Кожа

Лу Шичэнь подошёл к окну и распахнул его, впуская свежий воздух: — Откуда взялась зацепка с табелем? — Анонимное сообщение, — отозвался Мэн Чжао. Он открыл второй ящик в столе Чжао Туна, внутри лежала стопка бумаг, похожих на графики дежурств. — Можно взглянуть? Мэн Чжао передал ему свой телефон, а сам взял в руки бумаги. Сначала он посмотрел на лицевую сторону, потом перевернул и понял, это был служебный график из офиса, а на обратной стороне были видны следы вычислений. Вероятно, Чжао Юньхуа когда-то специально принесла эту стопку из офиса, чтобы сын мог использовать эту бумагу для черновиков. Даже использованные для вычислений листки она хранила аккуратно, ничего не выкинув. Мэн Чжао пролистал бумаги, считая их обычной макулатурой, но к его удивлению, на них оказалось много записей. Чжао Тун, оказывается, использовал эти листки как личный дневник. «Он ведь тоже очень любил мать», — подумал Мэн Чжао. По обстановке в комнате было видно, что Чжао Тун жил очень скромно. Возможно, он видел, как тяжело работает его мама, и пожалел денег на нормальный блокнот. Лу Шичэнь тем временем дочитал два полученных сообщения. Он не сразу вернул телефон, а, облокотившись на край стола, задумался. Мэн Чжао продолжал перелистывать листы, читая оставленные на них строчки, и чем дальше он читал, тем яснее становилось, что несмотря на то, что Чжао Тун был жертвой школьного буллинга, в этих записях почти не было жалоб или отчаяния. Напротив, в каждой строчке он будто подбадривал сам себя: «Осталось всего два месяца. Вперёд, Чжао Тун, поступишь в университет и навсегда избавишься от этих людей». «Мама говорит, что в её родном краю дерево утун символизирует счастье и благополучие. Оно высокое и красивое осенью. Мне нравится моё имя. Если они не понимают, это их дело». (П/П дерево утун или павлония — сакральное дерево в китайской культуре, часто ассоциирующееся с благородством, чистотой, талантом и удачей. Считается, что феникс садится именно на утун. Утун и имя Чжао Тун пишутся через один иероглиф 桐) «Почему даже мой сосед по парте наступил на мой учебник? Он ведь обычно хорошо ко мне относился. Может, боится, что с ним поступят так же, как со мной? Иногда я думаю, а если бы я был на их месте?» «Думаю, Чжоу Янь неплохой человек. Интересно, смогу ли я когда-нибудь с ним подружиться». «Вчера был мой день рождения. Мама приготовила мне лапшу долголетия. Мы оба её съели и будем жить долго». Если бы не конкретные совпадения в деталях, Мэн Чжао не поверил бы, что это записи подростка, покончившего с собой из-за травли. Но ведь всё указывает именно на это… Почему он покончил с собой? Он ведь был сильным и умел шутить даже над бедами… Разве мог такой парень решиться на самоубийство? Он перелистнул ещё несколько страниц. Там начинался обратный отсчёт до экзаменов. И вдруг он замер, прочитав ещё одну запись: «Последняя контрольная. Они украли все мои ручки. Я хотел занять у Сюй Инъин, но она отказала. Иногда я думаю, что может быть, если бы я тогда ей не помог… она бы тоже исчезла. Может, именно так и было бы правильно поступить». — Ублюдки, — тихо выругался Мэн Чжао. Теперь многое становилось на свои места, на последнем экзамене Чжао Тун сдал пустой лист. Но кто такая Сюй Инъин? Судя по записям, она как-то была связана с истоками буллинга. Почему же тогда её не было среди фигурантов дела? Может, именно она и была главной зачинщицей?.. Но похоже, что нет. Если бы она и правда была зачинщицей, Чжао Тун вряд ли стал бы просить у неё ручку. И ещё… что он имел в виду под «она бы тоже исчезла»? Что означает «тоже»? Неужели исчезновение Сюй Юйлинь было не таким обычным?.. Мэн Чжао аккуратно сложил бумаги и продолжил обыск. Открыв шкаф Чжао Юньхуа, он заметил яркое пятно среди скромной одежды — алое платье. Оно сразу бросилось в глаза. Судя по фотографиям, даже в молодости женщина почти не носила ничего яркого. Он достал его, это было то самое платье, в котором Чжао Тун покончил с собой, на спине виднелись темные ржавые пятна засохшей крови. Это красное платье... Сколько лет оно медленно и неуклонно разъедало разум Чжао Юньхуа, чтобы в один день, уцепившись за слабую ниточку, она решилась задушить Чжоу Яня? Насколько хладнокровным и проницательным должен быть убийца, чтобы, используя доведённую до отчаяния мать, убить невинного юношу, а затем, заранее предвидя её срыв, хладнокровно провести второе убийство, подчищая следы? Ведь Чжао Юньхуа убила Чжоу Яня, ошибочно приняв его за виновника гибели сына. Но тогда зачем настоящий преступник направил удар именно на него? Мэн Чжао стоял в глубоком раздумье, а через какое-то время аккуратно упаковал платье в пакет с уликами и вышел из комнаты Чжао Юньхуа. Он повернул голову, взглянув в окно. Ночь уже опустилась, и высотки вдали терялись в сером сумраке. С уликой в руках он вошёл в соседнюю комнату, в спальню Чжао Туна, где Лу Шичэнь по-прежнему стоял у стола, опершись на край, и рассматривал семейное фото. Тусклый свет обрисовывал чёткий и изящный профиль. Мэн Чжао не мог толком разглядеть выражение его глаз, но в комнате стояла особенная тишина, будто сотканная из священной печали. Хотя в прошлый раз Лу Шичэнь сам сказал, что не помнит и не любит свою мать, Мэн Чжао заметил, что всякий раз, увидев такие счастливые семейные сцены, тот задерживал взгляд чуть дольше, чем обычно. Лу Шичэнь оставался загадкой. Мэн Чжао так и не понял, что на самом деле привело его в это дело, и нельзя было с уверенностью сказать, где правда, а где только маска, но вот в этот миг Лу Шичэнь казался настоящим, снявшим защиту, уязвимым, и всё ещё способным на тепло. В этот момент об стену что-то ударилось, будто кто-то уронил предмет в соседней квартире. Звук вывел Лу Шичэня из оцепенения, он поднял взгляд на стену, затем вернул фотографию на стол и вновь стал обычным собой. — Заканчиваешь? — он спокойно обернулся к следователю. — Да, — Мэн Чжао кивнул и потряс в руке собранными материалами, — Пойдём. Этот странный шум заставил его вспомнить о Линь Лан, той самой девушке, про которую Лу Ян говорил в телефонном разговоре и упомянул, что у неё психическое расстройство. Но разве Линь Лан не переехала? Тогда откуда этот шум? Выходя из квартиры, Мэн Чжао осторожно запер её, затем приложил палец к губам, показывая Лу Шичэню, чтобы тот молчал, осторожно приблизился к соседней двери и стал прислушиваться. Внутри было абсолютно тихо, не раздавалось ни звука. Мэн Чжао постучал в дверь. — Есть кто дома? — спросил он, но ему никто не ответил. Он обернулся и взглянул на Лу Шичэня. Тот быстро понял его без слов, полицейский жестом показал, чтобы тот спустился на этаж ниже. Лу Шичэнь, не задавая вопросов, спустился по лестнице, и его шаги затихли. Мэн Чжао, пригнувшись, встал вне поля зрения глазка и услышал еле уловимые шаги в квартире. Кто-то подошёл к двери и замер, слушая и словно проверяя, кто снаружи. За дверью кто-то был, и этот кто-то вёл себя так осторожно, что напоминал пещерного человека из газетных сводок, тех, кто годами живёт взаперти, не вступая в контакт с внешним миром. (穴居人 - дословно пещерный человек, обозначает также затворника, добровольно изолировавшегося от общества, аналог японских хикикомори) Все присутствующие молчали и после продолжительного времени, вероятно, убедившись, что у двери действительно никого нет, тот человек осторожно отошёл. Только тогда Мэн Чжао медленно выпрямился и бесшумно отступил к лестнице. На нижнем этаже его ждал Лу Шичэнь. Когда Мэн Чжао подошёл, тот поднял палец и указал вверх, словно спрашивая, есть ли там кто-то? Мэн Чжао кивнул. Увидев, как Лу Шичэнь в ответ тоже коротко кивнул, он вдруг отметил про себя с лёгкой усмешкой, как легко и без слов они понимают друг друга. Они начали спускаться, стараясь ступать как можно тише. Если в той квартире действительно была Линь Лан, то могла ли её осторожность быть связана с трагической гибелью Чжао Туна? Эта мысль вертелась у Мэн Чжао в голове, пока он вёл машину. Время было неудобное — и ужин, и час пик, улицы стояли в пробках, машины еле ползли, тесно прижавшись друг к другу. Мэн Чжао хорошо знал все узкие закоулки в районе Хуайань, но сейчас они ехали через Вэньчжао, и даже крылья бы не помогли вылететь из этого транспортного плена. Он вёл машину и продолжал размышлять над делом. Согласно показаниям Лу Чэнцзэ, Чжао Юньхуа не просто заявляла, что её сын подвергался буллингу, она была твёрдо уверенаа, что он был убит, а не покончил с собой. Но ведь Чжао Юньхуа не была на месте происшествия, когда её сын прыгнул с крыши, так что её убеждённость, скорее всего, строилась не на фактах, а на отказе принять реальность. Просто отчаянная мать, ищущая хоть какое-то объяснение произошедшему. И всё же… прочитав записи Чжао Туна, Мэн Чжао сам начал сомневаться. Стратегия Чжао Туна в борьбе с буллингом заключалась в том, чтобы терпеливо дотянуть до экзаменов. Он знал, что когда сдаст Гаокао, этот адский учебный год закончится, и за месяц до смерти в его записях не было ни одного признака суицида. Он правда мог решиться? Но… если это произошло в момент острого нервного срыва, кто может сказать наверняка? Самоубийство часто зависит от одного-единственного импульса. Даже самый рассудительный человек может на миг утратить контроль, а Чжао Туну тогда было всего семнадцать. Он был мальчишкой, который только делал вид, что сильный. С тех пор прошло десять лет. Останки Чжао Туна кремированы, на месте старого химического завода теперь стоят новые дома. Если не найти видеозапись тех событий, это может остаться загадкой навсегда. Загорелся красный, и Мэн Чжао нажал на тормоз, остановившись на перекрёстке. Он мельком взглянул на сидящего рядом Лу Шичэня, тот, по-видимому, всё ещё отходил от недавней головной боли, откинувшись в кресле, и отдыхал с закрытыми глазами. — Голова ещё болит? — спросил Мэн Чжао. — Уже лучше, — Лу Шичэнь открыл глаза и повернулся к нему, — А ты о чём задумался? Всё ещё о деле? — Думаю… действительно ли покончил с собой Чжао Тун? — пробормотал Мэн Чжао. На самом деле, ему было интересно услышать мнение Лу Шичэня. С тех пор как они вновь встретились, Мэн Чжао ясно понял одну вещь: высокий интеллект вовсе не обязан ограничиваться каким-то одним профессиональным полем, и, например, анализ улик в исполнении Лу Шичэня каждый раз вызывал у него уважение. Но Лу Шичэнь лишь коротко хмыкмкнул и ничего не добавил. Мэн Чжао помолчал, а потом подбросил ещё одну наживку: — Ты ведь сам читал его записи. И что ты об этом думаешь? Кто бы мог подумать, что Лу Шичэнь отнесётся к этому вопросу с полным равнодушием. Он снова закрыл глаза: — Разве имеет значение, покончил он с собой или нет? Прошло десять лет. Даже если причина смерти Чжао Туна не так проста, все улики давно исчезли. Зачем тратить силы на то, что уже невозможно расследовать? Слова, в общем-то, звучали логично. Но когда холодный рассудок заходит слишком далеко, он становится равнодушием. Эта фраза Лу Шичэня напомнила Мэн Чжао пресловутую «теорию о бездомных шавках» десятилетней давности, и он невольно нахмурился: — Как бы там ни было, это дело связано с тремя жизнями. Только правда может стать ответом для каждого из них. — И как ты собираешься им это объяснить? — спокойно, почти лениво произнёс Лу Шичэнь, но в голосе слышался оттенок насмешки, — Протокол допроса им сжечь перед могилой? Мэн Чжао не сдержал раздражения. С ним всегда так, только начнёшь думать, что этот человек способен на сострадание, как он тут же напомнит, кем является на самом деле: холёным эгоистом, лишённым тени человеческого сострадания. Голос Мэн Чжао стал холодным: — То есть для тебя смерть человека — это всё равно что сбитая дворняга на обочине, так? Уловив перемену тона, Лу Шичэнь открыл глаза и посмотрел на него. Он понял, что снова вызвал злость у Мэн Чжао. Обычно это забавляло его, но в этот раз по какой-то странной причине было совсем не весело. Он отвернулся к окну и спокойно ответил: — Да, никакой разницы. Мэн Чжао кипел от злости и не удержался: — Если нет разницы, тогда зачем ты всё время лезешь в это дело? — Разумеется, ради себя, — отозвался Лу Шичэнь без малейших эмоций, — А ты что думал, ради поисков какой-то великой справедливости? Офицер Мэн, я хочу тебе напомнить, что чем дольше ты бегаешь по кругу, тем труднее из него выбраться. Ты думаешь, что гонишься за правдой, но для тех троих, чьи жизни уже закончились, это не имеет ни малейшего значения. Мёртвым плевать, как ты ведёшь расследование, и какое «правосудие» ты там ищешь. Всё, что ты сейчас делаешь — это спектакль для живых, чтобы они продолжали верить в справедливость небес, которой, может быть, и нет. Дальше обсуждать это не имело смысла, они говорили на разных языках. Машина пересекла границу района Хуайань. Мэн Чжао резко повернул руль, свернув с шумной улицы на тёмную узкую дорогу и включил фары, разрезая светом черноту и выхватывая путь из сумрака. После этого ни один из них больше не проронил ни слова. Объехав пробку по веренице запутанных закоулков, они наконец прибыли к Юйхувань, и только тогда Лу Шичэнь взял инициативу в свои руки и заговорил первым: — Разве мы не собирались поужинать? — Сегодня у меня нет настроения. Давай в другой раз, — Мэн Чжао нажал на кнопку блокировки дверей, и раздался сухой щелчок замка. Намёк был ясен. Лу Шичэнь ничего не сказал, открыл дверь и спокойно вышел из машины. Глядя, как фигура Лу Шичэня растворяется в густой ночи, Мэн Чжао не мог успокоиться. Если за эти двенадцать лет Лу Шичэнь действительно не изменился ни на йоту, то почему же, вернувшись в страну, он вдруг завёл собаку? Неужели просто для того, чтобы заставлять себя вставать по утрам на пробежку? Мэн Чжао раздражённо подумал, что тот даже собаку умудрился превратить в инструмент. Он уже собирался завести двигатель и уехать, как вдруг взгляд зацепился за плитку шоколада под центральной консолью, а рядом лежала пачка обезболивающих. Когда Лу Шичэнь выходил из машины, он ничего не забрал с собой. Мэн Чжао вдруг вспомнил того Лу Шичэня, который двенадцать лет назад сидел, скорчившись, на полу, его голова раскалывалась от боли, а лицо исказилось до полной утраты человеческого вида, и ему снова стало как-то не по себе. Ссориться с человеком, который потерял воспоминания о первых десяти годах своей жизни… что в этом хорошего? Если он даже не может ничего почувствовать по отношению к собственной матери, разве можно требовать от него сочувствия к чужим жизням, уличным псам и незнакомым мертвецам? Мэн Чжао посидел в машине ещё пару минут, затем, вздохнув, как человек, смирившийся с неизбежным, взял шоколад и подошёл ко входу в дом. Как раз в этот момент из подъезда кто-то вышел, и Мэн Чжао быстро проскользнул внутрь, подставив плечо, чтобы не дать двери захлопнуться. Проходящий человек обернулся, глядя на него с лёгким подозрением. — Я только передать кое-что. Сейчас уйду, — сказал Мэн Чжао и показал на коробку. Он поднялся на лифте, дошёл до двери квартиры Лу Шичэня и постучал. Сам Лу Шичэнь уже успел снять пальто и повесить его на вешалку. Собака, не видевшая хозяина целый день, радостно виляя хвостом, вертелась вокруг него, ожидая ласки, но Лу Шичэнь был не в духе. Он прошёл в гостиную и остановился у окна, глядя в ночную темноту. Иногда он и сам понимал, что отличается от других, ощущая собственную острую чужеродность в этом мире. Может, именно поэтому он держал дистанцию с людьми, предпочитал одиночество. С другой стороны, его это никогда особенно не волновало. Связи, общение, друзья — всё это имело в его жизни столь же мало значения, как пыль на подоконнике. И всё же… в тот момент, в машине, он вдруг ясно осознал, что в глазах Мэн Чжао он и есть тот самый непостижимый инопланетянин. Лу Шичэнь вдруг ощутил странное чувство, доселе ему неведомое. Он попытался подобрать ему подходящее название из всех когда-либо выученных и подумал, что, возможно, это и есть «печаль». Жить так скучно… Вдруг раздался звонок в дверь. В это время суток гости в его доме были редким явлением, разве что доставка. Звонок звенел настойчиво. Лу Шичэнь не сразу отреагировал, но в конце концов оторвался от окна и пошёл к двери. Собака, не отставая, следовала за ним по пятам до самого порога. Когда он подошёл и взглянул на экран у двери, то слегка удивился. Это был Мэн Чжао. Тот стоял, нахмурившись, взгляд казался раздражённым. Удивительно, что даже раздражение получалось у него таким живым. Лу Шичэнь молча открыл дверь, и Мэн Чжао протянул ему шоколад, сердито произнеся: — Пусть для тебя не важна чужая жизнь, но о своей-то можешь позаботиться? Найди время и сходи в больницу, чтобы проверить наконец, откуда у тебя эти головные боли. Медицина развивается очень быстро. То, что раньше казалось безнадёжным, возможно, теперь можно вылечить. Лу Шичэнь взял шоколад и сказал: — Зайдёшь? Посидим немного? Но он не успел договорить, как Мэн Чжао уже развернулся и пошёл прочь: — Нет, спешу на лифт. Лу Шичэнь проводил его взглядом до кабины, потом посмотрел на упаковку шоколада, перевернул её в руках, разглядывая, и его лицо смягчилось. Собака подошла ближе и потерлась мордой о его ногу. Лу Шичэнь присел, опустив руку ей на шею и медленно, задумчиво погладил.