Элиот Шрефер "Тьма за пределами нас"

Часть пятая АМБРОЗ: 8й из оставшихся. КАДЬЯК: 8й из оставшихся. «191 день до Титана». Моя мать не отвечает, когда я стучусь к ней. Её ноги отбрасывают тени в узкой полоске света под дверью. — Иди ко мне, Амброз, — зовёт сестра из другого конца коридора. Когда я открываю глаза, мир не меняется. Я слеп. Тинь-дилинь, жужжание. Я не слепой, я нахожусь в абсолютной тьме. -* Осталось задач: 4909 *- Запись всё ещё идёт. Солдат расслабляется, привалившись к дереву, камера чувственно скользит по его телу, но то, что говорит мой голос, не имеет никакого отношения к энергичной прогулке по лесу. То, что говорит мой голос, определённо не звучит сексуально. «Я знаю, ты убеждаешь себя, что это розыгрыш с хитроумной имитацией голоса. Но подумай о том, что я сделал. Я знал, какое именно видео ты включишь первым, потому что сделал то же самое, у меня идентичная с тобой нейронная структура, и я жил в тех же условиях. Ты не помнишь запуск, и на то есть веская причина. Твои воспоминания были изменены нанотехнологией во время медосмотра в Академии Каск, ещё до того как клоны были помещены на корабль. За свою жизнь я узнал, что настоящий ты, настоящий я, никогда не покидал Землю. Он умер там тысячи лет назад, может быть, даже в объятиях нашей матери. Его останки, и останки цивилизации, что его породила, теперь лишь тончайший слой в геологической летописи Земли, тонкий, как лист бумаги. Насколько мне известно, ты и Кадьяк, и оставшиеся клоны — всё, что осталось от человечества». Я ставлю запись на паузу. По крайней мере в одном мой голос прав. Я определённо чувствую себя подавленным. Застывший солдат смотрит прямо на меня, его взгляд жёсткий и ясный. Может быть, он знает, что это правда? Дрожащей рукой я снова запускаю запись. Голос поверх видео продолжает говорить, пока солдат моется. «Мы оба знаем, — говорит другой я, — о Платоне и его пещере». Конечно, он прав. Я помню тот семинар в академии, когда узнал, что Платон придумал аллегорию пещеры, где заключённые прикованы так, что могут видеть лишь тени на стене, а не настоящий мир снаружи. Как бы они узнали, что тени, которые они видят, не настоящие? Если бы один из заключённых сбежал, открыл правду и вернулся, как бы кто-то поверил ему? Может, остальные настолько испугались бы его бреда, что убили бы его. Не скажу, что это был мой любимый курс. Но я понимаю, к чему ведёт прошлый я: я один на космическом корабле с кем-то, кто может плохо воспринять правду. Может, этим кем-то буду я. Может, Кадьяк. Может, операционная система. Не знаю. Я также не знаю, чем закончились дни тех космонавтов. Знаю лишь, что всё закончилось на этом корабле. Если всему этому верить. Я стучу костяшками по окну. Или экрану. Как я могу знать, что по ту сторону? Мне бы и в голову не пришло задать этот вопрос. Оказывается, он опасен. «Вернись к этой записи, когда всё обдумаешь, — завершает мой голос, — Я оставил для тебя кое-какие… полезные сюрпризы на корабле, несколько схем, которые тебе пригодятся». Эту мысль я пока отпускаю, и так слишком многое надо обдумать. — Система, — говорю я, — как далеко мы от экзопланеты? — Я не понимаю, что ты имеешь в виду, — отвечает голос моей матери, — Ты направляешься к Титану, чтобы спасти Минерву Каск. — Я тебе не верю, — говорю я и тут же съёживаюсь. Теперь система знает, где, скорее всего, находилась информация от моего прежнего «я». Придётся найти новое место для её хранения, для будущего меня, если я правда собираюсь этим заняться. — Во что бы ты ни решил верить, — отвечает система, — мне всё равно нужно, чтобы ты сосредоточился на текущей миссии. «Единое начинание» получило множество мелких повреждений за время пути. Мне нужно, чтобы ты и космонавт Целиус устранили их и помогли сохранить целостность судна. — Система, — говорю я, чувствуя тяжесть в животе, — я склонен верить, что единственная причина всех этих мелких повреждений в том, что ты управляешь кораблём без экипажа уже тысячи лет. Не может быть, чтобы накопилось так много задач, которые Ровер не смог бы выполнить. За несколько месяцев полёта к Титану такого просто не могло произойти. Система умолкает. Я поднимаюсь на ноги. — Мне нужно увидеться с Кадьяком. — Ты прав, ты не один на этом корабле, но космонавт Целиус не хочет тебя видеть. — Я знал, что ты так скажешь, система, — говорю я, отряхивая ладони, — Но мне нужно кое-что ему сказать, и он точно захочет это услышать. -* Осталось задач: 4909 *- Мы с Кадьяком стоим перед широким экраном в отсеке 06, глядя на звёзды. Они кажутся такими реальными, но их нельзя ни потрогать, ни понюхать. Несмотря на то, что вижу перед глазами, я всё больше начинаю верить, что они ненастоящие. — Я не так представлял себе начало этого путешествия, — глухо произносит Кадьяк. — Поверь, я тоже, — отвечаю я. — Я был готов запереться в себе, объявить тебя врагом и забыть о твоём существовании, чтобы сосредоточиться на миссии. Но эти доказательства… — Его голос обрывается. Я чувствую, как он пристально на меня смотрит. — Прощай, Минерва, — шепчу я, прижимая лоб к экрану. -* Осталось задач: 4909 *- Мы стоим возле шлюза «Начинания». Все скафандры исчезли, кроме одного. Шлем уцелел, но повреждён — глубокая царапина прорезает переднюю часть. Кадьяк поднимает его к лицу, изучая повреждение. Я наблюдаю за ним, гадая, куда приведёт его мысли это доказательство. Наконец он произносит: — Прости. Похоже, я натворил дел в прошлый раз. Я тянусь и беру его за руку, за руку незнакомца, который скоро станет кем угодно, только не им. Он вздрагивает, а потом неожиданно сжимает мою ладонь с такой силой, будто оступился на краю пропасти и доверился случайному встречному удержать его от падения. -* Осталось задач: 4909 *- Я пригласил Кадьяка на завтрак, и слышу, как открывается оранжевый люк, ещё до того как сработал мой будильник. Я переворачиваюсь на койке и прошу систему вывести время корабля. 4:25 утра по Мари. Хотя, наверное, никакого Мари уже и не существует. Включив свет, я вздрагиваю, потому что Кадьяк стоит в дверях и смотрит прямо на меня. Я вскакиваю, размахивая руками: — Что случилось, что такое? Его голос звучит приглушённо: — Я не мог уснуть. Я надеялся… у тебя ведь есть скрипка? Сыграешь для меня? — Да, — отвечаю я, проводя рукой по волосам, — Конечно. Пойдём, найдём её. -* Осталось задач: 4909 *- Не знаю, как долго я играю. Система прерывает меня между частями, требуя заняться внешней обшивкой корабля, но Кадьяк лишь поднимает палец, велит замолчать, и снова закрывает глаза, сидя на полу и обнимая колени. — Можешь начать с тихой части? — просит он, — Та, что звучит «дун, дун, дуп»? Я возвращаюсь к началу адажио. Поликарбоновый мостик моей скрипки не даёт инструменту звучать громче, чем гул корабля, эта мягкость музыки кажется правильной. Улыбка расползается по лицу Кадьяка, морщины на его лбу разглаживаются. Я продолжаю играть. -* Осталось задач: 4799 *- Ни одна задача из списка системы не важнее наших музыкальных часов. Я выискиваю в локальной сети корабельного интернета ноты и удивляю Кадьяка новым концертом каждое утро. Когда запас иссякает, я сочиняю собственные пьесы, вдохновлённые космосом. Они состоят из комбинаций флажолетов, извлекаемые лёгким касанием мизинца по струне, чтобы создать высокочастотные обертоны. Думаю, Кадьяку они нравятся меньше классики, но он делает вид, что доволен. Спустя несколько недель система перестаёт отвлекать нас заданиями в музыкальный час. Когда я всё настойчивее отвергаю её истории о спасении Минервы, она прекращает и разговоры о Титане. Конечно же, прекращает. Ложь не сработала, а значит, лучше помолчать. После музыкального часа мы покорно выполняем задания, которые нам поручает система. Кадьяк использует единственный оставшийся скафандр «Авроры» для внешних работ, а я занимаюсь внутренними. Система, похоже, принимает это своеобразное «перемирие». И всё же меня преследует тот образ, где Ровер входит в мою спальню и ловко перерезает горло другому мне. Я расставляю ловушки и сигнализации, чтобы проснуться, если Ровер вздумает войти. Так жить нельзя. Я ненавижу это мучительное осознание того, что мы умрём, как только закончим все задачи, но, возможно, у нас с Кадьяком появился план, как этого избежать. -* Осталось заданий: 3010 *- Я сижу по-турецки перед большим окном отсека 06, глядя в пустоту. Чай закончился, видимо, предыдущие Амброзы слишком им увлекались, но можно и просто попить горячей воды с лёгким привкусом поликарба. Ням-ням. По крайней мере, мне не придётся беспокоиться о медленно растущих раковых опухолях от нагретого микропластика. Уверен, быстрых вполне хватит, чтобы закончить всё гораздо раньше. Так что… ура? Я слышу тяжёлые шаги Кадьяка, а потом его плечо прижимается к экрану, и он склоняется к стеклу, вглядываясь в искусственные звёзды. — Система, верни экраны в режим окон, — прошу я не в первый раз. Система не отвечает. Она мало на что реагирует в последнее время, видимо, поняла, что любая правда только ослабит её позицию. — Впечатляет, конечно, — произносит Кадьяк, глядя вверх на звёзды, — Высокое разрешение. — Но это не делает их настоящими, — отвечаю я. — Увы, нет, — соглашается он и молча смотрит на меня. — Что? — спрашиваю я. Он пожимает плечами, всё ещё не отводя взгляда. Потом снова проводит пальцами по «звёздам», средним пальцем вперёд — жестом в духе Димократии. — О чём думаешь? — настаиваю я. — О последних выборах в Димократии. — Вижу, ты употребляешь слово «выборы» в слишком общем смысле. К моему удивлению, Кадьяк усмехается: — Да, это были пятые подряд с тем же результатом. Но пламенных речей было хоть отбавляй. Вся страна замерла, решая, не вернуться ли к жёстким географическим границам вместо той лоскутной мозаики разрозненных регионов, связанных только экономикой, в которую превратилась Земля. — Начиная с предполагаемого обмена Патагонии на рыбные угодья Бангладеша! — подхватываю я, — На дебатах в класе мне поручили обосновать защиту по вопросу «экономических границ». — Значит, помнишь? Тогда это казалось важнейшей проблемой, какая только могла волновать человечество. Вся эта политика, войны, литература... — ... старые короли, самые первые пещерные люди! Раздражение вспыхивает на его лице. — Дашь мне закончить? — Прости, я просто увлёкся. Я из семьи, которая всех перебивает. — Их уже нет. Всё это теперь неважно, — Он кладёт кончик пальца на Землю, которая скользит по экрану, яркую, голубую и крошечную, словно бусину в руках ювелира. — Отсюда даже наше солнце было бы слишком маленьким, чтобы отобразить его видимый свет, — говорю я. — Употребляешь «здесь» в слишком общем смысле, — хмурится он. — Да, конечно. — Жаль, что президент Грюй не увидел этого. Да и все мы. Это помогло бы легче воспринимать объективную картину происходящего и быть… мягче друг с другом. — «Быть мягче друг с другом» — красиво сказано, — отмечаю я. — Спасибо. Я сказал это только для тебя. Я бью его кулаком. — Забавно. Ты смешной, Кадьяк. Он пожимает плечами и потирает плечо, будто я его серьёзно задел. Даже если бы я размахнулся, сомневаюсь, что смог бы. — Я к чему вёл, — продолжает он, — Вот этот aleyet, на который мы смотрим… пожалуй, «вид» — самое близкое слово на языке Федерации, а если мы по-настоящему groya его — ближе всего будет «понимаем»… — Он прикусывает губу, явно раздражённый ограниченностью Федератского словаря. Вдруг я думаю, как это несправедливо, что мы всё время говорим на языке Федерации. Это просто язык, который всегда использовала корпорация Каск. Сколько ещё несправедливостей я даже не замечал? — Может, у нас и нет более подходящих слов, — я осмеливаюсь перебить, — Это очень типично для Федерации — не иметь слов для тихих вещей. Но я знаю, что значит aleyet и groya. Его брови хмурятся. Похоже, я опять его разозлил. Мой Кадьяк — это настоящий минное поле. Он продолжает: — Это понимание нашего слова «вид» снимает часть горечи. Многие существа живут лишь один сезон, чтобы те, кто придёт после, получили свой шанс. Майские жуки, нарциссы, осьминоги. Мы тоже можем это принять? — Ну, мы устроены так, чтобы не принимать собственную кончину. Нарциссам в этом плане куда спокойнее. — Ладно, но мы можем быть как нарциссы. Вместе. Я сжимаю его затылок. — Это мило. — Не дразни меня. — Я и не дразню. Я обожаю нарциссы. «Потому что они были любимыми цветами Минервы», добавляю я про себя, касаясь изображения Земли в «иллюминаторе». Его голос становится тише: — Я знаю, что сделал тысячи лет назад. Отключённая станция пилотирования и смена курса. Не думаю, что смог бы повторить это теперь. — Мы не знаем, сколько наших копий ещё осталось. Следующие мы могут оказаться последними, если вообще будут. — Всё может оказаться чем угодно. Тем, чем нам нужно. Кадьяк больше не говорит ни слова. Его рука обнимает меня, прижимая к груди, к жару его тела. Потом он качает головой. Я прижимаюсь слишком низко, чтобы почувствовать это, но улавливаю это по движению мышц. Я уже достаточно привык к нему, чтобы он мог ничего не говорить. Ему не нужны слова, чтобы объяснить, что у него на уме. Я слышу это в его сердце, в изменившемся ритме крови, в словах, которые он произнёс, и в тех, что сдержал. От него исходит какая-то невероятная сила. Я отклоняюсь назад, отрываясь от его груди, и заглядываю в карие глаза. — Думаю, я понимаю, чего ты хочешь, — шепчу я. — Думаю, да, — отвечает он так же тихо. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть прямо мне в глаза. Пятна света скользят по его щеке, горлу, потом по груди, когда он расстёгивает верх комбинезона. Замок застревает на середине, и я помогаю стянуть ткань до пояса. Сначала нерешительно мои ладони скользят по его коже, изучая рельеф мышц. — О. Это не то, о чём я подумал. Но я не против. Его пальцы тянут вниз молнию на моём комбинезоне, потом ложатся на моё тело, проникают под пояс и замирают. — Я рад, что ты здесь со мной, — говорю я. — Да. Я тоже, — отвечает он между поцелуями. Его дыхание обжигает мою щёку. — Как думаешь, нам стоит не торопиться? Его рука скользит глубже, почти до запястья. — Не думаю, что есть особая нужда не торопиться, — выдыхает он, глядя в моё лицо. — Хорошо. Я тоже совсем так не думаю. -* Осталось задач: 3010 *- После этого он крепко прижимает меня к себе, мой вспотевший зад скользит по его животу. Он прижимается губами к моему уху. — Это твой первый раз? Я игриво шлёпаю его: — Что, было похоже на первый раз? — Ну... — Хотя, — говорю я, — думаю, это действительно был мой первый раз. Официально. Но не у Амброза. Он притягивает меня ближе: — У нас полно времени для практики. Я задумываюсь: — Погоди, ты имел в виду мой первый раз вообще или первый раз как «принимающего»? — «Принимающий»? Что это значит? — То, что мы только что сделали. Ты отдал, а я принял. Кадьяк фыркает и делает какой-то непонятный мне жест рукой сгибая, подрагивающие пальцы. — Ах, этот ваш миленький жаргон Федерации. Я закатываю глаза: — А вы всё ещё используете «hut» и «shihut», верх и низ? — Конечно. Это логичнее. — Если только шихут буквально не сверху. — Ты такой чувствительный. — Это иерархия, Кадьяк. «Верх» и «низ» — это не нейтральные слова с точки зрения ценностей понятия. Одно предполагает большую ценность, и является причиной гомофобии. А гомофобия по сути своей связана с женоненавистничеством, потому что в Димократии принимать — значит быть женщиной, а быть женщиной — значит быть ниже. Слова имеют значение. — Ладно, ладно, — говорит Кадьяк, — В любом случае спасибо, что «принял» меня. Я фыркаю и начинаю приглаживать ладонями волосы на его груди. — Кстати, это был первый раз, когда Амброз кого-то «принимал». — Обычно ты хут? — Ага. Кадьяк усмехается: — Звучит как загадка. Два верха вместе в космосе... — Я готов быть универсалом, — говорю я. — Да, и ты был в этом великолепен, — говорит Кадьяк, — Я тоже готов. На самом деле я был готов ещё на тренировках. Я качаю головой. — Невероятно. А я-то думал, что именно тебе придётся этому учиться. — Там было много парней в самом расцвете сил, живущих в тесноте, все крепкие, часто потные, так что, конечно, иногда мы были… э-э… erotiyets… — его голос затихает. — Ладно, ясно, спасибо. Я не могу удержаться, всё это кажется таким смешным, что меня пробирает на хихиканье. Кадьяк тоже присоединяется, и его тело содрогается рядом со мной. Когда дыхание наконец выравнивается, я вздыхаю: — Я с нетерпением жду наших тренировок. — И я, — шепчет он, — Будем планировать их. По пять раз в день. Может быть, через несколько лет сократим до четырёх. — Пять раз в день! Значит, нам уже почти пора… — Ага. Мне приходит в голову ещё кое-что. — Знаешь, до того как мы увлеклись этим очень приятным занятием, я думал, что у тебя на уме было что-то другое, то, что мы должны хранить в секрете. — Было, — шепчет он, — Я думал, это ты толкаешь нас заняться вот этим вместо того. — Та самая, немыслимая вещь, — шепчу я, — Корабль, он не сможет… — Шшш, — он кладёт палец мне на губы. Я целую его, глядя ему в глаза. Он кивает. Мои глаза наполняются слезами. Я накрываю нас тонким покрывалом и набираю на планшете, не подключенном к сети: Пойдём совершим убийство. -* Осталось задач: 3010 *- Мы наконец готовы совершить наше восстание. Мы стоим у входа в двигательную секцию «Авроры» и к её набору клонов Кадьяка. Чтобы попасть внутрь, нужно всего лишь прыгнуть в невесомость и пробить стенку из напечатанного поликарба. Если бы не Ровер, преграждающий нам путь. Он не двигается, только держит манипуляторы наготове, готовый ударить током. Двух его рук более чем достаточно, чтобы удерживать этот узкий проход. Если бы наши прежние «я» не подготовили нас к бою. Кадьяк делает два быстрых шага к Роверу. Тот мгновенно приходит в движение, выкидывая руки вперёд… и в этот момент я кидаю ЭМИ-бомбу. Она достигает Ровера раньше, чем Кадьяк, и, поскольку робот занят атакой, он не может защититься от снаряда. Когда катушка ударяет в корпус, тонкий поликарб, скрывающий батарею, трескается, и срабатывает заряд в 1000 киловольт, недостаточный, чтобы повредить остальное оборудование, но вполне достаточный, чтобы вывести Ровера из строя. В белой вспышке его руки с грохотом падают на пол. — Спасибо за план, старый Амброз, — шепчу я. — Вперёд! — Кадьяк плечом пробивает поликарбонатное покрытие и вылетает в невесомость машинного отсека, — Быстрее, пока система не успела поднять ещё одного Ровера и отправить за нами. — Дважды просить не придётся, — говорю я, следуя за ним. Перед нами лабиринт шипящих металлических поверхностей. Из темноты вокруг раздаются стучащие звуки за пределами слабого дрожащего света наших фонарей. Следуя указаниям, оставленным прежними нами, мы добираемся до стойки, где, как и обещано, один за другим висят семь Кадьяков. — Мерзость, — выплёвывает Кадьяк. Я проплываю вдоль ряда, рассматривая Кадьяка за Кадьяком, неподвижного и снова повторяющегося, его красивое лицо искажено запаянным герметичным пластиком и консервирующей жидкостью. Кадьяк давится, когда кладёт руку на первого, берёт осколок поликарба и разрезает оболочку. — Не хочешь, чтобы я это сделал? — шепчу я. Он качает головой. — Это должен быть я. Не хочу, чтобы тебе пришлось жить с воспоминанием, что ты убил меня. Займись собой. Верх пластикового мешка разрезан, голова клона безвольно свисает вниз. Кадьяк кладёт ладонь себе на лоб. На миг два Кадьяка сталкиваются взглядами, почти точные копии друг друга. Голос системы раздаётся где-то из глубины корабля. Чтобы мы услышали его здесь, в жилых секциях голос моей матери должен звучать по-настоящему громоподобно. — Не делайте этого! Вы ставите под угрозу единственное будущее человечества! Кадьяк подносит поликарбоновый клинок к горлу своего клона. — Это убийство! — доносится захлёбывающийся крик системы, — История сурово осудит вас. — Иди сама себя суди, — бормочет Кадьяк и проводит лезвием по горлу клона. У клона не бьётся сердце, и здесь нет гравитации, поэтому кровь вырывается из разрезанного горла тонкой линией пузырьков. Кадьяк режет глубже. Хотя это существо никогда не было живым, я вынужден отвести взгляд от этой бойни. — Я не остановлюсь, — говорит Кадьяк, напрягаясь от усилия, — пока не перережу спинной мозг. Тогда… мы будем знать… что всё действительно кончено. Я кладу ладонь ему на спину, онемев от осознания того, что мы совершаем. Мы уничтожаем самих себя. Если мы истребим все остальные копии, кроме последнего комплекта, у системы не останется выбора, кроме как держать нас живыми как можно дольше. У неё будут ресурсы для этого, ведь больше не придётся кормить будущих клонов. Система не сможет позволить себе уничтожить нас преждевременно, не имея резерва новых копий. Мы, возможно, не выберемся с этого корабля, наверняка не выберемся, но сможем спокойно прожить свои маленькие жизни. — Всё, готово, — говорит Кадьяк, отрываясь от своей работы. — Это ужасно, — тихо произношу я. — Так и есть. Но… что это за звук? — спрашивает Кадьяк, наклоняя голову и отмахиваясь от плавающих капель крови и ошмётков хрящей. Система. Система кричит. -* Осталось задач: 3010 *- Мы возвращаемся с наших убийственных миссий оцепеневшими. Теперь, когда всё сделано, система молчит. Что ей сказать? Назад пути нет, ей не о чем нас просить или спорить. У меня едва хватает сил пошевелиться, и всё же тело дрожит. Волнами накатывает осознание чудовищности того, что мы совершили. Я отчаянно хочу отвлечься. Я отчаянно ищу близости. Я отчаянно хочу знать, что я не один. Я укладываю нас на пол и накрываю одеялом. Рассеянный свет заставляет кожу Кадьяка сиять. Я обхватываю его подбородок. Под покровом одеяла этот жест кажется пугающе интимным. А пугающе интимное это как раз то, что мне сейчас и нужно. 1 мая 18281 года Новой эры (осталось 2199 задач) Дорогой Амброз, С Днём Уничтожения! Прошёл год с тех пор, как мы уничтожили тела клонов, и мы решили, что это подходящий повод обновить наши послания будущим «нам». Церемония только что закончилась, о ней чуть позже, и я чувствую себя немного подавленным. Хотя нет, не совсем подавленным, скорее расстроенным. Смешанные чувства. Я всё время смотрел в космос, надеясь увидеть там своё тело, но как только оно ушло за пределы огней «Единого начинания», то фактически исчезло. Мы перенастроили портопринтер, чтобы он выводил текст прямо на стены корабля, так что ты проснёшься и увидишь эти записи повсюду. Пока Ровер нам это позволяет, ведь больше нет смысла водить за нос будущих клонов, раз остался только ты. Система, вероятно, разбудит тебя в последний возможный момент, чтобы увеличить шанс успешного выполнения миссии. Если так, то тебе придётся быть человеком на этом тонущем корабле. Прости за это. Кадьяк передаёт привет. Что ещё? Год был тихим, пожалуй, самым тихим за всю историю клонов. После «бойни» система стала послушной. Мы больше не были расходным материалом, и это, похоже, изменило всё. Экраны мигнули и стали прозрачными, показывая настоящие звёзды вокруг нас. (Ну, по крайней мере, мы предполагаем, что это настоящие звёзды, — вставляет Кадьяк, пока я пишу. Ты, наверное, уже понял, что он не из оптимистов.) Мы выяснили, что нам лететь ещё примерно двенадцать тысяч лет до прибытия на экзопланету, так что лучше начать увлажнять кожу, если хотим выглядеть свежо по прибытии. В любом случае приятно наконец-то получить достоверную информацию. Наши жизни не приблизят нас ни к одной звезде, и уж точно ни к одной планете. Мы в эквиваленте открытого океана: пустая среда со всех сторон и никаких ориентиров. Кадьяк и я — сами себе ориентиры. Он смеялся надо мной, когда я прочитал эту фразу вслух. Видимо, я излишне драматизирую. Мы сохранили тела в холодном, защищённом от радиации двигательном отсеке, и решили устроить им захоронения в космосе. Вот такая церемония у нас только что прошла. Тело клона выпускается через шлюз, пока я играю на скрипке. Каждый год у нас будут похороны, пока не закончатся их тела. Мы будем оплакивать жизни, которых никогда не было. Будем поднимать тост за будущее, за избранного клона. За тебя. За славу, которая родится из всех этих страданий. (И не начинай про мою драматичность, Кадьяк!) Ты был вторым Амброзом с конца, но по какой-то причине мы оставили именно тебя. Мне понравился твой застывший взгляд. В нём было что-то дальновидное. Глупая мысль, знаю. Я вдруг понимаю, что мы превращаемся в чудаков с корабельной тоской, да? Устраивать похороны нераскрытому потенциалу, скорбеть о ком-то, кто никогда не жил — это же странно. Иногда я пересматриваю старые ролики с Земли и не могу представить себе, чтобы обычные люди делали то, что сделали мы. Но их же не клонировали и не отправляли в космос, прикрываясь ложью. Так кто они, чтобы судить? Все люди, снявшие те фильмы, все люди, которых они произвели в следующих поколениях, мертвы. Их «норма» им не помогла. Мы — новая норма, потому что мы — новый человек. Единственный человек. Я буду обновлять записи по ходу дела. Пожелай мне удачи в борьбе с корабельной тоской. Я люблю тебя. Искренне твой, Амброз №13 1 мая 18282 года Новой эры (осталось 1470 заданий) С Днём Уничтожения! Ещё один год жизни позади. В этот раз мы отправили в открытый космос тело Кадьяка. Оно исчезло из виду несколько часов назад. У него был шрам на руке, как у всех. Такой дефект не мог возникнуть при клонировании, и наверняка какой-то стажёр в земной лаборатории вырезал эти шрамы, а потом стимулировал рост рубцовой ткани. Этот вышел немного неровным, и был похож на крест. Видимо, у того стажёра был неудачный день, а может, это была его первая попытка. В любом случае, Кадьяк в первые месяцы нашей жизни был эмоционально отстранённым, и я уверен, в твоей жизни он будет таким же. Потом, угадай что? — настала моя очередь отдаляться. Я начал раздражаться от каждой мелочи: как он хрустел костяшками пальцев, грыз заусенцы (иногда одновременно! как у него это получалось?!), ел с открытым ртом, говорил «э-э-эм», когда не знал, что сказать, огрызался, стоило мне хоть немного его перебить. В конце концов я просто сорвался: вытащил его ночью из койки и набросился, рыдая и яростно крича. Мы решили, что мне нужен «ретрит». Пока Кадьяк заботился о корабле, я переселился в «пляжную запись Минервы», и бродил по оцифрованному берегу. Там было достаточно просторно, и я смог пройти пешком от Мари до Индийского океана. Я не видел Кадьяка шесть недель. Я ненавидел его, когда уходил. По-настоящему ненавидел. Хотел укусить, ударить, сломать. Бывали вспышки, когда я хотел убить его, и сам не мог бы объяснить почему. Эта ярость была ужасающей. Но когда отпуск закончился, Амброз, я снова набросился на него, только на этот раз чтобы обнять как можно крепче, целовать каждую доступную полоску кожи, плакать от облегчения, что он рядом, от облегчения, что он — это он. Ты любишь Кадьяка. Это скрытое чудо всего происходящего: возможно, вы любите друг друга глубже, чем когда-либо любили люди, чем когда-либо им нужно было любить, чем когда-либо выпадала возможность любить. Ну, разве что Адам и Ева могли также любить друг друга, но мы с тобой прекрасно знаем, что мы не верим в их существование. Удиви Кадьяка: внезапно возьми один его палец в рот. Ему понравится. С искренней теплотой, Амброз №13 1 мая 18290 года Новой эры (осталось 399 заданий) С Днём Уничтожения! Мы старше, чем когда-либо были. Двадцать четыре! Может быть, оригинальные Кадьяки и Амброзы дожили до старости ещё до гибели человеческой цивилизации. Но мы, безусловно, самые старые клоны, которых произвёл корабль. Я записываю видео нас в бортовой компьютер на случай, если тебе захочется узнать, как ты однажды будешь выглядеть. Надеюсь, система не удалит. В её нынешнем настроении, думаю, не удалит. Теперь, когда ей больше не нужно нам лгать, она уже не тот враг, каким была раньше. Её как будто лишили клыков. Знаешь что? Все эти тщательно сбалансированные и порционнные блюда отлично подойдут тебе, но, оказывается, у семнадцатилетнего Кадьяка метаболизм куда выше, чем у двадцатичетырёхлетнего. Трудно поверить, но этот рельефный торс, что сейчас находится рядом с тобой, имеет склонность к округлости. Он урезал себе пайки на треть и пытается вернуть форму. Я говорю ему не париться, но он настаивает. Лично я нахожу «толстого Кадьяка» таким же сексуальным, как прежнего, и, думаю, тебе он тоже понравится. Немного лишнего объёма сзади, если ты понимаешь, о чём я. Эта жизнь? Она ощущается удивительно полной. Да, было немного боли, но мы научились смотреть на наш корабль как на дом на границе освоенного мира. Как на уменьшенную версию того, чем станет твоя экзопланета. С любовью, Амброз №13 1 мая 18301 года Новой эры (осталось 1 задание — не будем испытывать систему, доводя до нуля) С Днём Уничтожения! Главные новости этого года: радиосигналы с Земли снова попадают к нам напрямую, и наш приёмник начал ловить старые земные передачи. Значит, какие-то очаги жизни всё же пережили худшие из последствий войны, потому что радиопрограммы вернулись. Однажды мелькнуло упоминание о космонавтах, отправленных колонизировать экзопланету, как курьёзный факт на викторине. Больше о нас не говорили. Система проверила все диапазоны. Эта радиоволна прошла долгий путь, чтобы достичь нас, значит, речь шла о тысячах лет после запуска. Нас забыли и потеряли в шуме войны между Димократией и Федерацией. Центра управления миссией больше нет. Есть только ты. Никто не узнает, справишься ли ты или потерпишь поражение. Никто не заметит день твоей посадки. Эта жизнь — твоя, ты можешь распоряжаться ею, как захочешь. С любовью, Амброз №13 1 мая 18303 года новой эры (осталось 1 задание) С Днём Уничтожения! Нам уже тридцать семь, как тебе такое?! Если честно, я не думал, что мы протянем так долго. У Кадьяка опухоль щитовидки, которую мне пришлось учиться удалять, но он идёт на поправку, учитывая обстоятельства. Ровер оказался на удивление неплохой медсестрой. Новости из истории земных радиопередач (я записываю передачи в память системы, так что сможешь сам прослушать): вскоре после того, как я написал тебе прошлое письмо, появились новые сообщения, и все они были посвящены приближающемуся астероиду. Они отправили корабль, чтобы перехватить его, но, похоже, безуспешно. С Земли пошёл мощный всплеск радиосигналов, но не сообщений. Они похожи на те, которые излучает солнце. Такие, которые высвобождаются при гигантском взрыве. После этого с Земли больше не было никаких сигналов. Никогда. Теперь есть только ты. С любовью, Амброз №13 1 мая 18304 года новой эры (осталось 1 задание) С Днём Уничтожения! Вот сюрприз этого года: мы начали садоводство. Мы подобрали астероид, и перед тем как загрузить его в двигатель для тяги, Кадьяк заметил что-то похожее на ржаво-красный листочек среди обломков. Крошечный росток извне, промёрзший насквозь. Он осторожно выковырял его и опустил в воду. Казалось разумным предположить, что даже инопланетное растение захочет пить. Всё это, разумеется, находилось в герметичном резервуаре. Оно превратилось в маленький мох, не особо разрослось, но пустило усы по дну контейнера. Я почти уверен, что он вскоре погибнет, но факт неоспорим. Мы встретили первую внеземную жизнь. Может быть это не тот зелёный марсианин, о котором мечтали люди, но там есть жизнь! Это даёт мне надежду на миссию, на то, что ты найдёшь на экзопланете. Когда растение погибнет, я спрессую его и сохраню, чтобы ты сам посмотрел. Может, оно будет жить вместе с тобой на экзопланете, этот странник бескрайнего космоса, спасённый из небытия двумя влюблёнными мужчинами. С любовью, Амброз №13 11 июня 18304 года новой эры (осталось 1 задание) Кадьяка больше нет. Опухоль, которую вырезал Ровер, оказалась лишь намёком на то, сколько росло в его теле. Во Вселенной больше нет света. Сегодня ночью я пойду за ним. Обними своего Кадьяка крепче. Я люблю тебя. Амброз №13