Любовь уничтожающая изнутри

***

Время незаметно скользило к полуночи. Мелодии громкой музыки заполняли комнату, создавая атмосферу праздника и беспечности. На столе, усыпанном остатками угощений, поблескивали полупустые бокалы с алкоголем, открытые пачки чипсов и недоеденный торт, который уже успел потерять часть своей начальной свежести. В центре внимания находилась группа подростков, собравшаяся в круг. Их смех и шутки перекрывали звуки музыки, а неустанное волнение при игре в "Правда или действие" создавало атмосферу интриги. Каждый раунд вызывал азарт; кто-то искал смелости, чтобы выполнить задание, в то время как другие с любопытством ждали, какие тайны выплывут на поверхность. Полуночные часы приближались, и с ними приходила предвкушение чего-то необычного, словно ночь готовила свои сюрпризы. — Итак, Баджи, правда или действие? — с хитрой ухмылкой произнёс Казутора, в голове уже прокручивая варианты для любого исхода. Его глаза блестели от ожидания Баджи, ощутив заряд напряжения, задумался. Правду говорить всегда проще, но какое-то инстинктивное волнение тянуло его к действию. Он посмотрел на друзей, улыбнулся и, наконец, произнёс. — Действие. Казутора, слегка покачиваясь, наклонил голову вбок, его глаза искрились от легкого опьянения. Волосы небрежно спадали на лицо, а ухмылка, застывшая на губах, придавала ему незабываемый облик. Он указал на Чифуя — Подойди к нему и садись на его колени. — Без проблем, — с уверенной улыбкой ответил Баджи, встав и приближаясь к Чифую. Он без стеснения уселся на его колени, вызывая у юноши легкий румянец, который ярко выделялся на его лице. Но тем не менее, зеленоглазый обхватил своего парня за талию, краснея еще сильнее. Мицуя наблюдал с улыбкой, как перед ним разворачивалась столь трогательная сцена. Ему еще никогда не приходилось видеть, чтобы Чифуя так сильно краснела, как в присутствии Кейске. Тихие, но искренние моменты, наполненные неловкостью и нежностью, создали вокруг них атмосферу особой близости. В глазах Мицуи заиграла искорка развлечения; он чувствовал, что между этими двумя растут чувства, которые только начинают распускаться, как весенние цветы. — И так, теперь очередь Такемучи — Продолжил игру Казутора, отрывая внимательный взгляд от пары, не желая смущать — Правда или действие? Все собрались вокруг Ханагаке, с напряжением ожидая его решение. В их глазах сверкает любопытство, волнение и азарт. Голубоглазый блондин ощутил, как неловкость пробирается к нему от столь пристального взгляда со стороны друзей. — Эм... Действие? — с легким смущением произнес он, как будто каждое слово требовало невероятных усилий. — Да что же это за выбор такой, — фыркнул Ханемия, его голос напоминал недовольное ворчание. Однако через мгновение он вздохнул, будто приняв неизбежность решения мальчугана. — Ладно, пусть так... Тогда сделай... Ммм... Знаю! Поцелуй Майки! Мицуя и Дракен шокированно перевели взгляд на капитана шестого отряда, удивленные такой смелой идеей. Несмотря на их недоумение, замысел звучал весьма интригующе. Баджи, напротив, широко ухмыльнулся, ступая на волнам своих фантазий, уже представляя, как Манджиро будет обмениваться слюнями с Такемичи в неожиданной и, возможно, провокационной манере. Майки вздрогнул, словно внезапно охваченный ударом, от которого его разум прочно заколебался в ожидании. Глаза его распахнулись от ужаса и неопределённости, а сердце стучало, как в беспокойном трансе, вызывая смятение, царившее внутри. Алкоголь лишь усугублял этот накал эмоций, словно подкидывая огонь в горнила его душевного конфликта. Как же он мог поцеловать Такемичи? Это было абсурдно! У юноши была девушка, и мысль о том, что она может узнать о таком предательстве, окончательно раздирала его изнутри. Майки ощущал, как внутри него начинает бушевать буря. Мысли сбивались в хоровод, мешая здравому рассуждению. Он искал выход из этой ловушки, но чем больше пытался, тем сильнее ощущал, как тревожность охватывала его, хотя внешне он не показывал того кошмарного ужаса происходящего внутри. Такемичи почувствовал, как его лицо заливает горячая волна стыда, окрашивая его щеки в пурпурно-алый цвет. Взгляд метался по лицам друзей, полным ожидания и, казалось, искреннего удивления. "Серьезно?" — пронеслось в голове. "Они действительно хотят, чтобы я поцеловал Манджиро?" В этот момент Ханагаке ощутил, как его глаз нервно задёргался, а из уст вырвался смешок, полон напряжения. — Я? С Майки-куном?" — произнес он, не в силах скрыть растерянности, словно слова сами собой вырвались из его уст. Ситуация казалась нереальной, но в ней присутствовал легкий налет юмора, который не давал ему окончательно потерять самообладание. — Целуй! Целуй! Целуй! — раздались хоровые восклицания от весёлой толпы. Особенно выделялся Казутора, который, словно дирижёр, громче всех подстёгивал всех к заветному моменту, жаждя увидеть, как эти двое сойдутся в поцелуе. Его азарт и энтузиазм были неоспоримы, как будто он сам был участником этого сюжета. Дракен, хотя и не поддерживал этот шумный натиск, с интересом наблюдал, как разворачивается ситуация. На его лице читалась долька улыбки, словно он наслаждался спектаклем, ролью которого ему не суждено было стать. Он наблюдал за Такемичи и Майки, словно зная, что исход этого момента может стать началом чего-то нового и неожиданного. В воздухе витало напряжение, переплетенное с ожиданием, и каждый, кто был вокруг, ощущал, как это мгновение приближается к своей кульминации. Такемичи, ощущая давление со стороны друзей, не имел иного выбора, как подчиниться их требованиям. Встав на ноги, голубоглазый парнишка медленно подошел к Сано. Наклонившись к нему, он нежно положил руку на его щеку. — Позволь-ка, Майки-кун… — тихо произнес он, его голос был едва слышен. Вокруг царила мертвая тишина; каждый затаил дыхание, с нетерпением ожидая продолжения этой напряженной сцены. В сердцах зрителей разгоралась искра напряжения и желание увидеть, как разворачивается этот судьбоносный момент. Манджиро, словно околдованный, застыл в своей позе, чуть приподняв голову, чтобы лучше видеть это неописуемо прекрасное и смущенное личико, которое так завораживало его. Мысли улетучились в эфир, оставив лишь болезненно яркие эмоции. Сердце охватило безумное трепетание, как если бы оно пыталось уйти от него, а внизу живота закралась жгучая нить ожидания, перетягивая тёмные глубины его сознания. Чужое дыхание касалось его лица — горячее и нежное, как вечерний ветер, пробуждающий чувства, которые Майки старался подавить. Это прикосновение, что исходило от Миччи, было легким и осторожным, одновременно сводя его разум с ума и заполняя душу тёплым светом. Они находились так близко, что могли различить удары своих сердец, словно две мелодии, сплетающиеся в одно целое, резонирующее с их внутренними страхами и надеждами. Когда их губы, преисполненные нерешительности и желания, уже почти соприкоснулись, внезапно Майки словно бы пришёл в себя, отталкивая Такемичи назад. Он отвёл лицо, укрывая от мира свои смятенные чувства, будто отвергая свои же чувства. И все же совесть не могла ему позволить нечто подобное. Все присутствующие, словно заворожённые, уставились на Майки с недоумением. В воздухе повисла напряжённая тишина, когда они не смогли скрыть своего удивления: никто и не предполагал, что он, в последний миг, оттолкнёт Такемичи. Баджи, с его характерной склонностью к провокациям, не смог сдержать смешок, прищурившись и глядя на отвёрнутое лицо друга. С выразительным сарказмом он произнёс: — Эй, Майки, да ты как девчонка, заднюю даёшь! Смущаешься, что ли? Его слова пронзили атмосферу, как молния, вызывая тихое возбуждение среди остальных. Взгляд Баджи был полон игривой насмешки, но под его дерзостью скрывалось нечто большее — дружеская забота, облечённая в игривые колкости. Каждый из них в глубине души понимал, что такая реакция Майки — не просто вопрос стыда, а нечто, что тот скрывал от них. — Я пожалуй, пойду, подышу свежим воздухом, — произнес глава "Токийской свастики", не дав никому возможности заглянуть в свое лицо. Он встал, схватил пару банок пива и направился к балкону. Воздух за дверью обещал облегчение, а за ним скрывались мысли, которые он не спешил делить с окружающими. Дракен нахмурился, наблюдая, как фигура его лучшего друга медленно удаляется. Что-то в его взгляде на мгновение привлекло внимание Дракена: та нехарактерная растерянность, что вспыхнула в глазах Сано, говорила о внутренней борьбе и смятении. Этот непривычный элемент в его характере заставлял сердце Дракена замирать. Невозможно было не заметить, как под поверхностью уверенности скрывались сложности, о которых он, возможно, не догадывался. Дракен почувствовал, что его друг переживает нечто большее, чем просто грусть. Это были тени чего-то как казалось Кену не ясного, которые, словно темные облака, затмевали его обычно ясный взгляд. Казутора, теряя последние крупицы самообладания, вытирал несуществующие слезы белым платком. Его настроение било все рекорды печали, поскольку он отчаянно пытался свести Майки и Такемичи в пару, но безуспешно. Он притворно всхлипывал, умело изображая свою бедственную участь. Чифую, наблюдая за его театральными выходками, только усмехнулся, поглаживая талию Баджи, уютно устроившегося у него на коленях. Ситуация казалась ему настолько абсурдной и забавной, что он не мог сдержать смеха. — Вот же Казутора, — подумал он, — вечно жаждет организовать кому-то личную жизнь. (Кто бы говорил) В то время как Казутора продолжал свою игру, остальные не могли не улыбнуться. Каждый знал, что его утешение служит лишь поводом для развлечения, но непередаваемый азарт этой затеи придавал ситуации особый колорит. Через 40 минут: Майки сидел на балконе, холодный бетонный пол пронзительно ощущался под его телом, когда он допивал последнюю банку пива. К этому моменту, и так пьяный до этого Манджиро, окончательно потерял связь с реальностью. Всё вокруг начало расплываться, превращаясь в не ясные пятна, и его голова была практически пустой, после долгих размышлений, потерянных в тумане алкоголя. Ему хотелось забыть хотя бы сегодня — сбежать от кошмарных снов, которые терзали его каждую ночь. Время от времени он ощущал, как в легких разрываются бутоны, наивно пытаясь вдохнуть полную грудь воздуха, но эти попытки лишь накаляли жгучую боль под рёбрами. Хотелось сбежать от этого. — Майки-кун, ты ведь заболеешь... — тихий, но настойчивый голос словно пронизывал тишину, заставляя юношу вырваться из его мрачных размышлений. Глава "Токийской свастики" медленно повернул голову и встретил взглядом человека, который стал причиной всех его страданий. Это был Ханагаке Такемичи. Имя, звучащее как сладкая мелодия, но оставляющее горькое послевкусие в самом сердце. — Ты в порядке? — Обеспокоенно поинтересовался голубоглазый юноша, поджимая губы. Сано, тихо цыкнув, укрыл свою голову на плечо друга и расслабленно прикрыл глаза. В этом мгновении он искал утешение, желая насладиться редким моментом покоя, который так редко удавалось найти в его обыденной жизни. Это мгновение стало островком спокойствия среди суеты, где напряжение и заботы, казалось, растворялись в воздухе. Его мысли постепенно утихали, а сердце наполнялось легкостью — хоть на мгновение, он смог оставить все тревоги позади, погружаясь в эту безмятежность. И все же, Майки все не как не может привыкнуть к тому что рядом с Ханагаке, его жуткий недуг немного успокаивается. — Майки-кун.. Не давая возможности закончить фразу своему собеседнику, Сано перебил его, тихо шепча в пустоту, словно обращаясь не к тому кто сидит рядом, а в неизвестность — Знаешь, Такемучи, мне нравится один человек, так сильно нравится, что при виде его, я теряю себя Парнишка с недоумением в глазах уставился на своего собеседника, не ожидая такого откровенного признания. В то же время, это было вполне объяснимо. Манджиро, очевидно, был под воздействием алкоголя, и именно это придавалось ему смелости делиться своими чувствами. Слова лились с его губ, как будто он отчаянно искал утешение в этой откровенности, и как бы ни была непредсказуема ситуация, она раскрывала настоящие эмоции, которые обычно скрывались под слоем повседневности. — Так ты поэтому сегодня оттолкнул меня? — Ну можно и так сказать — Майки удобнее устроился головой на плече голубоглазого. Миччи медленно поднял взгляд к бескрайнему звездному небу, погружаясь в свои мысли. Словно каждая звезда шептала ему свои тайны, он размышлял над услышанными словами, слабо улыбаясь. — Да? И какой же он? Этот человек? Манджиро расплылся в улыбке при воспоминании о возлюбленном человеке. Эти воспоминания заполняли его голову, заставляя почувствовать тепло на пострадавшем сердце — Он.. поистине удивительная личность. Его доброта, заботливость и внимательность поражают с первой встречи. Он человек, на которого всегда можно положиться, он никогда не предаст и не покинет в трудный момент. Манджиро не мог сдержать улыбки, продолжая свой захватывающий рассказ. Его глаза искрились радостью, словно каждое слово, исходящее из его уст, было частью волшебного спектакля, который он с удовольствием делил с окружающими. — Его голубые глаза — словно бескрайнее море, в котором хочется утонуть, полные глубокой искренности и тепла. . Юноша говорил об этом с восторгом, подчеркивая каждый нюанс. Тёмные глаза, полные загадки, словно сверкают в свете, отражая его внутренний мир и чувственность. — А его голос, такой мягкий, бархатистый, полон заботы.. Такемичи сосредоточенно улавливал каждое слово, произнесенное Майки. В его голосе звучала такая нежность, которую Такемичи никогда прежде не слышал. Это было словно он говорил о самом сокровенном, о чем-то, что трогает глубины души. Миччи не мог даже подумать, что все эти слова отзываются о нем. С легкостью опустив руку на голову Манджиро, он тихо шептал — Ты уже признался ему? Сано сжал все свое тело в комок, прикусывая нижнюю губу. Глаза, которые ранее излучали нежность, теперь наполнились легкой печалью. Он прятал взгляды под блондинистыми локонами, не желая позволить никому заглянуть в собственное отражение души. Напоминание о том, что его чувства не были взаимны, вновь заставило холодный комок подступить к горлу и перехватить дыхание. — Нет... — Что? Почему... — У него уже есть пара, — прервал его блондин, оставляя себя с гнетущим чувством безнадежности. Голубоглазый юноша, ощущая легкую досаду за своего друга, не мог сдержать внутреннего волнения. Он был поражён тем, что сам легендарный "Непобедимый Майки" оказался жертвой невзаимной любви. Никто не мог заподозрить, что под маской непобедимости скрывались такие хрупкие чувства. Состояние друга, погружённого в объятия алкоголя, вызывало у Миччи смешанные эмоции: жалость, тревогу и безграничное желание поддержать. В попытке утешить страдальца, он нежно положил свою голову на голову Сано, как будто хотел установить невидимую связь, которая могла бы развеять печали. Мягкие пряди волос темноглазого, скользящие между его пальцами, напоминали ему о том, как важна дружба в моменты душевных терзаний. Светлые глаза Миччи смотрели на внешний мир, но в душе его разгоралась буря. Размышления о том, как часто скрывают свои чувства сильные люди, заставляли его задумываться о реальности, в которой они живут. Манджиро, сидя в задумчивом молчании, вскоре глубоко погрузился в сон на плече Такемичи. Его дыхание стало спокойным и в то же время затруднённым, едва слышное. Эта мгла покоя охватила его впервые за долгое время, освобождая от мук бессонницы, которая долго терзала его ночи. В такое тихое время он смог оставить позади всю суету и тревоги, позволяя разуму уйти в мир грёз, где не было места ни заботам, ни боли. Внезапно тёплые и мягкие губы закрыли его собственные, нежно прикасаясь и оставаясь в таком захватывающем, казалось бы, бесконечном мгновении. Приоткрыв глаза, Манджиро узнал облик своего любимого — Такемичи Ханагаке. В его сердце, как удар молнии, пронзила раздумья о том, что это могло бы быть проявлением реальности. Но, увы, слишком неправдоподобно звучали эти ощущения, чтобы они принадлежали настоящему миру. Забыв о своих терзаниях и страхах, юноша, словно пленённый грёзами, ответил на поцелуй, позволяя себе раствориться в этой сладкой иллюзии. В этом сне, где границы между возможным и невозможным стерты, он осознал, что имеет полное право на подобные моменты нежности. Здесь, в этом мире сновидений, он мог смело погружаться в самые сокровенные желания, которые наяву казались бы недоступными.

***

Утро окутало комнату легким светом, когда Баджи, уютно устроившись, спал на футонах в обнимку с Чифую, его нос прижился к мягкой коже шеи возлюбленного. Чифую, казалось, все еще находился в мире грез, невольно позволяя себе быть окруженным теплом и привязанностью. В ногах беззаботно растянулся Казутора, бережно обнимая ноги Чифую и беспорядочно бормоча что-то невразумительное во сне. Мицуя покорился сну в кресле, его голова ненавязчиво склонилась на бок, а руки сложены на груди. Тихий шепот его дыхания напоминал о спокойствии, будто вбирая в себя всю атмосферу ночных приключений. Вдали на разных футонах спали Дракен и Такемичи, каждый из них погружен в свои сны, не обращая внимания на хаос, который царил вокруг. Комната была полна свидетельств вчерашнего веселья: пустые банки из-под пива разъезжались по полу, пачки чипсов рассыпались, как будто пытались рассказать историю о беззаботной ночи, когда подростки собрались вместе, чтобы отметить день рождения друга. Атмосфера была пропитана едва заметным ароматом хмеля. Манджиро медленно приоткрыл глаза, отодвигая одеяло, которое грело его в объятиях сна. Он уселся на диване и, осмотревшись вокруг, зевнул, пытаясь понять, где он. — М? Разве я не был на балконе? — недоумевал он, теряя нить своих мыслей. В голове всплыли воспоминания о разговоре, произошедшем накануне. Глаза юноши расширились от ужаса, когда он осознал всю серьезность своей беспечности. — Вот же я, дебил, как я мог так беззаботно выложить все свои мысли и чувства Такемучи? — прокручивал он в сознании. Страх от осознания того, что все его чувства могли открыться, накатывал, как буря. Беспокойство сжимало грудь, усиливая пульсацию в висках. — Что, если он поймет что я говорил о нем? Это же полная катастрофа — мысли рвались наружу, поднимая в нем не только тревогу, но и краски беспокойства. Сано почувствовал, как резкая, режущая боль прокатилась по его лёгким, оставляя за собой острое чувство тревоги. Он схватился за грудь, каждый вдох становился испытанием — воздух проскальзывал мимо, как будто его кто-то сжимал в тисках. К горлу подступали нежные, но угрюмые бутоны, предвещая нечто большее, чем просто кашель. Сложив губы в тонкую линию, он почувствовал, как нечто вырывается наружу, охватывая его, но юноша сжимал челюсти, стараясь подавить звуки. Каждый громкий хрип мог разбудить других, и он не хотел, чтобы кто-то увидел его в таком состоянии. Дрожащие ноги не слушались его, но он собрал все силы и стремительно направился в туалет, закрывая за собой дверь. Ноги Майки предательски подкосились, и он, как будто лишённый силы, рухнул на пол, опустившись на колени. Кашель, похожий на глухие рыдания, всё сильнее вырывался из его груди, словно пытался вырваться на свободу, оставляя за собой следы крови, расплывающиеся по губам. Сгибаясь пополам, он позволил своему внутреннему миру вырваться наружу: голубые фиалки, полные печали и страданий, закружились в воздухе, как эхо его страха и боли. Кружочки крови, образовавшиеся на холодном полу, казались неумолимо красивыми, в то время как в них мирно плавали эти неземные цветы, олицетворяющие его страдания. Лицо Майки было искажено агонией, а слёзы, собравшиеся в уголках глаз, предвещали безысходность. Его худые плечи тряслись от судорог кашля, и каждый вдох давался тяжело, как будто сам воздух был против него. С сидением на поверхности, холодной как смерть, он осознавал тьму, которую нес в себе. Руки дрожали, словно ослабевшие ветви дерева, когда ветер срывает с неё последние листья. Все его мускулы, каждый нерв, были на пределе, как натянутая струна, готовая сорваться в безумный звук. В те мгновения, когда волнение и боль смешивались, Майки — как в безумном танце — начинал терять себя, вбирая в себя всю боль, истощая последние капли надежды. Цветы, как будто свидетельствовали о его внутренней битве, падали к ногам, укрывая пол от суровой реальности, в которой он существовал. Дрожащею рукой, Манджиро схватил тряпку, что лежала рядом, и начал с удушающей поспешностью вытирать кровь с пола. Секундой позже тряпка стремительно отправилась в мусорное ведро. Парень, сидящий на полу, сжимал руки в кулаки, его сердце садилось в груди. Взгляд юноши опустился на пол, где он заметил один единственный бутон, тот самый, который не подлежал выбрасыванию; он одинокий лежал на земле, напоминая о недавнем ужасе. На его нежных лепестках блестели капли крови, добавляя той трагической красоты. Сано осторожно взял бутон в руки, его пальцы нежно скользнули по переливам лепестков, ощущая на ощупь бархатистую текстуру. Поднявшись на дрожащие ноги, юноша медленно подошел к раковине, включив воду. Холодные струи, падая на его ладони, создавали легкое брызгание, словно пробуждая его от оцепенения. Он собрал немного воды, умываясь с чувством, которое было одновременно обновляющим и успокаивающим. Капли стекали по лицу, освобождая его мысли от навязчивой мутности, а с каждой каплей приходило ощущение свежести и готовности встретить новый день.

***

Баджи зевнул, наблюдая за тем, как дом постепенно оживает, а люди начинают пробуждаться. Лишь Казутора, лениво растянувшись на футоне, продолжал мирно спать. Чифую без усталости восстанавливал порядок после вчерашнего праздника и дурачество, возвращая все на свои места и создавая атмосферу уюта. На кухне Мицуя с улыбкой готовил завтрак, наполняя воздух ароматом свежих ингредиентов. Легкая музыка звучала из радиоприемника, придавая моменту особую атмосферу. Дракен, устроившись на удобном диване, с недовольным выражением лица терпел свои похмельные муки. Он время от времени издавал низкие звуки, словно ворчал на мир, но даже в этом ворчании чувствовалась лень, а не злость. В его глазах читалась смесь усталости и нежелания возвращаться к реальности, хотя сусальное солнце уже пробивалось через занавески. — Ух ты, нападения лунных человечков! Баджи, спасайся! — пробормотал Ханемия во сне, крепче обнимая одеяло, как будто это его личный щит от инопланетной угрозы. Баджи приподнял брови, посмотрев на юношу — Интересно, чего это ему там снится? Мосты лунных тоннелей или, может, вечеринка с зелеными человечками? Чифую, развеселившись, засмеялся, глядя на сладко спящего Казутору. — Надеюсь, его сон не включает уроки танца от этих лунных пришельцев, потому что у него и так с ритмом туговато. Баджи лишь усмехнулся в ответ, подползая на четвереньках к юноше. Он наклонился к его уху, тихо дыша — Рото, подъём! — громко произнес брюнет, наполняя момент напряжением. В этот самый миг Казутора неожиданно распахнул глаза и резко поднялся, случайно врезавшись головой в нос Баджи, заставляя того вздохнуть от неожиданности. — Эй! Больно вообще-то! — Держась за нос проворчал Кейске. — Сам виноват... Нечего было меня пугать, — проворчал Казутора, потирая лоб, он зевнув и оглядывая комнату. — Чифую, ты ж наша хозяюшка, ты станешь хорошей жёнушкой — продолжил он, сложив руки в замок под подбородком и подмигивая своими черными ресницами. — Моей жёнушкой — Гордо заявил Баджи, складывая руки на груди. — А может быть моей? — Возмутился Ханемия. Он вызывающе взглянул на брюнета, широко ухмыляясь. — Че сказал? Слышь, смешарик, А ты случаем не попутал? Чифую вообще то мой парень! — Фыркнул капитан первого отряда, готовый в любой момент схватить наглеца за волосы и хорошенько проучить. — Ну и что? Можно быть ты ему надоешь и он сбежит ко мне? — Не сдавался капитан шестого отряда. — Ах ты мелкий засранец, я тебе наваляю — Баджи накинулся на наглеца, хватая его за волосы с недовольством рыча. — Э? Жёнушкой?— У Чифую задёргался глаз когда он услышал подобное. Честное слово, эти двое вскоре доведут бедного Мацуно до крайности. Сжав зубы, Чиф, прищурившись, цыкнул и с гневом швырнул пустую банку из-под пива на пол. — Эй, вы, а ну быстро заткнулись и начали помогать мне с уборкой! Баджи и Казутора мгновенно замерли. Медленно, словно в замедленной съемке, они повернули головы к разгневанному юноше. Сглотнув вязкую слюну, брюнет принялся говорить: — Эм... Хорошо, Чиф, только не злись. Затем, схватив мокрую тряпку и ведро с водой, начал убирать беспорядок. Второй же быстро принялся за скопившийся мусор, заботливо собирая его в урну, стараясь не привлекать ещё больше негативного внимания. — Эй, ребята, случайно не видели Майки-куна? — произнес Такемучи, входя в комнату с легкой настороженностью в голосе. Чифую, перебирая мысли, бросил на юношу любопытный взгляд, невольно пожимая плечами. — Нет, похоже, он ушёл куда-то, — ответил он, придавая своему тону оттенок неопределённости. — Странно что он нас не предупредил когда уходил — Произнёс Казутора. — Может просто не хотел будить? — Предположил Мицуя, входя в комнату.

***

Прохладный влажный ветер нежно касался поверхности озера, вызывая мелодичный шум волн, которые мягко плескались о берег. Лёгкий песок, разметанный каждым порывом, кружился в воздухе, пересекаясь с серебристой дорожкой тумана. Манджиро сидел на берегу, поджав колени к груди, и вдыхая через нос свежесть морского воздуха. После утреннего приступа легкие ощущались как пылающий огонь, мешая свободному дыханию, а горло мучительно саднило. Его губы, искусанные до крови, казались тонкими и истерзанными, а лицо было бледным до болезненной белизны, словно сделано из тончайшего фарфора. В этом тихом уединении ощущалась неуловимая грусть, смешанная с холодом морского ветра и зыбкостью безмолвия. Здесь Сано мог найти уединение, погрузиться в свои мысли и переживания, не опасаясь вмешательства или вопросов со стороны других. Этот уголок всегда притягивал его в моменты, когда внешние испытания казались слишком тяжёлыми. В нем он находил редкую тишину и возможность разобраться с внутренним миром, восстанавливая силы и спокойствие. — Интересно.. Что вчера подумал Миччи, во время нашего разговора? — Тихим шёпотом произнёс мальчишка смотря на ровную поверхность бескрайнего озера — И почему я вообще влюбился в парня у которого есть девушка? Чтобы сказал Хина-чан, узнав о моих чувствах к ее любимому? Юноша с горечью усмехнулся, и его ироничный смех разорвал тишину. Он положил голову на колени, зарываясь в них лицом. Ему так хотелось, чтобы все это закончилось, чтобы боль и страдания просто растворились, как дым. В его глазах отражалась пустота и отчаяние, жаждущие избавления от боли, которая словно разъедает его изнутри. — Вот бы.. — сделал он короткую паузу, словно набираясь сил для своего сиплого голоса — все стало проще. — С кем ты тут разговариваешь? — С кем ты тут разговариваешь? — донёсся сзади знакомый голос. Обернувшись, темноглазый с удивлением уставился на молодого человека, явно не ожидая столкнуться с ним в этом месте. — Изана? Какого черта ты здесь делаешь? — После звонка Дракена, Эмма волновалась и попросила найти тебя — Изана опустился на песок рядом с Майки, при этом одна нога была согнута в колене, а вторая вытянута вперёд, он откинулся назад, опираясь на вытянутые руки — Зачем заставляешь всех волноваться за тебя? Сано прикусил губу и, подняв глаза к бескрайнему небу, почувствовал тревожное смешение надежды и страха. Будущее было скрыто в тумане неопределённости, словно язвительный шёпот, не дающий покоя. Он не знал, что ждёт его на этом пути, однако глубоко внутри ощущал неизбежность того, что его близким придётся переживать ещё сильнее — эта мысль тяжело легла на сердце, словно груз, от которого не было спасения. — Я не знаю, что с тобой произошло и почему ты так кардинально изменился, — начал Куракава, цепко удерживая взгляд на неспокойной глади озера, словно пытаясь найти там ответ на мучившие его вопросы. — Но хочу, чтобы ты понял одно: ты не один. Я знаю, каково это — быть одиноким в своих переживаниях, носить внутри тяжесть, о которой никто не догадывается. Однако, Майки, сейчас я больше не один. Мы с тобой — не одни. У нас есть люди, которые искренне готовы поддержать: друзья, семья, близкие. Они рядом и, если тебе понадобится, станут опорой в самые мрачные часы. Его голос, спокойный и тихий, не скрывал едва уловимой дрожи — словно неуверенность и тревога боялись прорваться наружу. Изана старался вложить в каждое слово тепло и утешение, чтобы передать брату безоговорочную поддержку, помочь ему осознать — борьба с внутренними демонами не должна идти в одиночку. Несмотря на попытки сохранить непринуждённость, в тембре звучала глубокая забота, рождаемая от невыносимого желания оградить Майки от боли и одиночества. — Изана, ты тоже изменился, — Произнес Манджиро почти срывающимся шёпотом, в котором смешались ностальгия и неуловимая горечь. — С трудом верится, что когда-то в твоих глазах жила такая ненависть ко мне, что ты был готов отнять мою жизнь — Он встретил взгляд брата на мгновение, полное непроизнесённых слов и болезненных воспоминаний, но тут же отстранился, словно стараясь скрыть ту тяжесть, что сковывала его сердце. — Да, ты прав, но после того как я попал в больницу с тяжёлыми ранениями, я был уже готов умереть — Голос предательски дрогнул — но когда меня не переставая посещали множество людей. Эмма, Шиничиро, Какуче, дедушка и в конце концов ты, я многое осознал, я множество дней и ночей сожалел о том что натворил, но тем не менее, вы меня простили и приняли в семью, я благодарен вам за это Изана прикрыл глаза, пытаясь успокоить бушующие эмоции. Он давно так откровенно не разговаривал. В последний раз такое было в больнице. Когда Шиничиро пришёл к нему чтобы навестить, беззаботно с ним разговаривал, словно ничего и не было. Изана помнил как не выдержал и позорно расплакался, рыдая в объятиях Сано старшего. напиши текст сложнее и красивее, передай все эмоции персонажа — Да, ты прав... — голос Изаны предательски дрогнул, словно под весом воспоминаний о пережитом — тяжких, неизбывных. — После того, как я оказался в больнице с тяжелейшими ранениями, я был на грани, готов был отпустить эту жизнь. Но затем, один за другим, ко мне приходили те, кто не давал мне сдаться: Эмма, Шиничиро, Какуче, дедушка... и в конце концов — ты. Благодаря им я начал осознавать многое. Провёл бесчисленные ночи в терзаниях и сожалениях о том, что натворил, но несмотря на всё, вы простили меня, приняли в свою семью. За это я безмерно благодарен. Изана медленно прикрыл глаза, словно пытаясь усмирить бурю, разразившуюся в душе. Он давно не открывался так откровенно, последний раз это произошло в больничной палате, когда Шиничиро пришел навестить его. Тогда Шино говорил с ним легко и беззаботно, словно темных облаков между ними не существовало. Его память плотно удерживала тот момент, когда Изана не выдержал и с позорной болью расплакался, зарываясь в объятия старшего Сано, позволяя себе выплеснуть всю накопившуюся боль. Когда люди, которых я долгое время упорно отвергал и не желал видеть рядом, неожиданно протянули мне руку поддержки, словно тяжесть миров с плеч слетела, и наконец-то я смог выплеснуть из себя все то, что гнетло мое сердце — тогда, в этот момент, мне стало по-настоящему легче... — с лёгкой, почти ехидной усмешкой произнёс бывший лидер "Поднебесья", вздохнув с чувством освобождения, будто невидимые цепи прошлого окончательно разрушены. — Потому и ты, Манджиро, поступи так же. Не для меня, не ради пустых слов — открой свою душу. Не всем, а тому, кому действительно доверяешь. Позволь себе ощутить эту долгожданную свободу. Майки сглотнул, чувствуя, как плотный ком застревает в горле, а кулаки сжимаются до бела, словно удерживая нарастающую бурю внутри. Его мысли, словно рухнувшая плотина, обрушились вниз, охватывая сознание тяжёлым мраком. С затаённым напряжением он вслушивался в голос сводного брата, ощущая, как холодная тяжесть растекается в груди, сжимая сердце в безжалостной хватке. — Зачем ты мне это говоришь? — спросил он, голос его едва уловимо дрожал, словно из-за внутренней битвы между болью и желанием понять. — Обладатель светло-сиреневых глаз поднялся, его взгляд остекленел задумчивостью, и, едва заметно кивнув головой в сторону, словно указывая верный путь, он спокойно произнёс — Позволь своему сердцу говорить громче рассудка — Затем, не спеша, словно растворяясь в воздухе, он повернулся и медленно удалился, оставив за собой лёгкий шёпот таинственной уверенности. — Что? Подожди, о чём ты?.. — Майки резко вскочил на ноги, готовый устремиться за братом, но внезапно застыл на месте, охваченный немым изумлением. Его взгляд зацепился за группу людей неподалёку — это были основатели Тосвы, неподвижные и словно впитавшие в себя тяжесть момента. В груди Майки зародился смешанный вихрь тревоги и непонимания, заставивший сердце биться чаще, а разум тщетно искать ответы. — Так ты к этому меня готовил? Как подло. Основатели "Токийской свастики" медленно приблизились, словно ощупывая каждый шаг тенью неведения. Морской ветер, холодный и режущий, прорезал влажный воздух, нагнетая непроглядное напряжение, которое висело над ними, словно густая паутина. Время словно замерло в этой неловкой тишине, где каждый вздох казался слишком громким и лишним. Но Дракен, нарушая зыбкую хрупкость момента, с тяжелой решимостью в голосе словно выплеснул ледяной вызов — Ты... Разве не хочешь сказать нам что-нибудь? — Его слова прозвучали не просто вопросом, но требованием, наполняющим пространство осязаемым ожиданием. Все взгляды устремились на темноглазого, жаждущие увидеть в его глазах ту самую искру, что распахнёт завесу внутренней борьбы, и позволит им проникнуть в глубины его души, ощутить боль, страх и, возможно, надежду, что он наконец расскажет о своих терзаниях. Манджиро стоял, привычно сжав зубы до боли и невольно прикусывая губу, не ощущая острой боли — она давно стала лишь фоновым шепотом его внутреннего напряжения. Этот жест давно врос в его сущность, неизменный спутник в часы тревоги и бессилия. Взгляд его метался между друзьями, но никаких ответов на вопросы, как поступить, не находилось. Одно лишь осознание окутывало ум тяжёлым покрывалом: говорить им — нельзя. Нет, он не мог позволить себе обременять их своими мрачными терзаниями. В глубине души он крепко держался за привычку брать груз одиночества на свои плечи — такова была его неизменная натура, отточенная с детства суровой дисциплиной молчания. И куда там делись сожаления и страхи — стыд давил сильнее всякой боли. Стыд, словно невыносимый груз, тяжело давил на грудь, нося с собой горькую тайну — влечение к парню, чей мир уже был занят чужой любовью. Эта мысль проникала глубоко, как холодный камень, неподвижно угнетающий душу и заставляющий сердце сжиматься в безмолвном страдании. Ещё более непереносимою казалась тайна болезни — Ханахаки, что разрывала его изнутри пристальным, неумолимым огнём. Всё это было выше сил, выше слов и желания поделиться, словно бездонная пропасть, в которую боялся заглянуть даже он сам. Сано выдохнул, словно выпустив наружу все, что клокотало в глубине, и выдавил из себя слова, будто это был последний резерв сил — У меня всё в порядке...— Его улыбка расползлась слишком широко, натянуто и неестественно, словно маска, которой он пытался скрыть подспудное напряжение и сдерживаемое беспокойство, отчаянно пытаясь убедить не только окружающих, но и самого себя в этом. Гнев охватил Дракена с неистовством, которое не давало ему покоя. Он не мог понять, почему Майки продолжал так отчуждённо держаться, почему неустанно прятал свои раны за стеной молчания и скрывал от них всю глубину своих страданий? Неужели между ними стоит бездушный барьер недоверия? В порыве, не сдерживая уже ни слов, ни эмоций, юноша с татуировкой на виске схватил Манджиро за воротник футболки, стиснув зубы до хруста, и гневно выпалил — Хватит уже пиздеть! Видно же невооружённым глазом, что с тобой не всё в порядке, так почему же ты продолжаешь нагло кидать фальшь в наши лица? Что тебе мешает быть честным, а не терзать нас и себя этим безмолвным молчанием? Глава "Токийской Свастики" широко распахнул глаза, его взор, устремлённый в разгневанное лицо лучшего друга, словно отразил всю внутреннюю бурю, бушевавшую в душе Майки. Сердце вздрогнуло под напором тревоги, пульсируя болезненной скоростью, и эмоции набухали, словно неодолимый вал, сдавливая грудную клетку незримыми оковами. Майки затерялся в вихре неуверенности — неужели его изощрённые маски трещали по швам, выдавая слабость, которую он старался тщательно скрыть? Как могло случиться, что столь тщательно выстроенная броня дала трещину? С каждым этим вопросом сжималась грудь, сердце сдавливала бесформенная тяжесть, а в горле поднималась горечь, едва уловимая горечь цветков. В этот момент, наблюдая за мучительными метаниями друга, Казутора тихо облизнул губы, скован беспокойством, сковывавшим его волю. Его голос, проникший тёплой настойчивостью и заботой, прорезал плотный занавес напряжения: — Майки, Дрвкен прав, мы ведь друзья и ты можешь положиться на нас. В воздухе повисла мина неподвижности, но слова Казуторы пронеслись сквозь тьму сомнений, как хрупкий луч, пробивающий мрак, пробуждая в душе Майки робкую, но долгожданную искру надежды и поддержки. Но перед тем, как Манджиро успел в полной мере осознать, насколько болезненны и необдуманны будут его слова, они вырвались из уст, холодные и резкие, будто ледяные клинки: — Друзья? Я давно перестал считать вас таковыми и не вижу смысла делиться с вами чем-либо...— Он не осмеливался поднять взгляд, знал, что перепрыгнул ту тонкую грань, за которой нет возврата. Содрогаясь от собственной жестокости, уже в следующее мгновение он начал горько жалеть о сказанном, но было слишком поздно — слова отсекли невидимый мост, и назад дороги уже не было. Внутри что-то рвануло, словно нитка, связывающая его с кем-то еще: оборвалась и унесла с собой часть души. Сано с мучительным осознанием собственной ошибки чувствовал себя разбитым, словно предателем самого себя, погружённым в бездонную яму отчаяния и самобичевания. Основатели «Тосвы» застыли, словно поражённые внезапной грозой, их взгляды скользнули по темноглазому с изумлением и горьким недоверием. Никто не был готов к такой открытой враждебности. Мицуя сжался, плотно сжав губы, наблюдая, как человек, который был им братом по духу, теперь обратился к ним спиной, словно окончательно отстраняясь от всего, что связывало их вместе. Казутора вздрогнул, словно в ответ на звонкую пощёчину — слова прозвучали для него как резкий удар, короткий, но болезненный, пробудив в душе тревогу и растерянность. Баджи нахмурился, пристально вглядываясь в теперь уже бывшего друга, его взгляд был проникнут смесью остро понимаемой боли и безмолвного сострадания. Он знал лучше всех, что творилось в душе Манджиро — знание, которое давало тяжесть и одновременно порождало безотказное желание помочь, но сейчас он молчал, боясь усугубить и без того хрупкое состояние, не желая быть той последней каплей, что сломает остатки хрупкой связи. Атмосфера вокруг сгущалась, наполняясь давящей тишиной и густой горечью утраты доверия, которая могла пролиться кровью на их души. На миг в глазах Дракена мелькнуло удивление, но оно тут же сменилось глубоким хмурым напряжением — взгляд, устремлённый в темноту глаз того, кого он называл самым близким другом, горел неукротимым внутренним штормом. В его груди разгоралась волна гнева, но под этой огненной бурей таились куда более болезненные оттенки — разочарование, резкая обида и ломающее душу отчаяние. Казалось, он лишь протянул руку помощи, намереваясь разорвать стену молчания, а в ответ получил холодное отвержение, отрезавшее не только надежду, но и частицу доверия. Отпустив сжатый воротник Сано, Кен сжал зубы так крепко, что казалось, костяшки вот-вот треснут от напряжения. Его голос прозвучал холодно и твёрдо, ледяной каплей резкости в разгаре эмоций Рюкуджи резко развернулся, готовясь уйти, но на мгновение замер, бросив холодный, пронизывающий взгляд через плечо на Манджиро. В его голосе застыла горечь и обида, сквозящая в каждом слове — Отлично, значит теперь нас связывает лишь банда — Недолгая пауза — И все же.. какой же ты подонок, Майки. Эти слова прозвучали словно холодный удар, режущий тишину и оставляющий после себя тяжёлое молчание. Дракен ушел в перед. Остальные основатели «Тосвы» замерли, их силуэты высились над Майки, словно немые укоры. В их глазах читалась смесь оцепенения и глубокого разочарования, скрытого за непроницаемой завесой потрясения. Слова застряли где-то глубоко в глотке, не в силах прорваться сквозь нарастающую волну обиды и непонимания. Затем, словно по негласному сигналу, они медленно развернулись и побрели прочь, каждый шаг отдавался глухим эхом в тишине, наполненной шоком и горечью, а их спины казались тяжелыми, унося с собой не только молчаливое осуждение, но и осколки разбитого доверия. Манджиро застыл, словно вросший в землю, неотрывно следя взглядом за удаляющимися силуэтами своих «товарищей». Внутри жгло отчаянное желание прорваться к ним криком, заявить, что он вовсе не желал им зла и не хотел произносить столь горьких слов. Но трезвый разум мучительно осознал тщетность этой попытки — были ли бы его извинения чем-то иным, кроме пустого эха в бездне разбитого доверия? Вина, тяжёлая и железная, сдавливала грудь — он принимал на себя всю ответственность. Внезапно ноги предали, подкосились, и тело молниеносно рухнуло на колени, пальцы вцепились в рассыпчатый песок, будто в последний оплот, способный удержать его от падения в бездну внутренней пустоты. Казалось, из груди вырвали сердце и душу, словно унесли с собой всё самое дорогое и неотъемлемое. Мир вокруг рухнул в тот самый миг, когда он встретился взглядами с тем хладом и разочарованием, что читались в глазах тех, кого некогда звали друзьями. В уголках глаз застыло дрожащими каплями смутное отражение слёз, не желающих выступить наружу, а в груди вспыхнула та нестерпимая, жгучая боль от ядовитых цветов, пронизывающий до самых глубин. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым, и казалось, что с каждым вдохом он погружается всё глубже в бездонную пропасть одиночества, которая постепенно поглощала всю его сущность и волю к борьбе. голове Манджиро промелькнуло противоречивое размышление, словно холодный ветер, терзающий душу. А может, это и к лучшему? Его уход не принесёт страданий тем, кто ему дорог — не разольётся горький поток слёз по его вине, не обожжёт сердца близких зловещая тень утраты после его гибели. В этих мрачных мыслях он пытался найти хоть тень утешения, но тщетно — жгучее пламя вины не угасало и продолжало сжигать его изнутри, не давая покоя ни на миг, заточая душу в железные оковы самобичевания и безысходности. Две капли дождя, нечаянно упавшие на лицо Манджиро, стали безмолвным откликом неба на его внутреннюю бурю. Подняв взгляд в нависшую, безжалостно тёмную хмарь, он увидел, как серые, рваные облака наползают друг на друга с тяжёлой неотвратимостью — словно само небо делилось с ним тем грузом, что давил его изнутри, заполняя каждую клетку тела вязкой, удушающей пустотой. Дождь быстро усиливался: сперва осторожный, затем обрушившийся полновесным ливнем, в такт нарастающего хаоса в душе Майки. Резкие порывы ветра беспощадно хлестали по коже, разбросанные капли стекали по щекам, но он не шелохнулся и не попытался укрыться. Он тихо сжал губы, будто в попытке преградить дорогу невыразимому крику — тому отчаянию, которое вот-вот могло вырваться наружу, но застревало где-то в глубине горла, превращаясь в едкую тишину. Затем Майки медленно опустился на спину, прижавшись лопатками к влажному песку. Его тело будто обмякло, растянувшись во всю длину, ноги хаотично раскинуты, а руки бессильно распластались по сторонам, словно сокрушённая кукла, которой управлял надломленный дух. Через несколько мгновений над слухом пронесся глубокий, тревожный раскат грома, а потом небо разорвала молния — блеск её был ослепительно близок и зловеще равнодушен. Но для главы «Токийской свастики» это ничего не значило. Промокший до нитки, покрытый песком, с холодом, впивающимся в кожу, он будто утратил всякое ощущение реальности. Мысли о том, что где-то есть те, кому он дорог — Эмма, Шиничиро, — и кто, возможно, встревожен его исчезновением, перестали что-либо значить. Всё, что волновало пару минут назад, растворилось, осыпалось пылью равнодушия. В этот миг Манджиро словно отдалился от мира — дыхание стало болезненно тяжёлым, мысли скользили где-то на грани забвения и усталости. Он ощущал себя чужим, несуществующим для окружающих, покинутым всеми, даже самим собой. Ливень словно смывал последние остатки надежды и внутреннего сопротивления, оставляя только холод, усталость и накатывающую — почти сладкую — пустоту, что разливалась по венам, отравляя волю к борьбе. Именно эта тишина внутри, плотная и томительная, была самой сильной: в ней не оставалось места ни боли, ни страху, ни даже прошлым воспоминаниям. Был только он, дождь и бескрайняя тоска, растворённая в грохоте стихии.

***

Эмма уже больше часа безуспешно пыталась дозвониться до брата, расхаживая из стороны в сторону. Все ее звонки оставались без ответа — Манджиро не поднимал трубку, да и телефон, похоже, был выключен. Тревога росла с каждой минутой, сердце сжималось от наихудших предположений о том, что могло с ним случиться. Она обзвонила все морги и больницы, и, к ее облегчению, нигде о нем не было ни слуху ни духу. Шиничиро сидел на диване, ритмично постукивая указательным пальцем по мягкой обивке. Его лицо было погружено в глубокие раздумья, а тело напряжено, словно готовое к внезапному движению. Он тоже безуспешно пытался дозвониться до пропавшего, но телефон оставался молчаливым. В комнате царила гнетущая тишина, тяжёлая и неотвратимая, словно холодные железные цепи сковывали воздух, нарушаемая лишь монотонным тиканием часов. Стрелки на циферблате упрямо показывали 23:40. За окном не утихал проливной ливень, разбивавшийся о стекла, и грозный раскат грома периодически разрывал ночь. Вся эта непогода лишь усиливала тревогу за Майки, проникая в самое сердце и сжимая его в безжалостном захвате. — Может быть он остался у друзей? — Предположил Изана. — Когда я уходил, то оставил Майки с ними — Продолжил он свой монолог. Эмма внезапно осознала — Точно.. Как я не догадалась позвонить Дракену? — Сердце дрогнуло от тревоги и надежды. Она снова подняла телефон, включила экран и с замиранием взглянула на пропущенные вызовы от брата, но ожидания были обмануты, ни одного звонка не появилось. Тишина экрана словно отражала безысходность момента, а внутри росло только беспокойство. Эмма набрала знакомый номер, она сжала губы от напряжения и прижала телефон к уху. Три долгих, протяжных гудка растянулись в тишине, пока наконец не донёсся знакомый, усталый голос на другом конце провода: — Алло? Эмма? Что случилось? Почему звонишь так поздно? Эмма робко проговорила, стараясь скрыть дрожь в голосе — Дракен, скажи… Майки не у тебя? — В глубине души она цеплялась за хрупкую надежду, что Майки сейчас у Рюкуджи, просто забыл их предупредить. — Что? Нет, не у меня… — холодно и отрывисто отрезал Кен, голос которого прозвучал непривычно холодно и резковато. Эмма удивилась такому тону, но не стала задавать лишних вопросов, сейчас её единственной мыслью был Майки. В этот момент сзади по телефону донёсся тихий, но напряжённый голос Казуторы. — Он что… до сих пор не вернулся? — В комнате повисло гнетущее молчание, сгущая тревогу с каждой секундой. Когда Эмма, измученная волнением, обессиленно опустилась на стул, вдруг раздался резкий хлопок входной двери. Девушка мгновенно оживилась. — Я тебе позже перезвоню, — быстро сказала она, не дожидаясь ответа, сбросив звонок, и поспешила в коридор, чтобы проверить, не Манджиро ли это пришёл. Майки вошел в квартиру, промокший до нитки от проливного дождя. Не удостоив Эмму взглядом, он прошёл мимо словно призрак, не задерживаясь, направляясь прямо в свою комнату. Остальные, оставшиеся в гостиной, переглянулись в недоумении, не в силах понять, что случилось и почему их брат выглядит столь подавленным и отрешённым. — Может, стоит у него спросить? — робко произнёс Шиничиро, сжав губы в тонкую линию. — Нет, — Изана отрицательно покачал головой, скрестив руки на груди. — Пока рано его трогать, ему необходимо время побыть одному и разобраться в себе. Любые наши вопросы сейчас лишь усугубят ситуацию. Эмма уверенно кивнула, разделяя мысль сводного брата. Он действительно был прав: Майки нужно дать время, чтобы спокойно всё осмыслить и усмирить бушующие эмоции. — Завтра, когда он придёт в себя, тогда и поговорим с ним, — спокойно завершил мысль обладатель светло-сиреневых глаз, подчёркивая важность терпения и понимания в этот непростой момент.

***

Манджиро стоял посреди безлюдной, окутанной мраком площади, где густой, словно клей, туман медленно заполнял каждый заброшенный уголок. Тусклый свет единственной лампы еле рассеивая мрак, отбрасывал длинные искажённые тени на грязные, ободранные фасады зданий, ещё больше усиливая ощущение заброшенности и безнадёжности. Всё вокруг давило своей пустотой и холодом — сердце сжималось в ледяном плену ужаса. Внезапно, пронёсся пронзительно знакомый голос, мягкий и зовущий, словно зыбкое эхо из глубины тьмы: — Манджиро... Манджиро... — Мальчишка дрогнул, мышцы напряглись, внутренний голос советовал не поддаваться, остаться на месте и отказаться от этого сомнительного призыва. Но что-то неотвратимое манило вперёд, будто неведомая сила жаждала его приближения. Сделав осторожный шаг, он ощутил, как по грудной клетке пронзительно ударила волна адской боли, безжалостно взрывающаяся огнём в глубинах тела. Желание вырваться в крик оказалось безвластным — голос будто поглотила черная бездна, оставив лишь невысказанную агонию. Манджиро инстинктивно схватился за грудь, тело сжалось в отчаянный клубок, и он рухнул на колени, сражённый невыносимой болью, которая перешла в тяжёлое, удушающее ощущение сдавленности. В ушах зазвенел противный, резкий звон, раздирающий сознание, а затем тьма наполнилась душераздирающим, приторно-сладким и в то же время ядовито-отравляющим смехом. Этот смех, вонзающийся иглами в мозг, становился всё громче, пульсируя и разрывая последние нити разума, вызывая болезненное головокружение и безумие. Его душа, словно разорванная на части, металась в ловушке между отчаянием, страхом и невыразимой тоской. Боль, пронзившая грудь Манджиро, была нестерпимой — такой жгучей, что казалось, вот-вот сломаешься под её безжалостным весом. С каждым ударом сердца всё внутри будто корёжилось, разрываясь на осколки. Противный, ядовитый смех, едва отступив, оставил после себя жуткую тишину, и лишь в этой болезненной пустоте он впервые осознал ощущение чего-то неприятно влажного — липкая, тёплая кровь густо покрывала ладонь. Судорожно опустив взгляд, Майки вздрогнул, сердце сжалось а страх разлился по венам ледяной дрожью — пальцы были в крови, багровые пятна расползались по груди, а боль, чуть притихнув, вновь накатила новой волной, засыпая сознание паникой. Оцепеневший, будто в замедленном времени, он осмотрелся — мрак вокруг сменился клаустрофобией родного, но искажённого пространства. Полумрак комнаты давил пеленой пыли, стены затянуты паутиной, пересечённые едва различимыми тенями. Всё было вымершим, отброшенным в небытие. Этот знакомый когда-то уголок вдруг стал чужим, заражённым сыростью запустения — ощущение безысходности разливалось по воздуху и вползало под кожу. — Как я здесь оказался?.. Мысль, словно осколок, пронзила сознание, но тягучий ужас не давал за неё зацепиться. С усилием, сражаясь с немощью во всём теле, Майки поднялся, дрожа от слабости — ещё секунду назад он бился в агонии, а теперь отчаянно искал в комнате хоть крупицу спасения. Каждый шаг отдавался глухим эхом страхa. Знакомые вещи исказились, стали уродливы, а воздух — гнетуще тяжёлым. Повернувшись к зеркалу, он увидел то, что не мог принять — самого себя, но и не себя вовсе. В отражении стоял он, истощённый, с бледной, как у мертвеца, кожей. Белая футболка, насквозь пропитанная кровью, липла к измождённому телу, а из зияющей в области сердца дыры прорастали багровые цветы, прокладывая себе путь через плоть. Цветы — фиалки, что, словно язвы, расползлись по груди и рукам. Кровь медленно стекала по каждым цветкам, капая на пол, а внутри скреблась невыразимая тошнота, готовая вырваться наружу. Манджиро застыл, пронзённый ледяным ужасом, не в силах ни вздохнуть, ни сдвинуться с места. Сердце застучало ещё больнее, в висках застучал страх, а душа, казалось, рвалась из тела отчаянным воплем. В какой-то невыносимой, отчаянной попытке вырваться, он с криком ударил кулаком по зеркалу — резкий звон осколков разорвал тишину. Но даже разбитое отражение не исчезло: оно исказилось в издевательской усмешке. Его вторая сущность медленно протянула окровавленную руку, касаясь лица холодной ладонью. — Это твой конец, — прошептало отражение, голос его был одновременно и чужим, и до боли знакомым. Непрошеное прикосновение пробежалось по щеке, как мороз, губы скривились в немой, пустой усмешке. Майки сжался в ужасе — дрожь разносилась по позвоночнику горячей волной, охватывая каждую клетку тела. Остатки разума трещали под давлением иррационального страха, и он закричал, вложив в этот крик все своё отчаяние, боль, невозможность спастись. Развернувшись к двери в безнадёжной попытке вырваться из морозной хватки кошмара, Манджиро столкнулся с ещё более пугающей реальностью. Перед глазами Манджиро развернулась сцена, от которой кровь стыла в жилах и хотелось забиться в самый дальний угол собственного разума. Он увидел себя самого — безжизненного, с изломанной бледной кожей, по которой то там, то тут рвались наружу цветы — бутоны ханахаки, беспощадные и игольчатые, прорывали плоть, заворачивались по мертвенно-белому телу багровыми пятнами. Всё вокруг исходило зловещим холодом, будто сама смерть стала ощутимой; воздух был пропитан запахом сырости, боли и утраты. Возле бездыханного тела сидел Такемичи — с потемневшими глазами, облачённый в траурный чёрный костюм. Его движения были неспешны и мучительно аккуратны, но каждая секунда этого обряда была невыносима — он методично, почти с благоговейной тоской, срывал цветы с плоти мёртвого Манджиро, и каждый сорванный бутон отзывался у главаря «Токийской свастики» адской болью. Будто бы в этот миг граница между жизнью и смертью, между телом и душой, стёрлась — Майки ощущал, как плоть разрывается в местах, откуда выдирается цветок, боль волнами пронзала его, заставляя сжиматься и задыхаться. Слёзы бессилия и отчаяния неудержимо блестели в уголках глаз, втягивая ещё глубже в пучину собственной агонии. Хотелось кричать, рваться прочь, умолять прекратить эту жестокую пытку — но голос был только эхом, вязким и застрявшим в горле. Всё его существо сжалось в жгучий, судорожный комок страха и тоски: холодок ползал по спине, а к горлу подкатывал холодный ком страха, превращая дыхание в короткие, рваные вдохи. Манджиро стиснул зубы, не в силах выносить мучений ни тела, ни души. Всё происходящее блестело перед глазами, как тусклый, безжалостный сон: Такемичи, его печальный силуэт, чёрная матерчатая ткань — и вот уже вновь пальцы тянутся к очередному бутону… Майки закричал, вложив этот крик целую бездну боли, ужаса и неутихающего отчаяния, но его голос утонул в вязкой тишине — остался только этот нескончаемый круг мучения, в котором он вновь и вновь переживал собственную смерть, скованный страхом и обречённостью на страдания. Резко распахнув воспалённые глаза, юноша с судорожным рывком сел на широкой кровати, глухо и прерывисто хватая ртом воздух, будто бы задыхался под тяжестью неведомой болезни. Пронзительная боль, невероятно острая, оставалась с ним даже за пределами мучительного сна, с каждым биением сердца откликаясь в его истерзанном теле и неумолимо пульсируя в груди. Внезапный приступ яростного, невыносимого кашля сотряс его изнутри — и на губах расцвели кроваво-сиреневые бутоны фиалок, сыплющиеся на безупречно белое покрывало, оставляя на нём густые следы алой влаги. Дикий, беспрестанный кашель разрывал его грудную клетку; дыхание стало рваным, беспомощным, словно в лёгких поселился неумолимый враг, не дающий возможности вдохнуть свободно. Перед глазами бушевало марево — всё уплывало, расплывалось, и мучительная слабость вязко охватывала сознание, доводя ощущения боли до предела. Попытка приподняться с кровати завершилась провалом — Манджиро с оглушительным грохотом рухнул на пол. Беззащитно свернувшись в тугой ком, он тщетно пытался унять приступы кашля, будто неведомая сила терзала его легкие бесчисленными лезвиями. Боль пикировала столь интенсивно, что мир сузился до одного жгучего желания — избавиться от мучительных ощущений, разрывающих грудь изнутри. Слёзы бессилия и отчаяния, тяжёлые и обжигающие, катились по бледным щекам, оставляя за собой мокрые дорожки на иссечённой страданием коже. Перед мысленным взором вновь вспыхнула жуткая сцена из недавнего сна: он, словно бездыханное тело, лежит средь белых простынь, переплетённый диким сплетением цветов, из которых Такемичи с мучительно медленной жестокостью выдёргивает каждый бутон, словно вырывая его суть, его внутренний свет. Слова срывались с пересохших губ — тихий, отчаянный шёпот: — Хватит, прекрати... Погружённый в агонию и страх, Манджиро не может уловить границы между кошмаром и явью, не в силах осознать, что всё это было лишь галлюцинация, иллюзорный сон, из которого он только что пробудился. Но даже пробуждение не даёт облегчения — зыбкая грань между реальностью и навязчивым сном расползается под натиском боли и тревоги, оставляя в душе только хрупкое недоумение и слабую надежду на избавление. В разрывающей сознание темноте, где разум балансирует на грани безумия, рождается роковая мысль — последняя искра света в океане страданий. Бешено метая глазами, изнеможённый юноша цепляется за мелькающие в сумраке предметы, будто ищет спасение в хаосе. Взгляд останавливается на холодном, ледяном блеске ножниц — острие судьбы, призывающей к освобождению. Он ползёт на четвереньках, каждая клеточка тела пульсирует нестерпимой болью, кожа стянута, дыхание прерывисто, но эта агония становится топливом для разрушительной решимости. Рука его дрожит, тело сопротивляется, но мысль о прекращении мучений — освобождении от вечного ада внутри — владеет всем его существом. Едва ли это путь смелости — скорее безжалостная необходимость, мольба о покое, прикрытая мраком отчаяния. В глубине души бушуют страх, агония и всепоглощающее желание уйти, разорвать цепи боли и навсегда исчезнуть из этого мира страданий. Эта мысль, полная трагического величия и безысходности, сжимает душу в железной хватке. Взвешивая каждую секунду, он стоит на пороге неизведанного, ведомый беспросветной тоской и огнём жажды освобождения, где смерть — не враг, а последний союзник в борьбе за вечный покой. Стоя на коленях, Майки медленно приблизил лезвия ножниц к своему горлу. Вот он, на пороге окончательного перехода к желанной свободе — еще одно движение, и мучения прекратятся навсегда. Однако жизнь, неизменно жестокая и непредсказуемая сила, в очередной раз распорядилась иначе, исходя не из воли своего пленника, а исключительно по своему собственному, беспощадному замыслу. Эмма вошла в комнату брата, щёлкнув выключателем, и замерла, охваченная ужасом от явившейся ей мрачной сцены. Кровавые кляксы беспорядочно раскинулись по постели, на которой, словно зловещие знаки смерти, лежали бутоны и лепестки мрачных цветов. Манджиро сидел на холодном полу, его одежда и кожа были залиты кровью, а вокруг него, как живые символы гибели, рассыпались цветы. В его дрожащей руке, у самого горла, покоились ножницы, готовые вот-вот прорезать тонкую нить жизни, удерживающую его в этом мире. Время словно застыло, и воздух пропитался тягостным предчувствием последнего шага, который мог бы разорвать плен страданий, но судьба, как всегда, владела собственной волей, независимой от человеческих желаний — Майки — испуганно пролепетала она. Юноша казался погружённым в состояние оцепенения, словно его сознание затуманилось и перестало воспринимать окружающий мир. Он не услышал тихих шагов, не ощутил легкого прикосновения света, мягко прорывающего темноту комнаты. Всё внимание и сила его духа были сосредоточены исключительно на одной мысли — воткнуть ножницы в себя, разорвать грубую завесу страданий и, наконец, покинуть бездну внутренней боли, в которой он томился. Эмма, вырвавшись из оцепенения, ринулась вперёд с неистовым отчаянием, хватаясь за ножницы и яростно пытаясь вырвать их из рук брата. — Майки, что ты творишь? Отдай их немедленно и не делай глупостей! — в её голосе звучала проникновенная паника, глаза наполнились бездонным страхом за близкого человека, а сердце, словно бешеный зверь в клетке, яростно колотилось в груди. В сознании Манджиро властвовала густая тьма смятения и помрачения, разум будто окунулся в зыбкую мглу, лишённый ясности и трезвости восприятия. Вместо своей любимой сестры — Эммы, отчаянно пытающейся вырвать его из бездны рокового заблуждения, он увидел мучительный образ самого себя — того загадочного Майки, который недавно в бездонных глубинах сна явился ему в зеркале. Этот призрачный двойник, искривлённый ядовитой ухмылкой, держа ножницы словно орудие неизбежной участи, смотрел сквозь него. Глаза молодого юноши, охваченного ужасом, искрились безумной тревогой, а губы, судорожно изгибаясь, издавали прерывистый, гипнотизирующий шепот, словно заедающий механизм: — Уйди... Что тебе нужно?.. Уйди... Уйди... Уйди... — беспощадно повторял он, неистово борясь за ножницы, отчаянно стремясь завершить задуманное, словно подвластный неведомым тёмным силам. — Майки, это ведь я! Прекращай уже, если это шутка, то не смешно — Эмма всхлипнула. По ее бледным запястьем текли струйки крови. Она держалась за само лезвие, в попытки не дать брату воткнуть его в себя. Из-за сильного сжатия, на ладонях появились раны. От туда и кровь. Эмма осознавала, что у неё не останется достаточно сил, чтобы вразумить брата, попытка была обречена на провал, и окончание могло обернуться катастрофой. Ей оставался лишь один отчаянный шаг, поднять дом на ноги. — Изана! Шиничиро! — вырвалось из горла девушки, с трудом сдерживавшей судорожные всхлипы. Острая, пронизывающая боль пульсировала в ладонях, а страх охватывал её до самой глубины души, заставляя тело дрожать, словно в предчувствии надвигающейся беды. Тем не менее, несмотря на внутреннюю тревогу и физическую слабость, она не отпускала ножницы — упорно и отчаянно пытаясь вырвать их из цепких, неотступных рук темноглазого. Спустя несколько мгновений дверь стремительно распахнулась с оглушительным треском, отскочив и ударившись о стену. В проёме появились парни — их лица выдали тревогу и внутреннее волнение. Однако мгновенная картина, разворачивающаяся перед их глазами, будто холодный лед пронзила сердце каждого, змеиным холодом опустив его в самые глубины души. Изана, на мгновение потерявшись в растерянности, не сразу осознал всю тяжесть происходящего, но затем резким порывом бросился вперёд, опускаясь на колени, словно осознание ужаса вжало его в пол. Он схватил Манджиро сзади, охватывая обе запястья так крепко, что не давал и малейшей возможности пошевелиться. В это время Шиничиро, тяжелыми, но решительными шагами, быстро сократил дистанцию, аккуратно, но настойчиво отталкивая Эмму в сторону. Его рука мгновенно выхватила ножницы у младшего брата и, откинув инструмент в сторону, оставила лишь холодное напряжение в воздухе. — Ты что творишь, придурок?! — раздражённо вскрикнул Изана, крепко сжимая Майки в объятиях, не осмеливаясь отпустить его. Майки тяжело и прерывисто вздыхал, его взгляд блуждал по комнате, отражаясь в безумии галлюцинаций. В порыве паники он пытался вырваться, глаза его расширились до предела, безумие и страх переплетались в них, отчаянно ища избавление от преследующего кошмара. — Уйди… уйди… хватит… — прокрадывалось едва слышное шептание, словно зыбкая нить рассудка начала рваться в потоке безумия. Эмма рухнула на холодный пол, сдавленно всхлипывая, едва прикрывая окровавленной ладонью дрожащие губы. Сквозь слёзы, застилавшие глаза, она с мучительной тоской устремила свой взгляд на юношу и, преодолевая дрожь в руке, с трудом протянула её к нему: — Майки, прошу… остановись… Майки тихо зарычал, грубо отпихивая руку сестры — Отвали, чудовище.. — Кашель внезапно охватил юношу с неутолимой яростью, как будто внутри его грудной клетки взрывался огонь и лед одновременно. Из покусанных губ срывались цветы, смешанные с густой, тягучей кровью — словно сам голос его тела ломался и распадался на осколки боли. Мальчишка тяжело задыхался, каждая попытка вдохнуть превращалась в мучительный бой; он хватался за грудь, судорожно сдавливая ребра, отчаянно борясь с болезненным перехватом дыхания. Внутри все сжималось, сердце бешено колотилось, и казалось, что мир вокруг погружается в тягучую пелену удушающей безысходности. Эмма вздрогнула, словно в нее ударил ледяной ток, ее кожа побелела, приобретая эфемерную прозрачность, а сердце сжалось от бессилия и страха. Шиничиро, охваченный внезапным и неподдельным ужасом, обрушил на Майки взгляды, полные изумления и отчаяния, прежде чем броситься к нему с молниеносной скоростью. Его руки, дрожа и цепенея, схватили младшего брата за щеки, словно пытаясь удержать его в этом зыбком мире, всматриваясь в мутные и затуманенные глаза, в которых кроилось немое страдание. Изана нахмурился, глубокая морщина между бровями стала отражением внутренней тревоги и тяжести происходящего — он ощущал, как слабость медленно опускается на тело Майки, словно тяжёлая тьма, наваливаясь спиной на его грудь, перешедшая в мучительную неподвижность. Обладатель светло-фиалковых глаз напрягся до предела, будто собирая силы из последних остатков духа, осторожно положил руку на голову брата, прижимая его к себе с невыразимой нежностью и одновременно отчаянием — этот миг казался бессмысленно хрупким, наполненным невысказанным страхом потерять и остаться в бездне безмолвия. Вокруг Манджиро пространство начало расплываться, словно зыбкое отражение в мутной воде, и мрак постепенно сгущался перед глазами, поглощая весь свет и надежду. Реальность словно растягивалась, теряя свои очертания, а сердце сжималось от безысходности. Последними отблесками сознания были тревожные, пронзительные рыдания его сестры, наполненные горечью и сожалением, которые разрывали душу на части. Взволнованные, почти панические голоса братьев, требовавшие срочно вызвать скорую помощь, срывались с губ, эхом разносились в тишине — они казались последним отчаянным воплем в пустоте. Именно в этот миг, когда граница между светом и тьмой стала неразличимой, Манджиро остро осознал, что всё происходящее происходит на глазах его самых близких — немых свидетелей его беззащитной агонии. Его тело постепенно теряло силу, податливо поддаваясь тяжелой неотвратимости, а веки, как свинцовые створки, медленно и непрерывно опускались, уводя сознание в бескрайние глубины темноты, где время переставало иметь значение.