Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

-*Осталось задач 1799*- Он не приходит к ужину. Я иду искать его. Когда я захожу на «Аврору», то не слышу ни единого звука возни с инструментами. Вместо этого я слышу кое-что куда более зловещее: тишину. Я крадусь по кораблю и нахожу Кадьяка в самом конце, у его шлюза. У него в руках один из шлемов от скафандра для выхода в открытый космос. Он с силой скребёт его изнутри чем-то вроде отвёртки. — Кадьяк, — медленно спрашиваю я, — что ты делаешь? — Пытаюсь понять… что по ту сторону экрана, — говорит он, натужно дёргая инструмент. Кусок поликарбоната с треском отлетает на пол. — Перестань! Стой. Разве ты не уничтожаешь его? — говорю я, ужаснувшись так, словно у него только что отвалилась часть ногтя. Кадьяк швыряет шлем на пол. Тот катится в угол, осыпаясь осколками высокотехнологичного карбонита. — Нам нужны эти шлемы, — говорю я. — Чтобы спасти Минерву? — передразнивает он писклявым голосом. Потом он пожимает плечами, снимает со стены ещё один скафандр, и заглядывает в другой шлем. В его руке снова отвёртка, — Нам не нужны эти шлемы, если мы в симуляции. Я говорю во весь голос, к чёрту систему: — Что бы это ни было, Кадьяк, это не симуляция. Даже если мы — копии, даже если ты и я обречены, по крайней мере в этой жизни нам всё равно понадобятся шлемы. — Жалко, — говорит Кадьяк, — Даже после того, как система нагнула тебя, ты продолжаешь держаться за её осколки, за последние обрывки лжи. Мы должны разрушить эту манипуляцию, а не склоняться перед ней. — Разрушить? Что это значит? Кадьяк процарапывает длинную полосу по лицевой панели шлема. Пронзительный визг трескающегося карбонита заставляет меня скривиться. Моя кожа становится липкой и холодной. — И ради этого ты готов нас убить? — Нет. Я докажу нашим «экзаменаторам», что мы поняли их игру. Что мы не собираемся отдавать контроль над нашей судьбой. Так мы сдадим этот экзамен. И тогда они будут вынуждены выпустить нас. Я бессильно смотрю, как он уродует второй шлем — наш единственный инструмент, если мы, или другая наша версия, выйдем за пределы корабля. Тьма за бортом словно гудит от возмущения. — Ты не знаешь этого наверняка. Ради нас обоих прошу тебя остановиться. Скрежет. Скрежет. Скрежет. Он вкладывает в это действие весь свой вес, и я снова вспоминаю, что его тело — это настоящее оружие. — Кадьяк, — говорю я, и слёзы переполняют мой голос, — я серьёзно. Перестань. Он даже не отвечает. Горячая злость прорывается сквозь мой холодный страх. Шею покалывает искрами ярости, на лбу выступает пот. Я делаю шаг вперёд. Он отрывается от работы, и я вижу его посеревшее лицо. А потом он снова возвращается к своему занятию. Я делаю ещё шаг. — Стой там, — бросает он мне, не глядя. Я делаю ещё шаг. Я опускаюсь рядом с ним на колени. Я кладу пальцы на его пальцы, на ручку отвёртки. Вторая рука Кадьяка взмывает молнией, слишком быстро, чтобы я мог увернуться, и бьёт меня плашмя в висок. Я скольжу по полу. Подскочив, я ругаюсь и бросаюсь на Кадьяка, запрыгиваю на его спину, колочу по его широкой шее, впиваюсь зубами в солёную кожу. Он делает одно движение плечами, и этого достаточно, чтобы швырнуть меня в стену. Я снова на нём, и теперь сообразил выхватить отвёртку прежде, чем он скинул меня. Приземлившись, я в тот же миг вижу, как он несётся ко мне, а его кулаки целятся в меня. Я ныряю в соседнюю каюту, прижимаясь к дальней стене. Кадьяк внезапно оказывается рядом, его руки тянутся к отвёртке. Она мгновенно исчезает из моих пальцев, и у меня не хватает сил сопротивляться. Я бросаюсь за ним, надеясь остановить и не дать всё разрушить, но, услышав мои шаги, он резко оборачивается, занеся отвёртку над головой и готовый вонзить её, словно кинжал. По его лицу я вижу, что он не остановится. Никогда ещё я не видел такой отчаянной, бездонной тоски в его глазах. Я представляю, как истекаю кровью на белом поликарбонатном полу, а Кадьяк стоит надо мной с окровавлённой отвёрткой, и Ровер топчется рядом, тщетно пытаясь прижечь мои раны. Я отступаю к «Начинанию». Лучше потерять несколько шлемов, чем свою жизнь. Так я думаю. Кадьяк не двигается, пока я закрываю люк. Последнее, что я вижу, — это устремлённый на меня безумный взгляд, но он словно не видит. Его грудь тяжело вздымается, пока он готовится к атаке. Судя по уровню равнодушия в его глазах, для него я сейчас словно безликий вражеский солдат. Когда всё пошло настолько чудовищно не так? Я пригибаюсь в защитной стойке, готовясь к тому, что он сейчас распахнёт люк и ринется за мной, но дверь не открывается. Вместо этого я слышу слабые звуки: отвёртка скрежещет по твёрдому пластику шлема. Когда он закончит со шлемами, что он начнёт разрушать дальше? — Космонавт Каск, мне срочно нужно с тобой поговорить, — раздаётся голос системы. Я удивлён, как сильно меня успокаивает звук голоса, похожий на голос моей матери. — Да! Пожалуйста, помоги мне, — мой голос срывается. — Судя по мозговым волнам, у космонавта Целиуса произошёл психотический срыв, — говорит система, — Поэтому мне нужно спросить, как ты себя чувствуешь. — Я в порядке. То есть, у меня нет срыва, — отвечаю я, — Я хочу, чтобы он остановился, система. Как нам его остановить? — Не волнуйся. У меня есть протоколы для большинства кризисных ситуаций, включая ментальные. Я определила, что сейчас дальнейшее человеческое взаимодействие не поможет Кадьяку. Единственный выход — обездвижить его. Ровер уже направляется к нему. Я всё ещё слышу ужасный скрежет поликарбоната, раздираемого отвёрткой. Похоже, Ровер ещё не добрался. — Не делайте ему слишком больно! — кричу я. — Я должна сделать всё, чтобы предотвратить угрозу миссии корабля, — отвечает система, — Электрическое напряжение должно быть значительным. Скрежет с той стороны двери затихает. Стены слишком толстые, чтобы услышать тиканье Ровера, но я представляю, как робот медленно вползает в отсек. Раздаётся звук, будто стул с силой швырнули об пол, затем приглушённый голос системы в отсеке Кадьяка. Крик. Он оглушительно громкий даже через стену, но почти лишён эмоций, словно вызван не человеческой волей, а механическим выдохом сжатых лёгких. Затем всё затихает. — Угроза нейтрализована, — объявляет система. -* Осталось задач: 1799 *- Эти слова эхом отдаются в моей голове, пока я бесцельно брожу по «Начинанию». Угроза. Нейтрализована. Я сажусь, но не могу усидеть, и тут же встаю. Тревога, бурлящая в теле, не даёт мне найти покой. Я хочу пойти к Кадьяку и узнать, в порядке ли он после атаки Ровера, но затем вспоминаю его образ с занесённой отвёрткой, готовой ударить. Система права. Лучше не разжигать его гнев снова. Если Ровер предотвратил нанесение ущерба кораблю, я должен дать Кадьяку время успокоиться. Чтобы занять разрывающийся от мыслей разум, я выполняю пару задач из списка системы и перенастраиваю сенсоры, дававшие неверные показания. Пока я работаю, мысли возвращаются к нашим воюющим странам, Федерации и Димократии. Они объединились только ради проектов Каск: отправки Минервы на Титан, а затем нас на её спасение. Потому что в каждом случае это было то, что давало надежду, то, о чём можно было мечтать. Выход из войны. Надежда была бальзамом, и её отняли, раскрыв истинную цель нашей миссии. Могу ли я подарить Кадьяку новую искру надежды? Теперь мы знаем расстояние и направление. Мы так и не закончили совместный проект по определению пункта назначения «Единого начинания». Может, ответ выведет Кадьяка из его заблуждения, если это заблуждение. Я листаю планшет в оффлайн-режиме, пытаясь разобраться. Луч от Земли к «Единому начинанию» уходит в бесконечную пустоту. Я следую за ним, за звёздами на разреженном краю Млечного Пути, пока не натыкаюсь на одну, точнее, на две — бинарную звёздную систему. Между ними есть маленькая планета, чья орбита идеально пересекается с нашим курсом. Это единственное небесное тело, которое встретит корабль, прежде чем покинуть галактику. Я ищу планету в планшете. Спектроскопия показывает атмосферу с 20% кислорода и менее 1% углекислого газа. Близость к двум звёздам должна обеспечивать земную температуру. Это экзопланета. Пригодная для жизни экзопланета. Мы летим к новому дому. -* Осталось задач: 1797 *- Я бросаюсь на «Аврору», замедляясь лишь у каюты, где в последний раз видел Кадьяка. Мои глаза выхватывают перевёрнутый стул, отвёртку, закатившуюся в угол, осколки поликарбоната, отражающие свет ламп. В центре распласталось неподвижное, тяжело дышащее тело. Кадьяк лежит лицом вниз, руки и ноги раскинуты, словно он рухнул с высоты. Его комбинезон мокрый от мочи, жёлтая лужа растекается по белому полу. В воздухе витает горький запах, будто кто-то сжёг сковородку с яишницей. Рядом ползает Ровер. — Система, можно подойти? — кричу я. — Конечно, — откликается голос моей матери. Я осторожно обхожу Ровера и начинаю считать пульс Кадьяка на запястье. Его глаза бегают под веками, а дыхание становится глубже. Если бы не пара воспалённых рубцов на руке, следов, где электроды Ровера соприкоснулись с его кожей, можно было бы подумать, что Кадьяк спит восхитительным сном. Я приношу одеяло и подушки. После короткого спора с самим собой я снимаю с него промокший от мочи комбинезон, опасаясь, что он очнётся прямо посреди процесса, и заворачиваю голое тело в одеяло. Грязный костюм отправляю в очиститель «Авроры». Кадьяк никогда не узнает, что обмочился, если он всё ещё будет спать к тому моменту, когда костюм снова станет чистым. Я просто надену его обратно. — Как думаешь, сколько он будет без сознания? — спрашиваю я у системы. — Сложно предсказать, как долго человеческое тело остаётся выведенным из строя после электрического удара. — Тогда, может, не стоит бить их током, — отвечаю я язвительно. — Ты прекрасно знаешь, почему я сделала то, что сделала, — говорит голос моей матери. — Пока космонавт Целиус не попытается снова поставить корабль под угрозу, у меня не будет нужды прибегать к крайним мерам. Меня внезапно накрывает усталость. Кадьяк стонет и поворачивает голову. Я кладу её к себе на колени и глажу его удивительно мягкие волосы. Ровер зависает рядом, угрожающе потрескивая электродами. — Отвали нахрен, — говорю я ему. Разумеется, он не двигается. — Могу я дать совет, как лучше успокоить космонавта Целиуса, когда он проснётся? — спрашивает система. — Нет. — Хотя бы подумай... — Нет, система! Помолчи полчаса. Сквозь гул корабля я слышу дыхание Кадьяка, и почти ощущаю, как кровь бежит по его венам и по моим тоже. Я слышу собственное дыхание. Сосредоточившись на этом звуке, я отделяюсь от него. Отделяюсь от себя. Это ощущается странно честным. Я покидаю время. Ноги болят какое-то время, а потом перестают. Даже боль отходит на задний план. Дом. Мы летим в новый дом. Я возвращаюсь в себя, когда голова на моих коленях делает глубокий вдох. Веки приоткрываются. Я замираю, поражённый внезапным видом этих глаз и их тёплой глубиной. — Тсс, — говорю я Кадьяку. Его взгляд фокусируется на мне, и он вздрагивает, а тело напрягается. Он резко отталкивается локтями от пола, садится прямо, его глаза сверкают. Одеяло спадает с его торса и ложится на колени, словно на модели для скульптуры. — Эй, — мягко говорю я, — Всё в порядке. Ты был без сознания. Всё нормально. Не паникуй. Его глаза быстро бегают по сторонам, дыхание становится прерывистым и поверхностным, когда он ищет врагов. Ровер всё ещё здесь, но неактивен, его манипуляторы неподвижно лежат на полу. Вид Ровера, который стоит смирно, не успокаивает Кадьяка. Его враги не снаружи. Никогда не были снаружи. Его взгляд наконец сталкивается с моим, и между нами что-то проходит. Не знаю, что он находит в моём лице, но именно это, кажется, и гасит его панику. — Постарайся ни о чём не думать какое-то время, — шепчу я. Совет так себе. Его дыхание вновь учащается. Он касается ладонью рубцов на боку, там, где его ударили электроды Ровера. Кадьяк поднимается, успевая завязать одеяло узлом на поясе, прежде чем оно сползёт. Я смотрю на него снизу вверх, и моё собственное дыхание сбивается. Я медленно поднимаюсь, раскрыв ладони. — Всё хорошо, — шепчу я. Он покачивается из стороны в сторону, точно как Ровер. Кадьяк поднимает отвёртку, смотрит на неё, а потом разжимает пальцы. Та грохочет о пол. Я кладу руку ему на плечо и киваю. — Почему бы тебе не отдохнуть? Просто отдохни. Нам некуда спешить. К тому же, я хочу кое-что тебе рассказать, тебе понравится. Кадьяк позволяет мне увести его в мою спальню. Я не могу придумать ничего лучше, уложить Кадьяка в постель кажется единственным лекарством от его стеклянного взгляда. Может быть, проснувшись, он избавится от этой тьмы и отчаяния. Он принимает мою койку, просовывает руки под подушку и закрывает глаза. Его лицо смягчается. — Хочешь послушать? — спрашиваю я. Но он уже спит. — Система, — говорю я, — Погаси свет. Система делает это. Я иду к отсеку 06, к самому большому окну — экрану? — которое показывает мне знакомую картину космоса. Я называю привычные созвездия, такие, какие можно было бы увидеть с Земли. Почему бы не поверить, что это настоящий вид? Если это позволит мне жить спокойно, почему нельзя просто принять увиденное и услышанное и поставить точку? Я спасаю Минерву. Точка. У моей жизни есть цель, которая мне понятна. Точка. Я не строю абстрактного будущего, которым мне никогда не суждено насладиться. Точка. Мне не нужна ясность Кадьяка, особенно, когда ясно видеть — значит умереть. Не знаю, хватит ли веры в планету для наших будущих воплощений, чтобы убедить Кадьяка принять обман, в котором мы живём, если это действительно обман. Может быть, образа моего собственного спокойствия, моего согласия окажется для него достаточно. Как сказала Минерва в своей прощальной речи, транслировавшейся и в Федерации, и в Димократии: Мы рождены быть выдающимися. Черпайте надежду в нашем примере. Я прижимаю ладонь к звёздам на экране, и пять подушечек пальцев касаются пяти точек света, которые проделали путь сквозь эоны из разных историй, чтобы попасть в это окно в этот самый миг. Пять мгновений времени, пять мест. Я знаю, что это правда, даже понимая, что это ложь, что я касаюсь пикселей, размещённых системой на экране. Может быть, моё сердце — более прозорливый орган, чем мозг. Твоё сердце годится только для того, чтобы качать кровь, говорит мозг. Я — источник и того, что ты чувствуешь, и того, что ты думаешь. Безумие раньше было чужаком, живущим на другой стороне света. Теперь оно живёт по соседству, и лишь вопрос времени, когда оно станет партнёром по кораблю. Любовником. Тобой. Я впадаю в транс, мой взгляд уходит далеко в космос. Может быть, я больше никогда не буду есть и пить. Может быть, я навсегда останусь бестелесным. А может, я просто обманываю себя. Я перестаю жалеть себя и открываю ролик с солдатом Димократии, аудиофайл в котором открыл мне «правду», и добавляю новую главу к записи, чтобы следующий «я» знал больше о себе и о Кадьяке. Я решаю делать это каждый день: пусть наши жизни накапливаются и продолжаются даже после перезапуска, чтобы каждая новая версия нас имела больше шансов на счастье, чем предыдущая. Из спальни доносится шорох. Я представляю, как Кадьяк просыпается, находит себя в моей постели и проверяет болезненные рубцы от удара током. Он поднимается, достаёт себе какую-то еду. Я слышу, как открывается оранжевый люк, и жду, что он захлопнется, но нет. Мы ведь держали проход между двумя кораблями закрытым из предосторожности. Кадьяк задумался? Или оставил его открытым, потому что хочет, чтобы я пошёл следом? Может быть, он дезориентирован. Может, напуган. Я крадусь в сторону «Авроры», потому что инстинкт заставляет ступать неслышно. Он сейчас в зоне нулевой гравитации, летит вперёд, всё ещё закутанный в мою простыню. Она развевается вокруг него, делая похожим на призрак. Я ускоряюсь, и лечу за ним. Я теряю его из виду, когда он уходит на «Аврору» и крадусь через «слепую» комнату. Его нет ни в отсеке с кухней, ни в спальне. Остаётся всего несколько помещений. Я слышу свист из шлюза. — Кадьяк? Звучит тягучий, печальный мотив, какая-то баллада Димократии, которой я никогда прежде не слышал. Я подкрадываюсь ближе. — Кадьяк? Он стоит у круглого иллюминатора и смотрит наружу — на звёзды, или на изображения звёзд, или на тьму между ними. Услышав, как я вхожу, он поворачивается ко мне, а затем снова обращает взгляд к стеклу. — Кадьяк? Ты в порядке? Он разворачивается ко мне. И тогда я замечаю в его руке разводной ключ. Я уже готов сказать, чтобы он положил его, когда он отводит руку назад и с силой бьёт по стеклу иллюминатора. Я кричу, хотя знаю, что панель корабля невозможно пробить простым ключом. Но как ужасно представлять трещины, мгновенную разгерметизацию и моё тело, разрываемое смертью сразу в четырёх обличьях: раздробленное, замороженное, задохнувшееся и вскипевшее. Кадьяк бьёт снова. В соседнем отсеке слышится стрекот Ровера, который мчится к нам. Перестань! Я кричу, или думаю, что кричу. Мы летим домой, домой, только для нас! Я бросаюсь вперёд и пытаюсь выхватить ключ. Он вскидывает его в мою сторону, затем заносит над прозрачной панелью, только теперь я оказываюсь прямо между ним и дверью шлюза. Ключ прямо перед моим лицом, и в нос ударяет металлический запах. А потом этот запах становится моей собственной кровью. Я валюсь на пол и вою, глядя, как алая жидкость растекается по белому покрытию, струйки убегают в канавки между панелями. Я поднимаюсь и какое-то время пытаюсь удержаться на ногах, а затем снова падаю на четвереньки. Мир то мигает, то вспыхивает, а потом гаснет. Я кричу, словно крик удержит меня в сознании. Один глаз застилает кровь, но другим я вижу, как Ровер летит к Кадьяку и получает удар ключом с двух рук, словно бейсбольной битой. Машина с визгом срывается с рельсов и бессильно дребезжит в углу. Кадьяк что-то неразборчиво кричит, он одновременно и близко, и далеко. Потом слова складываются в сдавленные, захлёбывающиеся рыдания. — Прости! Прости! Он отступает, не к выходу в жилую часть корабля. К иллюминатору. К шлюзу. Мой взгляд меркнет. — Стой, — шепчу я губами, скользкими от крови, — Мы же… мы же… — Я вернусь с врачом! — кричит Кадьяк. — Нет. Ты ошибаешься, — говорю я, тяжело моргая от лёгкости, странной тяжёлой лёгкости, тянущей меня вниз. Такая тяжёлая эта пустота, — Кадьяк, ты ошибаешься! Он упирается в шлюз и поворачивает рукоятку. Система что-то говорит, но я не могу различить слов в ярком ревущем свете. Рукоятка вращается бесконечно в руках Кадьяка. — Мы пройдём это испытание, — говорит он. — Остановись, — выдыхаю я. Но он не останавливается. Кадьяк оглядывается на меня. — Солнце, Амброз! Подумай обо всём солнечном свете! Дверь шлюза содрогается, когда он делает последний поворот. Кадьяк закрывает глаза рукой, словно защищаясь от света, что должен ворваться в отсек. Шлюз открывается, и Вселенная ревёт. Грохот по ту сторону лишён света. Там только тьма и холод. Часть четвёртая АМБРОЗ: 9й из оставшихся. КАДЬЯК: 9й из оставшихся. «191 день до Титана». Более ранний Амброз оставил для меня запись. Я жду несколько дней, чтобы послушать её, и боюсь увидеть то, что найду там. Одной бессонной ночью я всё-таки запускаю её. «У меня есть основания полагать, что я умру, — говорит мой собственный голос. Он сбивчивый и лихорадочный. Параноидальный, — Система больше не нуждается в нас, не теперь, когда мы отказались чинить корабль. Мы заблокировали шлюзы, но этого недостаточно. Я оставлю наблюдение за самим собой, чтобы вы знали, как закончилась моя история. Если я выживу, то каждые двадцать четыре часа я буду перезапускать запись». Я вздрагиваю, понимая, что это значит. Я собираюсь увидеть, как я умру. Я наклоняюсь ближе. Это я. Я сплю спиной к комнате, в той самой койке, которую использую сейчас. Больше никого нет, ничего не происходит. Я ускоряю запись, глядя на мигающий таймкод в углу, и замедляю, когда вижу, как Ровер крадётся по потолку, а его металлические руки свисают вниз. В каждой зажато что-то острое, похоже на осколки напечатанного поликарба. Я приближаю изображение. «Зачем они?» — шепчу я. Дыхание перехватывает, когда я вижу, как Ровер крадётся к моему спящему телу. Он подбирается ближе и ближе и замирает у самой головы. Он висит так неподвижно, что я проверяю таймкод, воспроизводится ли ещё запись. Потом он резвко проводит осколками по моей шее. Два быстрых движения, будто он разрезает мешок с рисом. Только это моя глотка. Амброз на записи вскакивает на ноги, хватаясь за шею. Его рот раскрыт, я представляю себе его крик или бульканье, если Ровер перерезал трахею. Кровь уже пропитала грудь комбинезона и теперь заливает белый пол. Ровер выкатывается из комнаты, а Амброз делает шаг за ним и валится. Его колени подламываются, а лоб бьётся об пол. Тело остаётся в неестественном положении, руки раскинуты, а кровь всё вытекает и вытекает, пока не останавливается. Я, немой и оглушённый, наблюдаю, как на шее и щеках Амброза проступают багрово-фиолетовые пятна, как руки становятся синюшными. Мои руки. Ровер возвращается и хватает тело за лодыжки. Он тянет его, и тело распластывается, одна рука перекрывает другую и распрямляется, когда Ровер утаскивает его за дверь. Руки загибаются вверх, и последнее, что я вижу, прежде чем отсек пустеет — это кончики моих пальцев. Подушка вдавлена в дальнюю стену. Одеяло валяется на полу, впитывая мою кровь, пока его голубой цвет не меняется на абсолютный тёмно-красный. Таймкод продолжает тикать. Продолжают гореть флуоресцентные лампы. Ровер возвращается и начинает убирать, превращаясь из боевого робота обратно в уборщика. «Если вы слышите это сообщение, значит, я мёртв и не смог удалить его, — докладывает мой голос, — Учитесь на моём примере: если собираетесь идти против операционной системы, то будьте готовы к последствиям». В глубине моего сознания уже зарождается эта мысль. Или я должен оставить своим будущим версиям оружие, чтобы сражаться.