Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

Часть третья АМБРОЗ: 12й из оставшихся. КАДЬЯК: 12й из оставшихся. «191 день до Титана». Голос Минервы становится тревожным и резким: — Ты отпустил меня одну. Ты нужен мне. Спаси меня, братишка! Я захлёбываюсь. Неужели всё это время тонул я сам? -* Осталось задач: 1872 *- Наконец я замечаю другого космонавта. Я искал его уже несколько дней, но лишь теперь уловил краем глаза. На его половине вращающегося корабля мелькает прядь тёмных волос и красный нейлоновый костюм. Он стоит ко мне спиной и смотрит вверх, будто прислушивается к чему-то. На миг его голова склоняется в мою сторону, а потом он уходит. Незнакомец. Почему ты думал обо мне? Я мысленно зову его вернуться, но не хочу, чтобы он застал меня за ожиданием и наблюдением, поэтому заставляю себя покинуть отсек. В поисках утешения я беру скрипку. Кажется, мозоли на моих пальцах исчезли, и уже через полчаса игра мучительно терзает подушечки. Кроме того инструмент играет странно тихо, по какой-то причине его упаковали с поликарбонатным мостиком. Я откладываю скрипку, потом усаживаюсь напротив иллюминатора в отсеке 06 и смотрю в космос. От этого вида кружится голова и стирается память, я мог бы смотреть на него вечно. Я представляю, что другой космонавт сидит рядом, и вызываю в воображении мельком увиденную прядь волос, кожу и силуэт. Могу лишь сказать, что это вызывает у меня реакцию. Центр управления не снабдил меня порно, не буквально, но прекрасно понимал о… гм… физических нуждах подростка в космосе, и загрузил в частичную копию интернета множество изображений полуобнажённых людей. Воодушевлённый загадочным парнем, которого только что увидел, я вбиваю в поиск запрос «космонавт Димократии». Точного совпадения нет, но я нахожу массу солдат Димократии на парадных агитационных кадрах, и правительственные ролики, где молодые, здоровые, красивые люди демонстрируют, как можно легко умереть за свою страну. Мужчин и женщин поровну, в отличие от их реальной армии. Почти никто не размывает гендерную идентичность, что вполне ожидаемо от Димократии. Я долго просматриваю лица в поисках чего-то андрогинного, хрупкого и чувственного, и в конце концов, даже в рамках строгого кодирования гендера в их пропаганде я нахожу то, что искал. В ролике показан военный в форме, с холщовым походным мешком через плечо. Он шагает по ущелью среди исполинских деревьев, изо рта вырываются облачка пара, щёки розовеют от холода, но рубашка всё равно расстёгнута до пупка, и свет ложится на мускулистый живот. Эстетика худощавого тела подходит мне в самый раз. Я почти вижу съёмочную группу, готовую набросить на него одеяло сразу после дубля. Я наблюдаю, как он добывает пищу, отламывает пластинки съедобных грибов-трутовиков и кладёт их в мешок, перебирает мох и что-то помечает, прежде чем отправить туда же. Всё это выглядит очень умиротворяюще, завораживающе и даже эротично. Движущиеся кадры гиперреалистичны и повышают свою чёткость именно там, куда я направляю взгляд. Это ещё более чувственно, чем в настоящей жизни, поэтому в Федерации и существуют клиники для реабилитации тех, кто пытается побороть зависимость от гиперреалистичного порно. Я вполне мог бы увлечься этим странствующим солдатом. Я провожу ладонью по горлу, глядя, как камера задерживается на уголке его губ, впадине плеча, изгибе лодыжки. Странно, но звука нет. Наверное, данные повреждены или загружены не полностью. Я повышаю громкость браслета. Обычно, когда я смотрю… э-э… возбуждающие материалы, то использую наушники, чтобы хоть немного сохранить в приватности от системы. Слышно только шипение. Я делаю звук громче. Теперь в статике проступает нечто. Голос. Мой голос. Ролик всё ещё идёт. Солдат отдыхает, прислонившись к дереву, камера скользит по его телу. Но то, что говорит мой голос, совсем не связано с энергичной походной прогулкой, и совершенно точно не звучит сексуально. — Я знал, что найду тебя здесь, — говорит этот фальшивый я, — Я могу предсказать твои вкусы, потому что они мои. Потому что ты — это я. Ты, вероятно, очнулся восьмь дней назад или около того, и смотришь то самое полупорно, что я выбрал, чтобы успокоить нервы в начале полёта. Я загрузил эту аудиодорожку с нужной частотой дискретизации, чтобы совпадал размер файла, надеясь, что система не заметит подмены. Я знаю, что ты слушаешь в наушниках, потому что я тоже так делал. Сейчас я объясню тебе кое-что. Поставь на паузу, если почувствуешь, что ты подавлен, но возвращайся. Я улыбаюсь. Когда голосовые оболочки вошли в моду, это стало любимой шуткой отправлять друзьям фальшивые сообщения чужим голосом. «Это Дэвон Муджаба, пришли мне нюдсы», и всё в таком духе. В разгар этой моды, если ты не видел, как человек реально произносит слова, разумнее предположить, что над тобой подшутили. Шутка и впрямь изощрённая, но многие из центра управления — мои бывшие однокурсники и они прекрасно знают, что «сообщение самому себе» — это как раз тот тип розыгрыша, который заставит меня почувствовать себя как дома. Пока худощавый солдат Димократии омывает тело в горном ручье, намочив кусок мха в ледяной воде, и водит им по рёбрам, я слушаю свой собственный голос. Фальшивый я рассказывает дивную историю о клонах и множестве жизней, о пылкой связи с незнакомцем из Димократии по ту сторону оранжевого люка. Я улыбаюсь. Ясно же, что меня подталкивают бежать к нему и опозориться. Мои записанные слова становятся ещё более драматичными: — Если вы не последняя пара клонов, вам не суждено покинуть этот корабль. Вы даже не доживёте до двадцати. Ваша связь с Кадьяком — это всё, что у вас есть, и единственное, что стоит взращивать и беречь. Он сказал мне, где сохранить это сообщение на «Авроре». Твои синапсы — точная копия моих, ты находишься в идентичной среде, с теми же сенсорными входными данными, так что, если только не вмешался хаос и не изменил картину, ты, вероятно, совсем недавно пригласил его встретиться и поужинать через пять часов у оранжевого люка. Погодите. Мой пульс учащается. Это правда. Как это может быть правдой? — В моей жизни Кадьяк не пришёл. В твоей он придёт. Он услышал всё то же самое, что и ты. В запись вклиникавется чужой голос, произносящий отрывистые фразы на языке Димократии. Я изучал его, но эти слова звучат слишком быстро, чтобы разобрать. Затем возвращается мой голос: — Теперь Кадьяк услышал кое-какие личные секреты своего прежнего «я», информацию, которая доказывает, что сказанное мною — правда. Кстати, он сам пока этого не знает, но больше всего ему нравится маникотти, хотя он утверждает, что сильнее, чем на самом деле. Советую скрывать от системы то, что вы теперь знаете. Ей нужно, чтобы ты довёл корабль до места назначения, но ей не нужно, чтобы ты жил долго, и знание правды может сократить твою «полезность» для корабля. Сегодня вечером, когда будешь общаться с Кадьяком, используй устройство, отключенное от сети, укрывшись одеялом, чтобы система не смогла прочесть твои записи, и просто передавайте экран друг другу. Судя по промежуткам между пробуждениями клонов, с момента моей смерти, вероятно, прошли тысячи лет. Это сообщение — и от тебя самого, и от далёкого предка. Многие копии тебя, возможно, уже слушали его. Знаешь, что больше всего помогло мне справиться с этой новостью? Воспоминания о фантазиях, которые мы, Амброз, имели в детстве. Мы воображали, что все вокруг роботы, а мы единственные настоящие люди. Или что то, что мы воспринимаем как движение, на самом деле есть телепортация между разными неподвижными версиями Земли в мультивселенных. Или что наша солнечная система — это атом внутри куда большей системы. Как бы безумно это ни звучало, воображение всё это время готовило нас к правде нашего существования. Я отправляю тебе свою любовь (любовь к себе? Ха…) из 9081 года. А теперь иди встречай Кадьяка. Он предпочёл бы проводить время в одиночестве, работая ради блага своей идеализированной версии Димократии, так что новость о том, что им манипулировали, он воспримет хуже, чем ты. Прощай, Амброз. Прости, что пришлось открыть тебе всё это, но я рад, что именно я оказался тем, кто сделал это. Запись заканчивается. Андрогинный солдат Димократии дремлет у ручья, лёжа на мху в мокром белье, волосы зачёсаны назад, и на них ложатся лучи холодного солнца. — Космонавт Каск, — раздаётся голос моей матери, — с тобой всё в порядке? Я киваю, хотя зрение расплывается, так что я не вижу видеоряд. — Похоже, тебя что-то встревожило. У тебя повышен пульс и ты вспотел. Я призываю на помощь свои скудные актёрские навыки: — Просто немного тревожусь, наконец-то оказавшись здесь. Нужно спасти сестру. Я за неё волнуюсь. Микропауза. — Конечно. Это вполне понятно. Я не иду в столовую. Я не иду к оранжевому люку. Я иду к большому иллюминатору в отсеке 06. Большому… экрану? Даже если система решит, что я свихнулся, я стучу пальцами по звёздам. Как мне узнать, что то, что я вижу, реально? Меня пробирает дрожь. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на дыхании. Вдох. Выдох. Это дыхание реально. Я открываю глаза. Время встречать Кадьяка. Он тоже будет реальным. -* Задач осталось: 1872 *- Люк открывается точно вовремя. «Святые небеса», — думаю я, когда я вижу Кадьяка вблизи. Он не в моём вкусе, но как чисто эстетический объект он великолепен. Его густые брови сердито сдвинуты, плечи распирают комбинезон, а мышцы напряжены. Он сжимает пальцы в кулак под большим, щёлкая суставами. — Ты слышал то же, что и я? — спрашиваю я. Он кивает, остальное его тело неподвижно, словно высечено из чего-то слишком тяжёлого, чтобы поднять. — Что ты об этом думаешь? — спрашиваю я. Он пожимает плечами, глядя в пол, обводит запястье удивительно изящными пальцами и тянет его, будто пытаясь занять руки. Но тут же опомнившись, он резко опускает их вдоль тела. — Я верю, — говорит он хрипло, — А значит, нам есть о чём поговорить. -* Задач осталось: 1872 *- Я веду его в отсек 04, закидываю два пайка в нагреватель и иду за одеялами к своему спальному месту. Я возвращаюсь как раз к тому моменту, когда первый паёк с мелодичной трелью заканчивается греться, перекидываю его между ладонями, пока тот не остынет, и передаю Кадьяку. — Что это? — спрашивает он. — А как ты думаешь? Он читает упаковку: — Маникотти. Никогда не пробовал, но, похоже, они мне очень нравятся. Я смеюсь, но тут же вижу, как на его лицо опускается тяжёлая тень. Я кладу руку ему на плечо. — Мы разберёмся, что всё это значит. Он дёргает плечом, и моя рука соскальзывает. В тот же миг откликается система: — Я могу чем-нибудь вам помочь? — Нет, — отвечаю я, сгружая одеяла на стол, и оборачиваюсь к Кадьяку, — Съешь свои маникотти, а потом я объясню. Кадьяк опускает взгляд на пакет, его губы плотно сжаты. Потом он качает головой: — Поем позже. Я встряхиваю одеяло и накидываю его нам на головы, а потом включаю планшет и начинаю печатать: Наверное, ты слышал, что это единственный способ поговорить так, чтобы система не узнала о нашем разговоре. Камеры и микрофоны здесь повсюду. Она всё слышит. Он кивает в тесном пространстве под одеялом. Свет флуоресцентных ламп пробивается сквозь тонкую ткань, освещая его силуэт. Он берёт у меня планшет, упруго прижимаясь ко мне плечом. Я украдкой любуюсь чёткой линией его носа. Я хочу проверить, что за жёлтым люком действительно есть клоны. Я забираю планшет обратно: Хорошо. Предположим, что клоны действительно есть, что тогда? Он замирает над экраном, пальцы повисают в воздухе. Ответа нет. Конечно его нет, каким он может быть? Потом Кадьяк всё же печатает: Я хочу знать, каково наше предполагаемое истинное предназначение. Да! Его слово «предполагаемое» заставляет меня задуматься, но я пока это пропускаю. Это именно тот курс, которого, как я надеялся, должен придерживаться Кадьяк. Есть мысли, как это сделать? Система явно думает, что ведёт нас куда-то. Если бы мы знали наш курс, это помогло бы. Но нужно использовать эти данные так, чтобы система не поняла, что мы что-то выясняем. Согласен. Сейчас система наверняка начеку. Думаю, стоит дать ей пару недель «успокоиться», а потом начать разбираться, куда мы летим и зачем. Я выдыхаю и стягиваю одеяло с головы. Кадьяк щурится от резкого света. Это выглядит даже мило. Я понимаю, почему прежний «я» в него влюбился. Несколько прежних «я» влюбились. Влюблюсь ли я тоже? Он сжимает кулаки, потом разжимает, снова сжимает и разжимает. Не знаю, с какими чувствами он борется, но догадываюсь. Мои щёки заливает жар. — Кажется, я знаю, о чём ты только что подумал, — бормочет он. — Странно, да? — говорю я, — Мы ведь уже были вместе. Меня распирает от возбуждения. — Это не просто странно, — говорит он, — Я не… ты не… никогда бы не подумал, что я… Теперь моё лицо горит уже по другой причине. — Вау. Спасибо. Он пожимает плечами: — На тренировках у меня были такие же позывы, как у любого юноши. Конечно, я иногда им поддавался. Но это было просто ryad. Ну, знаешь… когда друзья сходятся на короткое время. И вот в это древнее определение отношений я должен влюбиться? Правда? Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но тут же осекаюсь. Щёки буквально источают жар. Я начинаю складывать одеяло и разглаживаю каждую складку, лишь бы занять руки. Я мысленно принимаю гордую позу Минервы. Ты — благородный Амброз Каск, желанный миллионами. Потомок Александра Македонского. Недоступный. Его кулаки сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. Я замечаю, что сам напряг все мышцы, пока складывал одеяло. — Тебе нужно побыть одному? Он резко мотает головой, опуская подбородок к груди. — Послушай, я понимаю, как всё это давит... — Мне говорили, что я очень хорошо целуюсь, — перебивает он. Я замираю и с открытым ртом наблюдаю, как на его лице проступает мрачная усмешка. — Да ладно, — говорю я и с силой толкаю его в плечо, так что он валится набок, — Мне трудно поверить, что в Димократии вообще есть кто-то, кто умеет целоваться. Это не часть вашей картины мира. Скорее всего вы просто мастера поединков на языках. Он разваливается на полу, скрещивает руки на груди. — В какой странной ситуации мы оказались, не так ли? — Да, — говорю я, — Безусловно. А теперь ешь свои маникотти. Я слышал, тебе они нравятся. -* Задач осталось: 1801 *- Я могу почти весь день вести себя так, словно не было той передачи от древнего Амброза. Мы с Кадьяком чиним старые повреждения корабля, готовимся к ловле астероидов, кормим наши органические оболочки, зная, что вскоре они могут быть уничтожены самим кораблём, который куда-то нас несёт. Я сочиняю безумную песенку, начинающуюся словами: Я всего лишь маленькая бактерия, живущая в кишечнике. Пока эта «нормальная» жизнь идёт своим чередом, рядом течёт и другая. Там я прижимаю лицо к «иллюминаторам» корабля, просматриваю код системы в поисках подозрительных строк, исследую костюмы и одеяла на наличие старых волос, кожи и крови. Там я заглядываю под обшивку корабля, ожидая, что он начнёт истекать правдой. Я придумываю теории, куда мы летим. В другую галактику. В чёрную дыру. Из чёрной дыры. К Минерве, в конце концов. На Землю, где она ждёт меня. Сегодня пятница. Конечно, твоя Минни ждёт тебя. Каждый раз, проходя через Аврору, а это происходит по полдюжине раз в день, я нахожу Кадьяка за расследованием. То он снимает стеновую панель, чтобы увидеть, что за ней. То ковыряет плёнку, покрывающую «окна» изнутри (или экраны?). Почти всегда с ним в комнате находится Ровер и наблюдает. Каждый раз, завидев Ровера, мне хочется пнуть его маленькое жужжащее полусферическое тело. Если мы докажем, что записи от наших прежних «я» были правдой, ты первый пойдёшь в утиль. И код уничтожения запущу именно я. Однажды утром я застаю Кадьяка в «слепой» комнате. Рядом с ним одеяло и оффлайн-планшет. Я выгибаю бровь, и он кивает, хлопая по полу рядом. Я усаживаюсь, прижимаясь бедром к его бедру. Он натягивает одеяло на нас, потом разминает мой верхний бицепс. Это больше похоже на спортивный массаж, но после его слов о парнях на тренировках мои мысли уносятся в будущее, когда моя рука сможет забраться за пояс, погладить тёплую кожу и всё такое... Готов? — печатает Кадьяк. Можно и так сказать, — отвечаю я. Он ждёт, что я напечатаю ещё что-то и я добавляю: Думал, это ты хотел что-то сказать. Он замирает. Никаких решений я не придумал. Я едва сдерживаю улыбку. Надежда всей Димократии, да? Без шуточек, Каск. Тебе повезло: я был лучшим учеником в классе аналитической геометрии. Он закатывает глаза. Заслуженно. Я продолжаю: Наш лучший шанс понять, куда мы движемся, это выяснить, где мы находимся относительно Земли. Тогда мы продолжим этот луч в пространство и посмотрим, во что он упрётся. Ну да. Но как это выяснить? Радио! Кадьяк прижимает пальцы к губам. Насколько мы удалились от Земли? Сигналы, которые мы принимаем через радиопередатчик, содержат даты. Сравнивая их с датой на корабле, мы можем оценить, сколько времени они шли на скорости света, и значит, как долго длится наше путешествие. Но это только расстояние, а не направление. Я выхватываю у него планшет. Да! Нам нужно знать расстояние ещё от двух точек, чтобы точно определить координаты. Пересечение трёх сфер. А что даёт нам точные координаты Пульсары! Я щёлкаю пальцами, ухмыляясь. Он пишет дальше: Их импульсы регулярны, но самые высокочастотные волны движутся чуть быстрее. А разница между высокой и низкой частотами позволяет вычислить наше расстояние от пульсара! Я перехватываю инициативу. Частота импульса позволит мне определить, какой это пульсар, и найти его исходное местоположение. Сможешь среди всего этого радио-шумa вытащить нам два пульсара? Попробую достать нам несколько нейтронных звёзд. Это гениально. Кадьяк кладёт планшет себе на колени, сжимает мой подбородок пальцами, и слегка потряхивает, заглядывая в глаза. Кажется, он начал понимать, что его прежнее «я» был моим любовником. Я забираю планшет и начинаю печатать, главным образом чтобы скрыть, что у меня встаёт. Начнём. Он поднимается, и его выдаёт выпуклость в его собственных штанах. — Такие мелкие вычисления, — бормочет он, подходя к консоли и надевая наушники, — Сколько же значимых цифр придётся учесть… Его голос постепенно растворяется в сосредоточенности. Я тоже немного отвлекаюсь, но у нас есть дела поважнее, чем быстро заняться сексом. Пока что. Чтобы не насторожить систему, я начинаю листать оффлайн-планшет, просматривая старомодные звездные карты. Это изображения страниц из настоящих книг, и потому на поиски уходит уйма времени. Впрочем поиск по таблицам помогает решить проблему с эрекцией. Время ускользает. Кадьяк неподвижен, как и всё остальное в комнате, его лицо застыло маской концентрации. Потом он вдруг вскакивает, наушники слетают с головы, и он едва успевает поймать их, прежде чем они ударяются о пол. Он машет мне рукой, лицо светится радостью, и бросает мне второй комплект. Я наклоняюсь к нему, чувствуя плечом пульсацию его крови, а потом наушники накрывают мои уши, и я слышу уже радиопульс далёкой звезды, бьющий в нас сквозь пространство. Он звучит жутко и ритмично. — Как красиво, — шепчу я. Я наблюдаю, как он слушает, его глаза закрыты, а ресницы намокли от слёз. Я выхожу из транса, переключаю сигнал на компьютер, чтобы тот измерил импульсы. Когда я получаю распечатку, то снова возвращаюсь к оффлайн-книгам. — Это PSR B1257+12! — восклицаю я, — Его ещё называют «личем», в честь повелителя нежити. Астрономы такие задроты. Кадьяк медленно открывает глаза, возвращая руку к диску. — Остался ещё один пульсар. Я снова надеваю наушники и слушаю шум космоса. Огромные пустые пространства, горячий и белый шум, всё это от гигантских тел, посылающих радиоволны сквозь время и расстояние, одинокие импульсы, случайно задетые нашим кораблём на их пути через Вселенную. Кадьяк поднимает палец, привлекая моё внимание. Я тоже это слышу. Пульсар выдаёт импульсы каждые четыре-пять секунд. Более тоскливый ритм, почти жалобный. Я смотрю, как цифры заполняют экран, пока компьютер уточняет период. — Четыре целых восемьдесят две сотых секунды, — говорю я, сверяясь с таблицей в планшете, — Это ещё один известный мощный пульсар — Центавр X-3. Логично, что в первую очередь мы улавливаем именно такие. Дадим компьютеру пару минут, пусть накопит побольше данных, и тогда он рассчитает координаты. Кадьяк открывает рот, но замолкает, а потом просто кивает. — Что? — спрашиваю я. Он качает головой. — Тебя что-то беспокоит? Что именно? Он пожимает плечами. — Просто я не уверен, что хочу знать, что мы там найдём. То есть, хочу, конечно. Но и не хочу тоже. Я смеюсь, а потом жалею об этом. Наверное, меня застала врасплох эта уязвимость, и я не знаю, что с ней делать, и не знаю, когда она исчезнет. — Ну, теперь уже поздно, — говорю я. Он сурово кивает, глядя в экран так, словно добавляет свою вычислительную мощь к процессору. Может, кризис и сблизил нас, но всё же я совсем не знаю парня, с которым живу. На экране мигает окошко, расчёты завершены. — Хочешь увидеть результат, или мне нажать? — спрашиваю я. Он щёлкает по экрану. Показаны две точки — одна Земля, другая мы. Я меняю масштаб, отдаляя всё дальше, чтобы в картине появился смысл, но смысла нет. Мы у края хаотичного скопления звёзд в широкой спирали. — Это... — Млечный Путь, — говорит Кадьяк глухо. — А мы… — Держим путь к его пустынной окраине. Он молчит. Я смотрю на его лицо, оно суровеет, а кожа становится почти серой. — Мы в бескрайнем мёртвом море. Вокруг нет ничего на многие и многие световые годы. Раньше мы были одни. Но теперь мы знаем, что мы действительно, по-настоящему одни. Даже если бы мы могли двигаться со скоростью света, а мы не можем даже близко, мы всё равно никуда не добрались бы за всю свою жизни. Нога Кадьяка трясётся, но в остальном он неподвижен. Я всматриваюсь в его лицо и сам едва удерживаюсь от головокружения. — Я сделал всё, что должен был, — бормочет он. — Что это значит? — спрашиваю я. Слова становятся едва слышны, когда он опускается на колени и упирается взглядом в пол. — Что бы они ни просили, я всегда отвечал «да». Я сделал себя инструментом, каким они хотели меня видеть. — Да, — выдавливаю я, — Я тоже. — Я уничтожил мечты Ли Цяна, чтобы стать надеждой Димократии. Я посвятил жизнь… чему? Чтобы оказаться выброшенным вот в это, — он кивает в сторону «иллюминатора», которое, как я всё яснее понимаю, не показывает нам ничего настоящего. — Ли Цян, — произношу я, — Это тот, кто сломал тебе руку на вечеринке в бассейне? Я узнал о нём из своей записи. Он кивает, закрывая лицо руками. Я кладу ладонь ему на голову, испытывая неловкость, поэтому опускаюсь на колени напротив и сажусь на пятки. Так мы становимся зеркальными отражениями. Он вытирает слёзы тыльной стороной предплечья и судорожно выдыхает. — Я в порядке. Просто я дал обещание своей стране, важное обещание, и посвятил этому жизнь. Это казалось контрактом. — Да, — говорю я, откидывая с его лица прядь иссиня-чёрных волос, — Так и было, и они его нарушили. Точно так же, как моя семья поступила со мной. Его грудь тяжело вздымается. — Я не знаю, что делать без этого контракта. — Ты сам можешь решить, кем стать. Он насмешливо качает головой, но выражение лица смягчается. — Наверное. — Я рад, что мы переживаем это вместе, — говорю я. Кадьяк смотрит на меня. — Я не понимаю, как ты находишь хоть что-то позитивное в нашей ситуации, но верю, что это то, что ты действительно имеешь в виду. Я беру его руки в свои и держу их на коленях. Он закрывает глаза, а когда открывает, в них вспыхивает внезапный блеск. Он вырывает ладони из моих, щёлкает пальцами и указывает на одеяло. Я вздрагиваю и набрасываю ткань нам на головы. Кадьяк пишет на планшете и передаёт мне. Я понял. Это тест! Тест? Какой ещё тест? На тренировках у нас были внезапные учения. Нас будили в темноте, перевозили с завязанными глазами, потом приходилось выбираться из глуши с помощью навигации. Это может быть что-то похожее. Запуска, который мы считали реальностью, на самом деле не было. Мы его не помним. Нас поместили в учебный макет корабля и подсовывают байку о «клонах», чтобы проверить нашу реакцию. Он возвращает мне планшет. Я ищу на его его лице хоть тень сомнения, но её нет. Всё это слишком похоже на конспирологию, чтобы я всерьёз рассматривал такой вариант, хотя предполагаемая правда, которую мы выяснили, звучит так же безумно. Я знаю сердцем, что он ошибается, что он переживает отрицание из учебника по психологии: классическая реакция на шок. Я хочу, чтобы он снова вернулся к слезам, чтобы мы могли вместе оплакивать наше положение. Но как написать это на планшете под одеялом? Вместо этого я печатаю: Сигнал бедствия Минервы? Манипуляция. Может, она жива, а может, мертва. Всё это часть проверки, какой стресс может нас сломать во время полёта. Исследование для будущих экспедиций. Он только что назвал судьбу моей сестры манипуляцией? Я смотрю на него. Его глаза пустые в фильтрованном свете. Он замкнулся в каком-то безжизненном месте, куда я не могу добраться, и слишком погружён в собственные страдания, чтобы понять, насколько опрометчиво говорить мне эти слова. Возможно, это правда. Я больше не чувствую, что могу сказать что-то с уверенностью. Он сдвигается под одеялом так, что его лицо скрывается из виду. Я приподнимаю ткань рукой, чтобы снова видеть его. Он пишет: Не признавайся в этом при системе. Иначе ты провалишь тест, и тебя не отправят в настоящую миссию. Глядя в его лицо, я осторожно беру планшет обратно. Я не думаю, что Федерация работает так же, как Димократия. Мой Центр управления не поступил бы так со мной. Моя мать не поступила бы так со мной. Его язык издаёт щёлкающий звук, который в Димократии означает насмешку. Такая «просвещённая» страна, я и забыл. К тому же мы явно в космосе. Откуда ты это знаешь? Он серьёзно сейчас? Звёзды. Вид на другую часть корабля. Гул пола под нами. Тот факт, что мы не принимаем никаких сигналов извне, если только антенна не снаружи корпуса. Всё это можно подделать. Другой ты сказал, что эти звёзды как раз и подделаны, помнишь? Я закатываю глаза, неожиданно радуясь, что эта глыба не смотрит на меня достаточно внимательно, чтобы заметить. Ага. Тогда, может, мы вообще мозги в колбе, и вся наша жизнь — симуляция, пока машины выкачивают из нас органику. Или мы пленники, прикованные к стене в пещере, принимаем тени за настоящий мир. Я смеюсь, но когда он не отвечает, умолкаю. А что, если он прав? А что, если мы и правда в бункере, а не в космосе, и всё это какой-то тест? Проверить наверняка невозможно. Ну, разве что одним способом. Можно открыть шлюз, но это означает разгерметизацию всего корабля. Если моя догадка окажется неверной, то мы погибнем. Меня осеняет. Я вырываю планшет из его пальцев и начинаю печатать: В центре корабля нет гравитации. Нулевую гравитацию можно создать искусственно. Мы оба проходили такие симуляции на тренировках. Ты и правда в этом уверен? Ну а что? Разве не куда более логично, что мы в психологической симуляции, чем что мы — древние клоны, которых будят посреди перелёта через галактику??? Вроде справедливое замечание, но на самом деле я не согласен. Думаю, он отчаянно цепляется за то, что считал правдой. Я сам чувствую то же самое, просто чуть более реалистично смотрю на собственные психологические слабости. И как мы собираемся проверить эту теорию? — пишет он. Пока никак. Торопиться некуда. Давай проведём несколько часов за обычными задачами, чтобы сбить систему с толку, если она настороже. Потом поговорим вечером, за ужином. Он долго смотрит на меня и ищет на моём лице чувство, информацию, хоть что-то. Не думаю, что он что-то находит. Когда наконец он кивает и встаёт, на его лице появляется напускное спокойствие.