиваю постель с койки, сгружаю её в кучу и кутюсь в одеяла, — Мы же должны скоро поменяться, правда? — Всё ещё не лучшая идея. Я потом объясню. Не волнуйся! — Из меня вообще-то программист получше, — ворчу я и подтаскиваю свой свёрток поближе к выходу, чтобы видеть звёзды, — Ты должен обязательно взглянуть! Мы в совершенно новом скоплении звёзд. Кажется, я вижу другие галактики — Сигару, Вертушку, и может быть, это Малое Магелланово Облако? — от Кадьяка нет ответа, — Ладно, я дам тебе сосредоточиться! Я наблюдаю за движением звёзд, и всё это время мои мысли возвращаются к Кадьяку. Там тесно, а в скафандре ещё теснее. Холод становится сильнее, и я всё время подтягиваю одеяла так, чтобы закрывать каждую щель. Должно быть, я задремал, потому что я просыпаюсь от внезапного света. Всё тело в поту под одеялами. Я сбрасываю их. — Кадьяк! — кричу я, — Ты восстановил жизнеобеспечение! Тишина. — Кадьяк? Я слушаю капель из цистерны и жужжание ламп. Может, он ушёл на «Аврору» за инструментом. — Система, где космонавт Целиус? — спрашиваю я по старой привычке. Но системы ведь больше нет. Я поднимаюсь и нервно грызу ногти. Из проёма показывается одна нога в красном костюме, затем вторая, и наконец появляется сам Кадьяк. Его ноги подламываются, он валится на пол, сжимая руками бедро и массируя мышцу. Я помогаю ему и кладу свою ладонь поверх его. Его тело напрягается, но потом расслабляется. — Ты сделал это, — говорю я, разминая сведённую судорогой мышцу, — Спасибо. Он выдавливает натянутую улыбку. — Мне придётся подниматься туда каждые несколько часов, чтобы корректировать курс и следить, чтобы мы не врезались в астероиды. Мы теперь ведём навигацию вручную. — Мы будем меняться, — я целую его. Его губы потрескались. — Сначала нужно напоить тебя водой. Кадьяк кивает. — Было бы хорошо попить воды. И съесть немного тех маникотти. — Сейчас что-нибудь приготовлю. Пойдём. Кадьяк поднимается, морщась от боли. — Не представляю, как ты сидел там всё это время, — говорю я, — Наверное, всё тело затекло. Кадьяк слегка кивает. Он никогда не потеряет своей стойкости. Я обвиваю рукой его талию, и он принимает мою поддержку. Вместе мы ковыляем к обеденной зоне, где он тяжело опускается в кресло. Он тянется к волосам, и в этот момент я замечаю красные рубцы по обе стороны учебного шрама на его бицепсе. Они расположены аккуратными рядами, словно семена. — Что это, чёрт возьми? — спрашиваю я. Он надавливает на заднюю часть руки, чтобы рассмотреть кожу, а затем пожимает плечами: — Лезии. Он раскрывает ладонь, показывая клочок иссиня-чёрных волос. — Чьи это? — резко спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Кадьяк показывает на себя большим пальцем. — Этого парня. — Нежилой сектор… — …не экранирован, — заканчивает он за меня, — Мы это знали. На глаза наворачиваются злые слёзы. — Но мы не думали, что будем вести корабль вручную. Этим должна заниматься система Прайм. — Ты написал оболочку для управления самым сложным механизмом, созданным человеком, — говорит Кадьяк, — Я считаю, ты справился потрясающе. Я провожу руками по его волосам, позволяя выпавшим прядям упасть на пол. Он морщится. Я снова глажу его по голове, стараясь стереть его чувство стыда. Он закрывает глаза, прижимаясь головой к моему животу. — Я подвёл нас, — говорю я. — Перестань. Эта мысль непродуктивна. Что с нами будет? — Мы будем пилотировать по очереди, чтобы в теле не накапливалось слишком много радиации, — говорю я. Кадьяк качает головой, утыкаясь лбом в мышцы моего живота. — Ни в коем случае. Это долгое путешествие. Мне нужно, чтобы ты оставался здоровым и потом смог позаботиться обо мне. Если мы оба получим дозу радиации в начале, ты не сможешь ухаживать за мной, когда я уже не смогу вести навигацию. В его словах что-то не сходится. Я чувствую, что он манипулирует мной, но слишком устал, чтобы уловить, в чём именно подвох. Мозг всё ещё гудит после того, как Ровер ударил меня током. — Давай не будем об этом сейчас. Я хочу поужинать, побыть с тобой и увидеть те галактики, — тихо говорит Кадьяк, — Покажи мне нашу Солнечную систему снаружи. После ужина Кадьяк добирается до моей койки и падает навзничь. Он говорит, что дремлет, но я узнаю этот взгляд человека, отчаянно пытающегося сдержать рвоту. Я держу его за руку, оставляя пространство. Хуже всего, когда тебя теснят люди, пока тебя тошнит. Я сижу рядом на полу и провожу пальцами по его руке: мышцы, сухожилия, суставы. Длинные большие пальцы, лёгкий пушок чёрных волос на тыльной стороне, линии ладони. У всех наших клонов одинаковые линии? Может, стоит зарисовать их для будущих воплощений, чтобы они могли сравнить? Что это за жизнь? В этой мысли теплится зерно чего-то важного, похожее на решение нашей ситуации, но я не могу ухватить его в таких условиях. Вместо этого я целую его ладонь. Кадьяк слегка склоняет голову ко мне, его глаза по-прежнему закрыты. — Мне нужно вернуться туда и проверить курс. — Тебе нужно отдохнуть, — говорю я. — Это верно, — признаёт он, — Но мне также нужно, чтобы мы не врезались в астероид на скорости тридцать тысяч километров в секунду. — Кадьяк, — медленно произношу я, прижимая губы к его ладони, — мы не протянем четыре года, чтобы добраться до этой планеты. — Думаю, ты прав. — Так зачем мы это делаем? — Разве не очевидно? — он открывает глаза, — Мы уходим на своих условиях. Я прикусываю тёплую кожу его ладони и веду губами по мозолям у основания пальцев. — Это действительно наши условия? Возможно, так и есть. Впервые перед нами настоящие звёзды и галактики. Наши прежние версии не увидели их. Операционная система убила их ещё до того, как они поняли своё предназначение. Мы погибнем на пути к планете, которая почти наверняка окажется непригодной для жизни. Зато мы сами контролируем свою судьбу. Система и Ровер больше не активны. Мы не живём внутри манипуляции, или живём, но это та манипуляция, которую мы выбираем сами. — Кадьяк, — говорю я, заглядывая ему в глаза и пытаясь уловить хоть какой-то намёк, что он воспримет мои слова, — Я хочу умереть вместе с тобой. Он тяжело зажмуривается. — Я хочу, чтобы ты жил. — Некоторые наши версии проживут полноценную жизнь. Но мы? Мы не доберёмся до планеты, где сможем выжить. Кадьяк отворачивается, думаю, чтобы я не видел, как он врёт. — Я не позволю тебе заниматься навигацией, — говорит он, — Есть шанс, что мы всё же достигнем земли. — Я не стану спорить с тобой, — говорю я, прижимаясь щекой к его ладони, — потому что знаю, что ты хочешь жить именно так. Но я знаю, что буду делать, пока ты управляешь кораблём. Я запишу всё, что мы знаем, и оставлю оффлайн, на каком-то аналоговом носителе. Где-нибудь, куда Ровер никогда не доберётся, даже через тысячи лет, прежде чем система разбудит следующую партию клонов. Я оставлю нашим будущим «я» информацию, чтобы они могли делать собственный выбор. Даже если им суждено умереть на этом корабле, они хотя бы начнут с той осознанности, за которую мы так упорно боролись. — Когда они проснутся, системы не будет, — говорит Кадьяк, длинно выдыхая, со всхлипом на конце. Я подаю ему пустую обёртку от еды на случай, если его вырвет. — Если мы умрём на отключённом корабле, все наши клоны обречены, — говорю я, — Как и миссия Каск, в чём бы она не заключалась. — К чёрту миссию. К чёрту клонов. Человечество — это зараза. Зачем нам распространять её дальше? — Кадьяк, если ты настаиваешь вести управление кораблём из неэкранированного сектора, то решение возвращать систему или нет я приму самостоятельно. Он судорожно выдыхает. Я прижимаю его руку к своей груди. — Меньшее, что мы можем сделать, это быть честными друг с другом. Дать ту правду, которую наши правительства никогда нам не давали, которую мне не дала моя мать. — Может, я должен направить нас прямо в один из тех астероидов, — говорит Кадьяк, соединяя обе руки, и ведёт ими по моей узкой груди, рисуя под футболкой очертание бабочки. — Может, и должен, — отвечаю я. Но он этого не хочет. Сердце, бьющееся в хрупких рёбрах под его ладонями, знает об этом. Пока Кадьяк торчит в кишках корабля, я обустраиваю настоящий лагерь внизу, забиваю на все притворные правила чистоты и выбираю комфорт: отсек быстро превращается в кучу одеял и упаковок с едой. Я приношу скрипку, после того как печатаю на портапринтере новый мостик. Осколки старого я отдаю Кадьяку, чтобы он держал их в кармане, потому что знаю, как его успокаивает прикосновение к тому, что когда-то было деревом. Новый пластиковый мостик резонирует хуже, будто на инструмент надели сурдину, но скрипка всё же играет. Я пару минут вывожу гаммы и замираю, не зная, что сыграть дальше. — Не останавливайся! — кричит Кадьяк изнутри корабля. Последние концерты, которые я выучил, или, точнее, что учил прежний я, и нанотех потом вживил в мою память, это Прокофьев и Мендельсон. Без системы у меня нет доступа к нотам, поэтому я играю их снова и снова по памяти. Я немного фальшивлю, но Кадьяка это, кажется, не смущает. Когда он делает перерывы в навигации, мы вместе идём в отсек 06 и смотрим на новую россыпь звёзд. Тошнота не даёт ему чувствовать себя слишком сексуальным, но мы всё равно не можем оторваться друг от друга. Это не страсть, мы скорее напоминаем пожилую пару, которая давно слилась в одно целое. Моё любимое положение, когда я сижу на столе, пока Кадьяк стоит передо мной, и я обнимаю его за талию, уложив подбородок на плечо, и мы смотрим в иллюминатор. — Звёзды — это то, ради чего я посвятил подготовке всю свою жизнь, — говорит он, — Удивительно видеть новые. Я решаю не оставлять бумажное письмо, потому что система слишком легко его уничтожит. Вместо этого, когда Кадьяк возвращается к пилотированию, я по-старинке начинаю записывать аудиофайл на браслет и добавляю куски видео. Всё записанное я копирую в сотню мест памяти корабля, в разных форматах и под разными паролями, чтобы системе пришлось изрядно попотеть, стирая эти файлы. Конечно, у неё будут тысячи лет до пробуждения новых нас, так что, возможно, она всё равно справится. На случай если у меня получится передать это дальше, я собираюсь рассказать нашу историю. Это я делаю для нас. Не уверен, что я вообще когда-либо делал это раньше и писал для себя. Я никогда не был любителем дневников, хотя у Центра управления миссией был план, чтобы я вёл журнал нашего полёта. Судя по тому, что не осталось никаких записей от прежних клонов, это было нужно больше для моей собственной психики, чем для потомков. Я не начинаю с самого начала. Я начинаю с важного и повторяю снова и снова, как сирена. Не то чтобы система стала стирать какие-то отдельные куски, если найдёт запись. Я просто хочу запечатлеть рёв мыслей в моей голове. Ты — копия. Минерва Каск умерла сразу после посадки на Титан. Сигнала бедствия не было. Ты летишь куда-то далеко от Земли, но системе запрещено говорить тебе куда. Если ты не последний клон, то ты умрёшь в пути. Кадьяк Целиус всю жизнь учился быть бесчувственным, но внутри него живёт нежная человеческая тоска по любви. Такая же, как у тебя. Вы можете дарить эту любовь друг другу. Федерация и Димократия исчезли. Все, кого ты знал, исчезли. Тебя убьёт система или космос. В рамках этих двух законах твоего существования жизнь, которую ты выберешь, принадлежит тебе. Не изолируйся. Не позволяй Кадьяку изолироваться. Я знаю, это будет невыносимая запись. Бедный следующий клон Амброза с иголками в теле, вынужденный питаться какашками Ровера, Земля где-то позади, а тут ещё и новое дурацкое сообщение, которое зальётся прямо в уши. Я вставляю в документ кучу воспоминаний, которые зашили мне в нейроны, чтобы следующий Амброз понял, что это пришло из его же мозга. Или хотя бы из копии его мозга. — Эй, тыковка, — кричу я наверх Кадьяку. — Тыковка..., — отзывается он, — Вау, я думал, что у тебя закончились способы смутить меня, но ты снова их находишь. — О, у меня целый список прозвищ для тебя, мой пушистик. В общем, хочешь, я добавлю кое-что из твоей памяти, чтобы следующий Кадьяк знал, что это правда от тебя? (П/П Амброз использует слова scrumpkin и flufferskunk, которые на слэнге имеют сложный, труднопереводимый сексуальный подтекст) Он говорил раньше, что хочет, чтобы я встроил копии своего послания на «Аврору» для будущего Кадьяка, но не доверяет себе настолько, чтобы записать что-то внятное. — Это сложно, — отзывается Кадьяк сверху, — Подожди, я проложу курс через это поле, а потом расскажу тебе кое-что. Ладно, я готов. Будущий Кадьяк, во-первых, тебе не так уж нравится маникотти, как ты заявляешь Амброзу. Это просто твой способ что-то сказать. Во-вторых, не стоит тратить столько времени на подготовку к встрече с Амброзом, он всё равно будет дразнить тебя за тщеславие. В-третьих, как можно скорее начни целоваться с Амброзом. Тебе это очень понравится, а времени у вас будет не так много. У меня рябит перед глазами. — Это не совсем те детали, которые я представлял. Я думал, что будет что-то вроде: «Тебе удалили зубы мудрости в четверг». Он смеётся. — Эти мне нравятся гораздо больше, — говорю я, голосом, переполненным едва сдерживаемыми чувствами. Его смех переходит в хриплый кашель. «Я люблю тебя», — хочу сказать я. Но вместо этого у меня вырывается: — Пора на перерыв. — Подожди, ещё чуть-чуть… — Нет. Сейчас. Из люка появляется тело Кадьяка, по одной дрожащей щиколотке за раз. Я стою в гравитации и принимаю его вес, как могу. С каждым днём это становится всё легче, он сильно похудел. Когда он спускается, мы падаем отдыхать прямо на пол. Его дыхание частое и неглубокое. Я укутываю его одеялами. Кожа Кадьяка потрескалась и покраснела. Его губы шелушатся и кровоточат в местах трещинок. У нас нет крема, но я сцеживаю растительное масло из пайков и втираю его в кожу по капле за раз. Лоб, щёки, мочки ушей, потом вниз по телу. Его лицо каменное, но по мере того, как я втираю масло, его хмурое выражение лица превращается в нечто, похожее на улыбку. — Мне нужно рассказать тебе, на каком этапе навигации я нахожусь, чтобы ты смог разобраться, — говорит Кадьяк, — На случай, если я… — Я смогу разобраться, — говорю я, — Не волнуйся. — Всё это… очень больно, — говорит он, сжав челюсти. Я перестаю массировать и глажу его по волосам, касаясь его губ мягким поцелуем. Раз Кадьяк произносит такое вслух, значит, боль должна быть невыносимой. — Ты мог бы… принести мне одеяло? — просит он, закрывая глаза. На нём уже два одеяла. — Вот что мы сделаем, — говорю я, — Я отведу нас на моё спальное место, и мы там устроимся. Ты не вернёшься к навигации ещё несколько часов. — Ни за что, — слабо возражает он, но его глаза всё ещё закрыты, — Мне нужно… туда. — Я тебя знаю. Ты там перепроверяешь курсы, которые нам не понадобятся ещё целый год. Тебе некуда спешить. — Это неправда, Амброз, — шепчет он, — Времени так мало. И всё же он не сопротивляется, когда я тяну его к своей койке. Моё тело — лучший способ согреть его, и я сам нуждаюсь в ощущении его близости, нашей близости, пока оно мне доступно. Я ложусь на бок к стене, и на узкой койке едва хватает места, чтобы устроить Кадьяка рядом. Кровать служит и аварийным постом, поэтому я использую спасательные ремни, чтобы закрепить нас. Я не хочу, чтобы он упал во сне. С его нынешней худобой ремни легко обхватывают нас обоих. Я натягиваю одно одеяло, потом второе сверху. — Это… приятно, — говорит он, — Может, я и вправду… вздремну немного. — Приятно, — соглашаюсь я, уткнувшись носом в его шею. Я не сплю, пока он дремлет, наверное, и не смог бы, даже если бы захотел. Но я и не хочу. Я не хочу упустить ни единого мгновения рядом с этим тёплым, дышащим человеком. Я глажу его брови большими пальцами, и они расслабляются во сне. — Ли Цян, — бормочет он, — Прости. Я никогда не слышал этого имени, и размышляю, кто это может быть, перебирая пальцами его волосы. — Ш-ш, всё хорошо, — шепчу я. Его лоб снова разглаживается. — Надеюсь… ты гордишься, — шепчет Кадьяк. — Уверен, Ли Цян гордился бы, — отвечаю я ему. Он погружается в ровное дыхание глубокого сна, и я наконец следую за ним. Ночью тело Кадьяка бьётся в конвульсиях, и судорога так яростна, что вырывает меня из глубокого сна. — Тише, тише, — шепчу я, когда его тело бьётся о моё, когда сводит мышцы его шеи, когда его голова врезается в мои губы, и рот наполняется вкусом крови, — Мой Кадьяк, — говорю я, плача, — Я люблю тебя. Я не знаю, услышал ли он меня. Я держу его, готовый к новой судороге, но он замирает. Я глажу его по волосам и прижимаю к себе. Его тело остывает. Его запах меняется и становится резким. Теперь, когда он мёртв, я не могу больше находиться рядом с ним. Я отстёгиваю ремни, осторожно перебираюсь через его тело, и, дрожа, стою в темноте. Горе разверзает подо мной свою пасть. Я рискую упасть и никогда не подняться. Я знаю, что тоже сдамся, и это лишь вопрос времени. — Двигайся. Сейчас же, — приказываю я себе вслух. Мы никогда не собирались достичь ближайшей планеты. Кадьяку просто нужно было чувствовать, что он сам управляет своей судьбой. Я был готов это уважать, но у меня нет такой потребности. Я хочу, чтобы какой-то Амброз и какой-то Кадьяк всё-таки сошли с этого корабля, чтобы у них был шанс прожить свою жизнь вместе. Их счастье будет нашим и не нашим. Это максимум, на что я могу надеяться. «Нет, ничего не делай», — умоляет другая часть меня, — «Просто рухни здесь. Просто страдай и тони». Слёзы застилают глаза. Я топаю ногами по своей скорби, колочу кулаками по бёдрам. Чтобы наши будущие версии получили шанс на жизнь лучше этой, нам понадобится один союзник. «Единое начинание» никуда не долетит без системы. Не с наспех запрограммированой системой Прайм и ручной навигацией. Только с оригинальной системой, наследием моей матери. О радиации можно не волноваться, не перед тем, что я собираюсь сделать. Я забираюсь в машинное отделение и начинаю сводить на нет последние усилия Кадьяка. Кадьяк не выглядит умиротворённым. Он выглядит измождённым, бледным и страдающим. Мучения, которым его подверг корабль, навечно запечатлелись в его чертах даже после смерти. Когда я касаюсь его тела, волосы осыпаются с его головы, образуя мягкую кучку на полу. Я обвиваюсь вокруг его трупа, обнимаю его за грудь и пристёгиваю нас обоих ремнями. Я вызываю дисплей браслета в воздухе и навожу курсор на последний этап подготовленной программы. Нажимаю «выполнить». Это удаляет систему Прайм. Нажимаю «выполнить». Это переустанавливает оригинальную ОС. Раздаётся щелчок и жужжание, свет гаснет. Когда он загорается вновь, звучит голос моей матери: — Произошёл несчастный случай, Амброз. Ты был в коме. Я сообщу, когда ты сможешь двигаться. Я мрачно усмехаюсь: — Это всё ещё я, система. Я не новый клон. Ровер щёлкает в соседней комнате. Я чувствую, как система оценивает обстановку, меня и Кадьяка, выбирая наилучший сценарий. Я знаю систему достаточно хорошо, чтобы предсказать её решение, и прижимаю тело Кадьяка крепче к себе. — Я люблю тебя, — говорю я. Я никогда не говорил этого прежде, пока он не умер, и теперь жалею, что мне не хватало смелости признаться раньше. Как и ожидалось, из глубин корабля доносится дрожь и срабатывает шлюз. Движения Ровера становятся хаотичными, когда он быстро убирает всё на места, запирая за тяжёлыми защёлками шкафов. Как только он закончит, начнётся конец. Я зажмуриваюсь, слёзы текут по щекам. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Но я хочу, чтобы моя будущая версия имела наилучший шанс, а для этого я должен умереть. Это будет очень больно. Сквозь слёзы я туже затягиваю ремни и кричу, преодолевая напряжение, пронзающее тело. Сколько длится смерть? Новый толчок, и меня оглушает. Мир становится ревущей тьмой, холодной и жгучей, но вскоре холод сменяется кипящей жарой. Сила вакуума дёргает наши руки и ноги, выворачивает суставы, бросает тела на ремни. Казалось бы, ремни должны порваться, мышцы разойдутся, а кровь просочится сквозь ткань. Я не хочу, чтобы нас забрал космос. Я хочу умереть здесь, на этой койке. Последним усилием я прижимаю руки к себе и сжимаю Кадьяка ещё крепче, и тогда жар внутри меня становится таким сильным, что перестаёт быть болью. Это уже не мука, а чувства рвутся из меня. Только лишь пламя, но не страдание от него. И на миг я оказываюсь над собой, над нашими мёртвыми телами. Смерть приходит с рёвом. Это внезапная буря.