Падение между строк

      Это случилось в первый год его работы учителем. Чу Ваньнину было двадцать два, когда он, получив диплом, начал работать в школе, где учился Сюэ Мэн.       В тот период его жизнь была стабильной и устойчивой: любимая работа приносила доход, пусть и скромный; небольшая квартира, которую он снимал, радовала уютом и тишиной, а главное — он мог делать в ней все, что хотел.       Даже рутина была для него приятной — ему нравилось встать пораньше и насладиться ароматным молочным кофе, глядя в окно на просыпающийся мегаполис. Никто его не тревожил, Чу Ваньнин наконец мог планировать свое будущее без оглядки на чужую волю.       Словом, он очень любил свою новую жизнь. Если… не обращать внимания на частые кошмары о прошлом, после которых он просыпался в холодном поту, долгое время смотрел в темный потолок и спрашивал себя: «А моя ли это жизнь?»       Иногда он чувствовал странное, неприятное ощущение какой-то утраты. Но видимых причин для беспокойства не было, так что он списывал все это на банальную усталость.       А в остальном все было спокойно. Даже слишком.       У него было много учеников с разными характерами: кто-то был тихим и трудолюбивым, кто-то — инициировал беспорядки и учился спустя рукава. Чу Ваньнин старался уделить время каждому, кто нуждался в его внимании. Несмотря на его молодость и неопытность, энтузиазм молодого педагога был хорошо принят коллегами и школьной администрацией, так что вскоре он стал классным руководителем класса на сорок человек.       Вот тогда он и заметил мальчишку с последней парты.       Парень редко поднимал руку, редко записывал примеры и задания, ничего не спрашивал и иногда засыпал, уронив голову на скрещенные руки. Словом, был пассивным и отстраненным, даже школьные принадлежности носил с собой не всегда. Одноклассники держались от него на расстоянии и, хотя и не относились к нему явно враждебно, было заметно, что мальчик был в этом классе чужим.       Чу Ваньнин не вмешивался слишком сильно. У него не было привычки дергать учеников, а тем более — стыдить их при всех, он лишь каждый раз пытался мягко вернуть парня в учебный процесс. Однако внимание Чу Ваньнина все чаще цеплялось за детали, которые трудно было игнорировать: грязные рукава и манжеты на школьной форме, которую явно давно не стирали, рваный воротник, заношенная обувь, потертости тут и там…       Конечно, можно было бы списать все это на обычную подростковую небрежность и лень, или, на худой конец, финансовые трудности в семье мальчика. Но Чу Ваньнин заподозрил неладное.       Стараясь не спугнуть ученика, он начал приглядывать за ним и довольно быстро понял, что ситуация гораздо хуже, чем казалось на первый взгляд. У многих учеников были семьи с достатком ниже среднего, но никто из них… никто не доедал в столовой чужие объедки со столов с такой жадностью, словно его неделями морили голодом. Никому из них не приходилось стирать одежду и мыться прямо в раковине школьной уборной, думая, что никто не видит. Этот мальчик… не был ни ленивым, ни бедным. О нем вовсе никто не заботился!       От сложившейся картины Чу Ваньнину стало не по себе. Через школьную администрацию он выяснил о парне кое-что, что частично подтвердило его догадки: родителей у ученика в самом деле не было, формально он был под опекой государства и… согласно бумагам, опекун у него имелся, а значит, беспокоиться не о чем. Чу Ваньнину весьма доходчиво объяснили, что ему не стоит лезть туда, куда не просят. Раз никто не жалуется, значит, все в порядке. Если ученик не просит о помощи — вероятно, он в ней не нуждается.       Чу Ваньнин был единственным, кто проявлял беспокойство. Может, дело было в менталитете, а может — в банальном нежелании брать ответственность, однако, когда другие учителя обсуждали этого ученика между собой, то осуждали за что угодно — за плохую успеваемость, поведение, внешний вид, но никто так и не смог вслух признать очевидное. Никто из них не хотел замечать явных проблем мальчика.       Все это вызывало у Чу Ваньнина все большее раздражение, из-за волнения он стал совсем плохо спать. Но разве мог он что-то сделать? В этой системе он был бессилен. Он пытался убедить себя, что не должен вмешиваться, что может сделать лишь хуже, и что существуют люди, чья работа — заниматься такими вопросами. Но каждый раз замечая парня, который был словно невидимым для всех остальных, чувствовал раздирающую сердце боль.       Почему об этом ребенке никто не заботится?       Почему никто… не защитит его?       На эти вопросы не было ответа. Все, что оставалось Чу Ваньнину — смирение. Ему даже удалось на некоторое время перестать думать о мальчишке, но один из дней перевернул все с ног на голову.       Тогда Чу Ваньнин прилично задержался в школе, увлекшись проверкой контрольных. Когда он вышел на улицу, уже стемнело и без перерыва лил дождь. Изначально он собирался встретиться со своим коллегой, чтобы вместе отметить конец рабочей недели и пропустить по стаканчику, но из-за погоды пришлось отменить все планы. Хотелось побыстрее дойти до дома, смыть с себя накопленную усталость и провалиться в сон, однако, когда Чу Ваньнин раскрыл зонт и спустился по ступенькам…       Он не успел пройти и нескольких шагов — его внимание привлекла одинокая фигура, стоящая неподалеку в свете уличных фонарей. Чу Ваньнин не мог не узнать его.       Это был тот самый ученик. Полностью промокший, с опущенными плечами и безразличным видом этот парень просто стоял под дождем, а когда заметил Чу Ваньнина — развернулся и медленно, прихрамывая, пошел в никуда.       Мужчина некоторое время смотрел на его ссутулившуюся спину и хрупкий профиль. Он понимал, что безопаснее будет отступить и уйти, но… что-то внутри не позволило ему сделать этот шаг в тот вечер. В конце концов Чу Ваньнин не выдержал. Набрав в грудь побольше воздуха, он решился и окликнул:       — Мо Жань.       Парень вздрогнул и резко остановился. Он не сразу повернул голову, а когда все же сделал это, в выражении его лица можно было прочитать испуг и отчаяние. Вероятно, он ожидал, что Чу Ваньнин будет его ругать. Однако…       — Куда ты идешь? — спросил учитель.       — Никуда, — прохрипел Мо Жань.       — Почему не домой? — голос Чу Ваньнина прозвучал строже, чем ему хотелось. Он был напуган не меньше, чем сам парень.       Мо Жань в ответ промолчал. И в тот момент последняя деталь пазла встала на место. Не было никакого «дома». Мальчишке некуда было идти. Он явно не в первый раз собирался ночевать где придется, и… всем было все равно. Никого не волновала его судьба. Никого не волновало, что с ним будет.       — Тебе есть где переночевать? — спросил Чу Ваньнин уже мягче, стараясь не выдать дрожи в своем голосе.       Мо Жань несколько секунд не решался ответить, смотря на учителя с недоверием. Но затем ему словно стало все равно, и он обреченно, почти беззвучно произнес:       — Нет…       …В тот вечер Чу Ваньнин совершил вторую самую большую глупость в своей жизни. Ведомый сочувствием к своему ученику, он забрал мальчика к себе домой, чтобы отогреть и накормить.       Дорога прошла в напряженном молчании. Дождь не прекращался — интенсивный, холодный, он быстро промочил одежду и обувь. Чу Ваньнин ненавидел холод и это ощущение прилипшей к коже мокрой ткани, но тогда он отдал свой зонт Мо Жаню, позволяя тому идти чуть позади и держаться на необходимом расстоянии, чтобы в любой момент иметь возможность отступить.       Парень не задавал вопросов, не рассыпался в благодарностях, даже не пытался заговорить, лишь изредка бросал на учителя настороженные взгляды, будто опасаясь, что Чу Ваньнин может передумать.       Лишь когда они зашли в сырой подъезд и поднялись на нужный этаж, Мо Жань наконец подал голос:       — Соседи могут подумать о вас странное, если увидят меня… — буркнул он, опустив голову. А потом сказал кое-что пугающее: — Взрослые никогда не помогают просто так.       Чу Ваньнин замер перед дверью с ключами в руке. На мгновение ему даже показалось, что он ослышался…       Вообще-то, Чу Ваньнин и без того всю дорогу думал о том, не совершит ли ошибку, приведя Мо Жаня сюда. А после этих слов сомнения еще сильнее навалились на него тяжелым грузом.       Он прекрасно понимал, как странно ситуация выглядела со стороны: взрослый мужчина привел к себе домой ребенка поздно вечером, еще и в таком состоянии… Разумеется, Чу Ваньнин не мог не беспокоиться о своей репутации, о реакции школьной администрации, соседей. Но в то же время ему было так стыдно за все эти опасения: как он может думать о себе, когда ребенок явно в беде и нуждается в помощи? Разве какие-либо возможные риски стоят безопасности Мо Жаня здесь и сейчас?       Однако куда сильнее его встревожило то, с какой привычной обреченностью Мо Жань произнес эти слова. Почему четырнадцатилетний ребенок вообще говорит такие вещи?.. Разве странно хотеть помочь собственному ученику? Или же…       …Кто-то уже пытался «помочь» ему. И за этой «помощью» явно скрывалась попытка воспользоваться беззащитным положением мальчика. Несмотря на плохие оценки, Мо Жань вовсе не был глупым, он прекрасно понимал, какими могут быть взрослые и что иногда скрывается за чужой «добротой».       Этот ученик беспокоился вовсе не о репутации своего учителя. Он опасался не соседей, он… боялся возможных намерений Чу Ваньнина!       От этой внезапной мысли мужчине стало по-настоящему не по себе.       Он невольно вспомнил собственное детство: бесконечные наказания, постоянную настороженность, привычку вздрагивать от резких движений и заранее ожидать худшего. И хотя со временем Чу Ваньнину начало казаться, что его жизнь не была такой уж ужасной, в тот момент, смотря на несчастного ребенка перед собой, он… понимал его, как никто другой. Понимал, почему Мо Жань так насторожен.       Когда живешь в страхе слишком долго, начинаешь видеть угрозу во всем и во всех.       — Мо Жань… — вздохнул Чу Ваньнин, внимательно вглядываясь в глаза подростка. — Я понимаю, что у тебя нет причин доверять мне, но я обещаю, что за этой дверью… с тобой не случится ничего плохого.       Мо Жань несколько секунд молчал, недоверчиво поджимая сухие, обескровленные губы.       — …Почему? — спросил он полушепотом.       Чу Ваньнин и сам не сразу нашел ответ.       Почему он не смог пройти мимо? Наверное, потому что это было бы… неправильно.       — Потому что я не посторонний человек, я твой учитель, — тихо сказал Чу Ваньнин наконец. — Если никто не хочет нести за тебя ответственность, значит, сегодня это буду я.       Он немного помолчал, а затем добавил:       — Но если ты боишься… ты можешь уйти. Сейчас, позже, в любой момент. Я не стану держать тебя насильно. Если хочешь, я отведу тебя домой или в поли…       — Только не домой!..       Мо Жань вскинул голову так резко, что Чу Ваньнин замолчал на полуслове.       В глазах мальчишки впервые за вечер мелькнул не привычный настороженный холод, а самый настоящий страх.       — Дома… плохо, — с трудом выдавил он и опустил голову еще ниже. — Я не хочу туда. Я останусь…       Некоторое время Чу Ваньнин хмуро рассматривал мальчика.       Дома плохо.       Разумеется, то, что Мо Жань согласился остаться, вовсе не означало, что он доверился Чу Ваньнину. Он лишь сделал выбор между двумя страшными вариантами.       Сердце учителя истекало кровью при виде этого мальчика. Никто не должен жить так.       — Хорошо, — кивнул Чу Ваньнин. — Тогда…       Он повернулся к двери, повернул ключ и распахнул ее перед парнем.       — Проходи.       Мо Жань кивнул, отдал Чу Ваньнину мокрый зонт и первым прошел внутрь. Чу Ваньнин прошел следом за ним и потянулся, чтобы включить свет.       Квартира встретила их тишиной и сухим, застоявшимся воздухом. Помещение было совсем небольшим, в узком коридоре едва ли можно было разойтись вдвоем.       Мо Жань остановился на пороге. Он не спешил заходить дальше, вместо этого практически вжался в стену и быстро пробежался взглядом по интерьеру, оценивая обстановку: небольшая тумбочка, вешалка с верхней одеждой, две пары обуви у стены…       Чу Ваньнин жил довольно скромно и почти аскетично, в то время у него не было проблем с тем, чтобы поддерживать минимальный порядок в квартире, так что, скорее всего, Мо Жань посчитал это место вполне приличным. Парень медленно прошел дальше, снял с себя мокрую куртку, но так и не разулся, оставшись стоять у стены — напряженный, настороженный, ссутулившийся… он словно хотел сжаться и исчезнуть.       Чу Ваньнин мысленно посочувствовал и решил на него не давить. Он разделся и разулся, открыл дверь в ванную, вымыл руки, затем прошел на кухню и привычным движением включил электрический чайник. Он надеялся, что так Мо Жаню будет легче последовать его примеру.       Однако, парень за все это время так и не сдвинулся с места. Чу Ваньнину пришлось вернуться к нему и осторожно спросить:       — Ты чего стоишь? Все в порядке?       Мо Жань неуверенно переминался с ноги на ногу, явно чем-то смущенный, а Чу Ваньнин все никак не мог понять, в чем дело.       Наконец, под пристальным взглядом учителя, мальчик сдался. Он присел на корточки и принялся снимать с себя обувь. Лицо его при этом исказилось, словно от боли.       Чу Ваньнин нахмурился сильнее.       Черные кроссовки Мо Жаня были покрыты слоем грязи, выглядели старыми и заношенными. Подошва стерлась, шнурки местами были связаны узлами, будто рвались уже не один раз.       Мо Жань потянул обувь вниз с заметным усилием, а когда вытащил стопу…       …И без того грязная ткань носка моментально пропиталась свежей кровью! Мальчик зашипел от боли и распрямил пальцы, оставив кроссовок в сторону.       Чу Ваньнин замер в ужасе. Он понял, почему Мо Жань медлил. И почему ранее хромал при ходьбе.       — Сними носок, — тут же попросил он.       Мо Жань смущенно потупил взгляд и, болезненно втянув воздух сквозь зубы, медленно начал снимать прилипшую ткань. Кожа на его стопе оказалась воспаленной и стертой до красноты, местами покрытой влажными мозолями. Ногти тоже выглядели нездорово: один из них потемнел от постоянного давления, а пальцы были неестественно поджаты — обувь слишком долго сдавливала растущую ногу.       Эти кроссовки были ему малы.       Страшно даже представить, как больно было ему ходить в этом!       Видя шок Чу Ваньнина, Мо Жань опустил глаза и попытался незаметно придвинуть злосчастный кроссовок обратно к себе. Он принял реакцию старшего за осуждение.       — Простите, — сказал он едва слышно, — я… не хотел пачкать ваш пол.       В этот момент Чу Ваньнин не выдержал. Он резко отвернулся, шумно втянув воздух, и накрыл рот рукой. Он не хотел, чтобы Мо Жань заметил застывшие в его глазах слезы.       Ребенок с разодранными в кровь ногами беспокоился не о боли, а о том, что может доставить неудобства!       — Как давно обувь стала тебе мала? — спросил он, так и не решаясь повернуться обратно.       — Ну… уже давно, — голос Мо Жаня был растерянным.       — Скорее, снимай все. Это… нужно обработать, — сказал Чу Ваньнин и поспешил в ванную, чтобы набрать таз теплой воды.       Он чувствовал себя морально уничтоженным тем, что увидел. Он не знал, что ему делать, перестал понимать, что правильно, а что нет, и думал только об одном: давно нужно было это сделать. Чу Ваньнин практически ненавидел себя за то, что решился помочь Мо Жаню только сейчас.       Вернувшись из ванной с тазом теплой воды и аптечкой, он попросил Мо Жаня пройти за ним в комнату. Кроме шкафа с одеждой, письменного стола и небольшой полутораспальной кровати здесь ничего не было. Чу Ваньнин жил один, потому много места ему не требовалось. Он даже не стал тратить время на то, чтобы включить верхний свет — того, что светил в коридоре, было достаточно.       — Садись, — он кивнул на кровать.       Когда Мо Жань послушно сел, Чу Ваньнин поставил все необходимое рядом с кроватью и молча опустился перед мальчиком на колени.       Мо Жань заметно напрягся. Он явно не ожидал, что кто-то станет возиться с ним настолько серьезно, и почему-то выглядел очень виноватым. Его пальцы нервно сжимали край мокрой школьной формы, а взгляд метался куда угодно, лишь бы не на Чу Ваньнина.       Учитель осторожно взял его за щиколотку. Мо Жань вздрогнул от прикосновения, но не отстранился. Чу Ваньнин медленно опустил его ногу в теплую воду, от чего мальчик тут же болезненно зашипел.       — Знаю. Потерпи немного, хорошо? — попросил Чу Ваньнин. — Сейчас станет легче.       Он говорил спокойно и сдержанно, хотя внутри у него все сжималось.       Вода почти сразу стала мутной. Чу Ваньнин осторожно смывал грязь с воспаленной кожи, стараясь двигаться как можно аккуратнее, но стоило ему задеть особенно воспаленное место у большого пальца, как Мо Жань дернулся.       — Больно? — тут же спросил Чу Ваньнин, поднимая взгляд.       — Н-нет… — быстро ответил Мо Жань.       Ложь была такой очевидной, что Чу Ваньнин не сдержал обреченный вздох. Он не стал это никак комментировать.       Дальше Мо Жань сидел тихо. Только время от времени он едва заметно морщился и сжимал зубы, когда Чу Ваньнин случайно касался болезненных мест и мозолей. Он явно очень старался не показывать, насколько ему больно.       Наверное, о нем очень давно никто не заботился. Не спрашивал, больно ли ему.       Бедный ребенок…       Чу Ваньнин осторожно промокнул уже чистые ноги Мо Жаня полотенцем, а затем открыл аптечку и достал антисептик.       — Сейчас будет немного щипать, — предупредил он.       Мо Жань с готовностью кивнул, но стоило жидкости попасть на содранную кожу, как он тут же сдавленно застонал и попытался отдернуть ногу.       Чу Ваньнин не позволил ему, крепко удерживая за щиколотку.       — Еще немного, почти все, — пообещал он. — Потерпи. Нужно хорошо обработать, иначе будет хуже. Или хочешь совсем без ног остаться?       Мо Жань зажмурился так сильно, что веки задрожали, а ресницы намокли. Чу Ваньнину показалось, что мальчик вот-вот расплачется, но тот лишь стиснул зубы еще сильнее и хрипло выдохнул:       — Да терплю я…       Чу Ваньнин продолжил обрабатывать его стопы и через время, стараясь сохранить нейтральный тон, поинтересовался:       — Ты говорил своему опекуну, что давно вырос из обуви, которую носишь? Почему тебе не купили новую?       — Говорил, — ответил Мо Жань с неожиданным раздражением в голосе. — Это бесполезно.       — Почему?       — Ей все равно.       Чу Ваньнин прикрыл глаза и тяжело вздохнул. Правый рукав его белой рубашки уже стал грязным и промок, поэтому он вскинул руку, намереваясь расстегнуть манжет и закатать ткань повыше, как вдруг…       Мо Жань резко дернулся от его движения. Он моментально отшатнулся назад и инстинктивно попытался закрыться руками, защищая голову и лицо.       Он… неужели он решил, что Чу Ваньнин собирался…       Мужчина медленно опустил руку.       — Тебя… бьют дома? — спросил он тихо.       Ответ последовал сразу:       — Не твое дело! Тебе-то что, отъебись от меня уже!!! — голос Мо Жаня неожиданно сорвался.       А затем последовала оглушительная тишина. Чу Ваньнин молчал, Мо Жань — переваривал то, что сказал в порыве эмоций.       Послышался всхлип. Очевидно, для напуганного, затравленного ребенка этот вечер был слишком насыщенным…       Мо Жань отполз подальше и забился в угол кровати, оставляя мокрые следы на одеяле. Он поджал к себе колени, обнял их и, уткнувшись в них лбом, наконец, позволил себе тихо заплакать.       — Что вам от меня нужно? — спросил он хриплым голосом.       Чу Ваньнин подхватил таз с грязной водой и встал в полный рост.       — Ничего. Прости, я не хотел напугать тебя.       Он еще некоторое время стоял посреди комнаты, слушая тихие рыдания Мо Жаня, и чувствовал себя совершенно беспомощным. Любые слова сейчас казались ему бессмысленными и могли лишь сильнее напугать мальчика, поэтому Чу Ваньнин молча вышел из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.       Оказавшись в коридоре, он тяжело выдохнул и устало потер переносицу. Что… что теперь?.. Чего он добился всем этим?       В голове шумело от усталости, тревоги и слишком большого количества мыслей сразу. Он не понимал, как за один вечер его спокойная и размеренная жизнь успела превратиться во… все вот это.       Однако перед глазами все еще упрямо стояла ужасающая картина: израненные ноги Мо Жаня и то, как мальчик инстинктивно закрыл голову руками, увидев поднятую руку.       Такое… невозможно игнорировать. И хотя Чу Ваньнин понятия не имел, что ему делать дальше, было совершенно ясно одно: он больше не имел права не делать ничего. Не после того, что увидел.       Постояв так еще немного, Чу Ваньнин наконец заставил себя собраться и вышел на балкон, где хранил свои старые вещи, которые давно перестал носить. Немного порывшись в сумке, он достал свободную домашнюю футболку и мягкие штаны. На Мо Жаня это наверняка будет велико… но хотя бы сухо и тепло.       Когда Чу Ваньнин вернулся в комнату и осторожно положил одежду вместе с чистым полотенцем на тумбочку рядом с кроватью, Мо Жань уже немного успокоился. Теперь он просто сидел, обняв колени, и настороженно следил за каждым движением учителя покрасневшими глазами.       — Снимай мокрую одежду, — сказал Чу Ваньнин, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. — Тебе лучше пойти в душ и переодеться в сухое, иначе простудишься.       Он немного помолчал, а затем добавил:       — Форму завтра попробуем хорошенько постирать.       Мо Жань ничего не ответил. Чу Ваньнин тоже не стал больше ничего говорить. Он вышел из комнаты, оставляя мальчику пространство.       На кухне Чу Ваньнин открыл шкафчики и проверил холодильник в поисках хоть какой-нибудь еды. Все, что было — немного риса, чай, несколько яиц и коробка пирожных, купленных еще пару дней назад к кофе. Негусто…       Конечно, этого было слишком мало для голодного подростка, но сейчас это было лучше, чем ничего.       Через некоторое время послышался тихий щелчок двери в ванной, а затем — шум воды. Мо Жань все-таки решил помыться. От этого простого факта Чу Ваньнину стало немного легче на душе.       Он наполнил кружку горячим сладким чаем и поставил на поднос вместе с отваренной всмятку парой яиц и несколькими пирожными, потом тихо вернулся в комнату.       Промокшее одеяло все еще лежало смятым на кровати. Чу Ваньнин убрал его и достал из шкафа другое, более теплое. Аккуратно застелил им постель, расправил подушку, поставил поднос с едой на тумбочку рядом.       Ему хотелось, чтобы Мо Жань сам понял: все это приготовлено для него. Что здесь он в безопасности, хотя бы на одну эту ночь. А может… может, и не на одну. Чу Ваньнин не мог вынести само осознание того, что мальчику придется однажды вернуться в те условия, где ему приходилось жить хуже собаки. Нужно что-нибудь придумать…       Несколько секунд Чу Ваньнин просто стоял посреди комнаты, оглядывая результат своих действий, а затем, поджав губы, взял мокрое одеяло, вторую подушку и ушел обратно на кухню.       Места в квартире было слишком мало. Единственная нормальная кровать теперь осталась Мо Жаню.       Чу Ваньнин расстелил одеяло прямо на полу возле кухонного стола, прилег на подушку и устало прикрыл глаза. Не очень удобно. Но ничего страшного…       Он знал, каково это — впервые за долгое время оказаться в спокойствии и безопасности. Сейчас Мо Жаню это было нужнее.       Когда спустя некоторое время мальчик наконец вышел из ванной, на нем уже была чистая домашняя одежда Чу Ваньнина. Рукава оказались слишком длинными, а штаны заметно велики. Мо Жань замер на пороге комнаты.       Его взгляд недоверчиво скользнул по теплому одеялу, расстеленной кровати, кружке горячего чая и оставленным рядом пирожным.       Он просто застыл, не понимая, как на все это реагировать. Потом осторожно обернулся в сторону кухни. Дверь была закрыта.       Чу Ваньнин еще не знал, насколько крепко в тот вечер он связал их судьбы. Но, лежа на полу в маленькой кухне, он долго-долго размышлял о том, что случилось, и внезапно осознал, чего ему так не хватало в его новой «идеальной» жизни.       Таким уж человеком был Чу Ваньнин — он привык жить в страхе, стыде, и под постоянным давлением, и просто не умел иначе. Казалось, все это ушло из его жизни и осталось далеко позади, но привычка быть всегда в напряжении не исчезла, она всего лишь затаилась в слоях бессмысленной тревоги и ночных кошмарах. Словом, жизнь, в которой не было никаких трудностей и борьбы за выживание, ощущалась… поддельной. Незаслуженной.       Это было неправильно. И даже нездорово…       Но тогда Чу Ваньнин подумал: это даже хорошо, что ему повстречался Мо Жань.       Может быть, это шанс для Чу Ваньнина сделать что-то хорошее и заслужить хотя бы немного внутреннего покоя. Может, если он поможет мальчику, то снова сможет спать по ночам…       Да, все верно. Чу Ваньнин снова собирался рискнуть и принять на себя удар, каким бы он ни был. Он готов был пожертвовать всем во имя справедливости для Мо Жаня. Отдать всего себя, пожертвовать своей размеренной жизнью, к которой он стремился так долго, пожертвовать… собой ради этого несчастного мальчика.       Он слишком хорошо запомнил первый урок, которому научила его жизнь: возможно, наказание за это решение будет болезненным, но лишь так Чу Ваньнин мог… заслужить немного… любви?       …Хотел ли он в самом деле защитить Мо Жаня? Или же это просто была попытка Чу Ваньнина доказать всем, в том числе самому себе, что он все еще… хороший?       Был ли это действительно жест доброй воли с его стороны, или проявление законченного эгоизма?       Время должно было расставить все по местам и показать, к каким последствиям приведут его решения. Однако в ту ночь Чу Ваньнин еще не знал, что готовит ему будущее. Впервые за множество недель, несмотря на беспокойства пережитого дня и неудобства, он спал спокойно.

***

      Следующим утром Чу Ваньнин проснулся от ощущения затекшей шеи и сквозняка, гуляющего по ногам. Некоторое время он сонно смотрел на ножку кухонного стола перед своим лицом, а затем, вспомнив вчерашние события, охнул и приподнялся на локтях.       Дверь в кухню, которую он определенно закрывал вчера, теперь была открыта. В проеме неподвижно стоял Мо Жань, держа в руках поднос, и во все глаза смотрел на учителя.       — Ты… — голос Чу Ваньнина был хриплым после сна. — Уже проснулся? Хорошо поспал?       Мо Жань отвел взгляд.       — Не хотел вас будить, извините. Думал, вы уже не спите…       Чу Ваньнин потер глаза, зевнул, прикрыв рот рукой, и задумчиво почесал затылок.       — Ты голоден? — спросил он.       Мо Жань неуверенно кивнул.       Чу Ваньнин перевел взгляд на поднос в его руках. Кружка была пустой, от пирожных остались только крошки, а скорлупа от яиц оказалась старательно завернута в салфетку. Этот ребенок боялся оставить после себя даже малейший беспорядок…       — Поставь сюда, — сказал Чу Ваньнин, кивнув на стол. — И сядь пока. Я сейчас что-нибудь приготовлю.       Мо Жань послушно поставил поднос. Чу Ваньнин заметил, как мальчик старался наступать только на пятки, избегая давления на пальцы. Ему явно требовалось долгое и тщательное лечение, кто знает, какие осложнения его ждут, если пустить все на самотек. Это уж не говоря о том, что нужна новая обувь, которая будет ему по размеру.       Чу Ваньнин не без труда поднялся, свернул одеяло, на котором спал, и вместе с подушкой отнес обратно в комнату. Затем он отлучился в ванную, где несколько минут просто молча приходил в себя.       Даже ледяная вода, которой он умылся, не смогла привести его мысли в порядок. Чу Ваньнин немигающим взглядом уставился на стаканчик с зубной пастой и щеткой.       «Надо бы и для Мо Жаня купить…» — на автомате подумал он и не сразу осознал, что с ним происходит.       Купить и для Мо Жаня?.. Словно мальчишка будет жить здесь и завтра, послезавтра, и каждый день?       Чу Ваньнин обхватил руками голову и тяжело, прерывисто выдохнул. Что же он делает?..       Он буквально начинал подстраивать свою жизнь под присутствие другого человека. Ребенка. Чужого ребенка! Ему было чертовски не по себе от происходящего. Так просто нельзя. Нельзя было настолько легко привыкать к этой ситуации и уж тем более — воспринимать ее как что-то нормальное.       Но разве мог он после того, что увидел и узнал вчера, просто выставить его за дверь?..       Вернувшись на кухню, Чу Ваньнин под внимательным изучающим взглядом Мо Жаня достал из шкафчика рис и промыл его несколько раз. Затем пересыпал крупу в небольшую кастрюлю, добавил много воды и поставил на разогретую плиту. Заодно он решил сварить несколько яиц.       Чу Ваньнин был… скверным поваром, если говорить честно. Он не рисковал самостоятельно готовить мясо, рыбу и сложные блюда. Простая рисовая каша была, пожалуй, единственным, что мужчина мог бы приготовить с закрытыми глазами, но даже она у него получалась через раз.       Когда все было готово, Чу Ваньнин наполнил миску кашей, посолил, украсил тертым яичным желтком и мелко нарезанным зеленым луком с кунжутом, после чего поставил перед Мо Жанем блюдо и положил рядом ложку.       — Осторожно, горячо, — предупредил он.       Мальчик не сразу притронулся к еде. Какое-то время он смотрел на миску таким жалким и голодным взглядом, будто не верил, что ему действительно можно съесть эту кашу. Лишь потом он осторожно взял ложку и попробовал немного.       Чу Ваньнин, который в этот момент наливал для себя кофе, услышал позади шумный вдох. Обернувшись, он увидел, как плечи Мо Жаня дрогнули, а пальцы крепче сжали ложку. Прямо в кашу начали падать горячие слезы.       Чу Ваньнин так испугался и растерялся, что его душа едва не покинула тело. Что он сделал не так? Неужели каша настолько ужасна, что даже голодный ребенок не может есть ее без слез?!       — Что такое? — забеспокоился он. — Не вкусно? Не ешь, я приготовлю что-нибудь другое!       Он подошел к Мо Жаню и уже хотел забрать у него миску с неудавшейся кашей. Но тот схватил ее первым и подтянул к себе, резко замотав головой.       — Нет! Нет… — он судорожно втянул воздух и, так и не подняв глаз, хрипло выдавил: — Такую кашу… мне готовила мама…       После этих слов он окончательно перестал сдерживаться. Слезы потекли сильнее, но при этом Мо Жань начал так жадно есть, будто боялся, что сейчас у него и впрямь заберут тарелку.       Чу Ваньнин застыл напротив него, не зная, что сказать. В груди стало тяжело и больно.       Когда-то у Мо Жаня была нормальная жизнь, была мама, которая готовила ему завтрак по утрам, любила его… что же с ним произошло?..       Мо Жань доел все до последнего зернышка риса, вытер кулаком потекший нос и смущенно спросил:       — А можно еще?..       — Конечно, — отозвался Чу Ваньнин, выйдя из своего ступора, и налил ему еще немного жидкой каши, после чего сел на стул рядом. — …Где твоя мама сейчас? — осторожно поинтересовался он.       Мо Жань замер, едва поднеся ложку ко рту. Шмыгнув носом, он положил ее обратно в кашу, немного отодвинул миску, а потом тихо сказал:       — Ее нет. Когда мне было шесть, она заболела и умерла.       Чу Ваньнин с болью прикрыл глаза, чуть сжав пальцы на кружке с кофе. Ему стало так горько, что даже витавший на кухне запах еды начал вызывать у него легкую тошноту. Не зная, как еще поддержать Мо Жаня, он вздохнул и, чуть склонив голову в его сторону, мягко произнес:       — Я тебе очень сочувствую. У меня тоже нет мамы.       Мо Жань медленно перевел на него слегка удивленный взгляд.       — Тоже умерла? — спросил он.       Чу Ваньнин мотнул головой. Его родители не были мертвы, хотя он и не мог знать наверняка, — они просто оставили его. Он даже не знал, что из этого хуже.       — Я не знаю, что с ней сейчас. Последний раз я видел своих отца и мать, когда был совсем маленьким. Я даже не помню их лиц.       — И кто вас воспитывал?       — …Посторонний человек, — вздохнул Чу Ваньнин. — Он… не очень меня любил.       «Вообще не любил», — добавил он про себя.       — Вам тоже было плохо, — кивнул Мо Жань. Это был не вопрос, а именно утверждение.       Чу Ваньнин тихо выдохнул. Наверное, любому другому взрослому было бы проще соврать, сказать что-нибудь правильное и успокаивающее, чтобы не втягивать ребенка в собственные проблемы. Но почему-то ему казалось, что доверие Мо Жаня можно заслужить лишь честностью. Ведь на самом деле… во многом они были очень похожи. Чу Ваньнину не хотелось притворяться перед ним.       — Иногда, — честно ответил он. — Но мне повезло встретить человека, который помог мне выбраться. — Он замолчал, а затем чуть тише добавил: — Не подумай, что я пытаюсь подмазаться, но я в самом деле понимаю, каково тебе, Мо Жань. Ты пережил много такого, с чем не должен сталкиваться ни один ребенок. Мне, как твоему учителю тяжело смотреть на это. Поэтому, если ты… позволишь помочь тебе, я приложу все свои силы. Но решение за тобой.       Мо Жань поджал губы.       — Я вижу, что вы добрый человек, учитель, — буркнул он, ковыряя ложкой недоеденную кашу. — Но… я не дурак. Вы ничем не сможете мне помочь.       — Я все же попытаюсь, — Чу Ваньнин внимательно посмотрел на подростка. — Предлагаю начать с малого. Скажи мне, где ты живешь?       — Зачем вам? — тут же вскинулся Мо Жань и прищурился. — Хотите вернуть меня туда? Я все равно убегу!       — Я лишь хочу поговорить с женщиной, которая тебя опекает, — настаивал Чу Ваньнин. — Она — единственный человек, который по закону отвечает за тебя. Ты сказал вчера, что ей все равно, но вдруг она прямо сейчас ищет тебя?       — Если и ищет, то вовсе не потому, что переживает, — злобно хмыкнул Мо Жань. — Пусть горит в аду она, ее сын и ее мужик, ненавижу их всех…       Чу Ваньнин устало помассировал переносицу.       — Мо Жань, я не собираюсь тебя прогонять. Ты можешь остаться здесь на некоторое время, но если скрыть этот факт, это будет считаться похищением, так что… как минимум, я должен поставить ее в известность. А в идеале — обратиться в опеку, или хотя бы в полицию…       — Тогда меня просто заберут в чертов детский дом! — перебил его Мо Жань.       Он так сильно сжал ложку, что костяшки пальцев побелели. Настороженность и недоверие, которые начали понемногу исчезать за этим завтраком, вернулись мгновенно. Теперь Мо Жань снова смотрел на Чу Ваньнина как загнанный зверь.       — Я не хочу туда, — процедил мальчик сквозь зубы. — Лучше уж я сдохну на улице.       — Не говори глупостей, — нахмурился Чу Ваньнин.       — Это не глупости! — окончательно разозлился Мо Жань. — Это вы — глупый, если думаете, что в детдоме мне будет лучше! Да вам всем насрать на меня!!!       Он резко отвернулся, часто и зло дыша, будто уже жалел, что вообще позволил себе расслабиться рядом с Чу Ваньнином. Тот молча опустил взгляд в свою кружку с давно остывшим кофе. Он с пугающей ясностью осознавал, насколько безвыходной была эта ситуация.       Просто оставить Мо Жаня у себя — незаконно. Вернуть домой — невозможно. А обратиться в органы — означало бы собственноручно отдать мальчика на растерзание бездушной системе, и не факт, что стало бы лучше.       И при всем этом Чу Ваньнин был всего лишь двадцатидвухлетним учителем с маленькой зарплатой, съемной квартирой и полным отсутствием жизненного опыта в подобных вопросах. Ему не добиться даже временной опеки над Мо Жанем.       Он совершенно не понимал, что делать. На кухне повисла тяжелая тишина.       Через некоторое время Мо Жань тихо спросил:       — Вы ведь теперь тоже думаете, что лучше бы не связывались со мной?       Чу Ваньнин поднял голову. Что это еще значит?       Мальчик смотрел в стол, избегая его взгляда. Однако по одному только выражению лица было понятно: он уже готовился услышать что-то плохое. Например, что Чу Ваньнин устал от него, передумал, испугался… понял, насколько проблемного ребенка подобрал вчера под дождем.       — Что значит «тоже»? — спросил Чу Ваньнин.       — Соседи несколько раз пытались помочь, но в итоге все заканчивалось тем, что меня приводили обратно. Я понимаю… что я никому не нужен, — губы Мо Жаня поджались и задрожали, он шмыгнул носом. — Спасибо, что позволили мне остаться на ночь, и… за кашу. Если я уйду сейчас, то у вас не будет проблем.       Он встал со стула, осторожно касаясь ногами пола. Казалось, он действительно собирался уйти прямо вот так — в слишком большой чужой одежде, втиснув израненные ноги в слишком маленькую обувь и выйдя в дождь после одной тарелки каши и одной спокойной ночи, решив, что долго терпеть его все равно никто не станет.       Чу Ваньнин решительно встал вместе с ним.       — Сядь обратно, — сказал он строже, чем планировал.       Мо Жань вздрогнул и замер на месте.       — Мо Жань, я уже сказал, что не собираюсь прогонять тебя. Ты можешь остаться, — Чу Ваньнин кивнул на его ноги. — Ты все равно сейчас не сможешь уйти далеко, для начала нужно вылечить тебя. С остальным… — он вздохнул и прикрыл глаза. — Я попробую разобраться.       — Как?.. — глухо спросил Мо Жань.       — Это уже не твоя забота. Ты туда не вернешься, я этого не допущу. Это все, что тебе нужно знать.       Чу Ваньнин не знал, достаточно ли этих слов. Не знал, имел ли вообще право давать подобные обещания, когда сам понятия не имел, как собирается их выполнять. Он не понимал, с чего начать, кому звонить, куда обращаться и какие последствия ждут их обоих впереди.       Но каким-то образом Мо Жань в самом деле… поверил ему.       После завтрака Чу Ваньнин снова обработал его ноги и даже снял с него мерки. Идти Мо Жаню было не в чем, поэтому взять его с собой в магазин сейчас было невозможно. А между тем мальчику нужны были нормальная одежда, новая школьная форма, обувь по размеру, тетради, зубная щетка, лекарства — буквально все.       Ближе к полудню Чу Ваньнин собрался и перед уходом несколько раз повторил Мо Жаню, что никому нельзя открывать дверь, пока он не вернется.       В тот день он потратил почти все деньги, которые несколько лет откладывал «на всякий случай». Купил одежду, обувь, средства гигиены, школьные принадлежности и даже оформил в кредит недорогой телефон для Мо Жаня — чтобы быть с ним на связи на случай, если произойдет что-то из ряда вон.       Так и началась их совместная жизнь, а если быть точнее — совместное выживание.

***

      Школьная рутина вернулась быстро, не давая Чу Ваньнину даже малейшей передышки. Он уже привычно проснулся на кухне, морщась от ломоты в спине, приготовил завтрак на двоих, умылся и разбудил Мо Жаня, чтобы тот тоже успел собраться.       Новая форма с темно-синим пиджаком и аккуратно выглаженной белой рубашкой смотрелась на парне немного непривычно. Волосы Мо Жаня впервые за долгое время были чистыми и уложенными, а обувь больше не уродовала его походку. Конечно, легкие синяки под глазами никуда не исчезли за пару ночей, как и болезненная худоба, но теперь он выглядел как… самый обычный школьник.       — Ботинки точно не жмут? — первым делом спросил Чу Ваньнин.       Мо Жань слегка мотнул головой.       — Нет. Очень удобные, — неловко ответил он, и Чу Ваньнин почувствовал облегчение от его слов. Все-таки он выбирал обувь для Мо Жаня ориентируясь лишь на его мерки, считай — почти наугад.       На улице было прохладно и сыро после прошедшей накануне грозы. По дороге к школе учитель и ученик почти не разговаривали. Мо Жань шел чуть позади, а Чу Ваньнин то и дело бросал мимолетные взгляды на прохожих, все сильнее чувствуя нарастающее напряжение.       Ему казалось, что все смотрят на них, замечают, что в Мо Жане что-то переменилось, знают, что Чу Ваньнин сделал…       Однако, когда они вошли на территорию школы, ничего особенного не произошло. Ученики шумели во дворе, учителя проходили мимо с кипами тетрадей и стаканчиками бодрящего кофе в руках. Обычное утро, обычный понедельник. Никто ничего не заметил, потому что никому не было до них дела.       Когда они с Мо Жанем поднялись на этаж старших классов, несколько учеников удивленно покосились на новую форму парня и его непривычно опрятный вид, кто-то даже позволил себе тихо присвистнуть.       — Неужели Мо Жань человека из себя сделал…       — Стоп, что? Это Мо Жань? Да ладно…       Мо Жань напрягся и инстинктивно опустил голову ниже, тихо фыркнув. Чу Ваньнин заметил это краем глаза и уже думал вмешаться, но подросток спокойно прошел мимо, никак не отреагировав на смешки. Кажется, после всего пережитого подобные комментарии были для него сущей мелочью. Лишь его пальцы чуть сильнее сжали лямку нового рюкзака.       — После уроков жди меня у выхода из школы, — тихо сказал ему Чу Ваньнин у входа в класс. — Вместе пойдем домой.       — …Угу, — Мо Жань кивнул, немного удивленный, и быстро прошел на свое место.       Чу Ваньнин же взглянул на наручные часы и пошел в обратную сторону.       Чем ближе он подходил к кабинету директора, тем сильнее билось его сердце. В выходные Чу Ваньнин много раз прокручивал этот разговор в голове, но так и не придумал, как объяснить произошедшее. Ему очень сильно не поздоровится при любом раскладе.       Он поджал губы и несколько раз постучал в дверь костяшками пальцев.       — Войдите.       Директор сидел за столом, просматривая какие-то бумаги в папке. Услышав, как открылась дверь, он поднял голову, увидел Чу Ваньнина и слегка удивленно приподнял брови.       — Здравствуй, Чу Ваньнин. Что у тебя?       Ваньнин прикрыл за собой дверь и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. Директор, видя отсутствие эмоций на его лице, понял, что что-то не так. Мужчина внимательно посмотрел на молодого педагога поверх очков.       — Что-то случилось?       — Да. Случилось.       Чу Ваньнин не стал ходить вокруг да около, он слишком устал за последние дни. По мере того, как он рассказывал о произошедшем в пятницу, выражение лица директора постепенно менялось: сначала в нем читалось обычное недоумение, затем — шок и напряжение, а под конец разговора этот немолодой мужчина тяжело откинулся на спинку кресла и устало вытер лицо засаленным платком.       В кабинете повисла тишина.       — То есть… — директор медленно выдохнул. — Сейчас Мо Жань живет у тебя. Я все правильно понял?       — Временно, — тут же уточнил Чу Ваньнин, будто это слово могло хоть немного смягчить ситуацию. — Я все понимаю, но это экстренная ситуация. Я не хотел, чтобы он попал в беду и ночевал где попало, но и скрывать этот факт не собирался, потому и пришел сразу к вам.       Директор некоторое время молча смотрел на него.       — Ты хоть понимаешь, насколько это опасно для тебя?       Чу Ваньнин опустил взгляд, но его лицо оставалось непроницаемым. Разумеется, он понимал. Не было ни секунды, чтобы он не думал об этом.       — Понимаю, — ответил он.       — Ох, черт тебя дери, так зачем полез?! — мужчина выругался, встал с кресла и отошел к окну, чтобы закурить. Вообще-то, он не имел права делать это в школе, но не Чу Ваньнину его учить.       Он не выглядел слишком злым, скорее усталым и разочарованным, словом, могло быть и хуже. Казалось даже, что он не особо-то удивился и давно ожидал чего-то подобного.       Чу Ваньнин промолчал. Оправдываться за оказанную ребенку в трудный момент помощь казалось ему нелепым.       Директор тяжело вздохнул.       — Чу Ваньнин, я верю, что ты хороший человек, но ты слишком молод и неопытен, чтобы влезать в подобные вещи. Еще и в одиночку! Самовольно забирать ученика домой!.. Да если об этом станет известно в органах, нас всех затаскают по проверкам! — сокрушался он. — Формально я обязан сообщить высшим инстанциям, но я понимаю, чем это грозит, в первую очередь, для тебя. Поверь, я этого совсем не хочу.       Чу Ваньнин устало прикрыл глаза. Он был готов понести наказание, если его действия действительно расценят, как похищение. Но почему-то до того, как он дал Мо Жаню временное пристанище в своем доме, никого особо не волновало, где тот находится и что с ним происходит, хотя знаков было предостаточно. Никто не спешил тревожить эти самые «высшие инстанции» из-за такой ерунды, но теперь крайним останется именно Чу Ваньнин. Разве это не абсурд?..       Разумеется, он не сказал об этом вслух. Изначально он пришел с другой целью.       — Я хотел бы поговорить с опекуном мальчика, — тихо произнес Чу Ваньнин. — Наверняка можно попробовать решить вопрос без вмешательства полиции и органов.       — Ты правда думаешь, что один разговор что-то изменит? — директор покосился на него с явным неодобрением.       О, нет, конечно же, Чу Ваньнин в это совершенно не верил. К тому же, он обещал, что не станет возвращать Мо Жаня обратно к этой женщине, поэтому, если честно, предпочел бы вовсе с ней никогда не встречаться. Но слишком многое сейчас зависело от того, как быстро она очнется и официально заявит, что Мо Жань пропал. Его начнут искать и выйдут на Чу Ваньнина очень быстро. Разговор с ней — это хотя бы небольшой шанс понять, чего стоит от нее ожидать.       — …Знаю, я прошу у вас слишком много, но пожалуйста, дайте мне немного времени. И… адрес этой женщины. Я сделаю все, что смогу и буду отчитываться вам о каждом своем шаге. В худшем случае вы сможете уволить меня задним числом… — Чу Ваньнин прикусил губу.       Он уже начинал жалеть о том, что рассказал директору о случившемся — может, промолчи он в этот раз, все продолжили бы просто не замечать Мо Жаня, и тем самым Чу Ваньнин выиграл бы немного времени. Но он и так совершил уже столько ошибок. Нужно было попытаться хоть что-то сделать правильно.       Директор затушил сигарету. Чу Ваньнин поморщился от вонючего дыма.       — Ох, я не должен этого делать, не должен, — пробормотал мужчина, но все же достал адрес из базы и выписал на клочке бумаги.       Он протянул листок Чу Ваньнину.       — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. У тебя три недели.       Чу Ваньнин поднял на него удивленный взгляд.       — Три недели, чтобы решить проблему, — устало повторил директор. — Этого разговора не было, Чу Ваньнин. Только потому что ты показал себя образцовым педагогом. Сделай что-нибудь. Долго прикрывать тебя я не смогу.       Чу Ваньнин сжал бумажку в пальцах. Три недели… этот срок звучал как приговор.       — И еще, Чу Ваньнин, — директор снял очки и устало потер переносицу. — Постарайся сделать так, чтобы об этом никто больше не узнал. Ты уже втянул в ситуацию меня, а значит — всю школу, и если все всплывет, разбираться в твоих мотивах не станут. Плохо будет всем нам.       На этих словах Чу Ваньнин почувствовал новый укол вины.       Даже пытаясь помочь одному ребенку, он все равно умудрялся становиться источником проблем для окружающих.       — …Я понял, — тихо ответил он.       Когда Чу Ваньнин вышел из кабинета директора, в коридоре уже звенел звонок на урок. Школьники расходились по кабинетам, было шумно, но для самого Чу Ваньнина все звуки словно доносились откуда-то издалека.       В кармане лежал сложенный листок с адресом.       За три недели он должен был каким-то образом изменить ситуацию, правильного выхода из которой, кажется, не существовало вовсе.       После уроков Чу Ваньнин, как и обещал, встретился с Мо Жанем у выхода из школы. Но теперь у него появилось более срочное дело, так что он порылся в карманах, а затем протянул подростку ключи от квартиры.       Мо Жань удивленно поднял взгляд.       — Это дубликат, — пояснил Чу Ваньнин. — Я вынужден отлучиться по делам, так что тебе придется пойти одному. Как будешь дома — сразу мне позвони, ладно?       — Хорошо, — мальчик взял ключи и бережно спрятал в карман.       — И, Мо Жань… — Чу Ваньнин вздохнул. — Мне неприятно просить тебя об этом, но… постарайся сделать так, чтобы тебя никто не видел. Пока мы в очень непростой ситуации, лучше не отсвечивать.       — Я понял, учитель. Постараюсь не привлекать внимания, — кивнул Мо Жань.       Он явно хотел сказать или спросить что-то еще, но в итоге не решился. Однако Чу Ваньнин понимал, о чем думал парень, казалось, он слышал его мысли так же ясно, как свои собственные.       Мы теперь… преступники?       Мо Жань ушел домой. Чу Ваньнину же предстояло предпринять попытку связаться с его опекуншей, так что он поехал по указанному адресу.       Чем дальше автобус увозил его от центра города, тем сильнее менялся пейзаж за окном. Аккуратные улицы постепенно сменились серыми, тесно стоящими друг к другу домами и грязными переулками, где между лужами валялись пустые бутылки и разорванные пакеты.       Когда Чу Ваньнин вышел на нужной остановке, ему стало не по себе. Даже воздух здесь ощущался другим — тяжелым, сырым, пропахшим сигаретным дымом и жареным маслом из дешевых забегаловок.       Он поморщился, сверился с адресом на бумажке и пошел дальше.       Дом оказался одноэтажным и старым, с покосившимся крыльцом и ржавой сеткой вместо нормального забора. На участке валялось какое-то сломанное барахло, пустые банки и черные пакеты с мусором. Одно из окон было заклеено пленкой, второе — треснуло почти через все стекло.       Чу Ваньнин замедлил шаг. Он застыл перед калиткой, глядя на этот дом и пытаясь осознать, что Мо Жань действительно… жил… здесь.       В его голове невольно всплыла кухня его собственной крохотной съемной квартиры без особого ремонта, но зато с чистым обеденным столом и горячей утренней кашей. С одеялом, душем, с теплым светом настольной лампы, под которым Мо Жань вчера делал уроки.       По сравнению с… вот этим… Чу Ваньнину показалось, что он жил в роскоши.       Внутри поднималось раздражение. Он толкнул калитку и поднялся на крыльцо, постучал, но никто ему не ответил.       Чу Ваньнин стучал снова и снова, но с той стороны была лишь тишина, только где-то неподалеку лаяла собака и гремел старый телевизор за соседским забором. Он нахмурился и уже собирался достать телефон, как вдруг из соседнего двора донесся хриплый голос:       — Эй, ты кого ищешь?       Он обернулся.       Возле калитки стоял пожилой мужчина в растянутой футболке с сигаретой в зубах и смотрел на него с откровенным любопытством.       — Хозяйку этого дома, — ответил Чу Ваньнин. — Или ее семью, кого угодно. Мне нужна… — он сверился со своей запиской, — госпожа Мо?..       Поразительно, Мо Жань носил ее фамилию, и при этом жил здесь как чужой…       Сосед хмыкнул:       — А их нет.       — В каком смысле? — нахмурился Чу Ваньнин.       — В таком, уехали они куда-то, уж несколько дней как. Этот ее мужик нашел какую-то шабашку за городом, как всегда, вот и поперлись всей толпой, а может и загуляли там же. Когда вернутся — черт знает.       Несколько дней, — прикинул Чу Ваньнин. То есть все это время никто даже не пытался искать Мо Жаня.       — А ребенок?.. — спросил он раньше, чем успел подумать.       — Какой из? — тут же любезно осведомился сосед.       — Мо Жань… я его учитель.       — А-а, этот, — мужчина хмыкнул и махнул рукой куда-то в сторону дома. — Хороший пацан, но живет здесь, как приблудный, то есть, то нет…       После этих слов он равнодушно затянулся сигаретой. Он словно говорил не о ребенке, а о какой-то бродячей собаке.       — Иногда неделями шляется черт знает где, а потом опять появляется. Им особо нет до него дела. А он учится в школе? Я и не знал…       Чу Ваньнин прикрыл глаза, сжал зубы и перевел взгляд обратно на убитый дом. И после этого кто-то будет говорить ему, что он поступил неправильно, когда не смог пройти мимо в ту дождливую ночь?       Он достал из сумки ручку, вырвал лист из блокнота и написал:       «Это учитель Мо Жаня. Перезвоните мне срочно».       Ниже он оставил свой номер телефона и засунул записку в щель между дверью и косяком.       Нет. Мо Жаня нельзя возвращать сюда. Но попробовать договориться с этой семьей нужно — может быть, если она сама откажется от опеки над мальчиком, Чу Ваньнин каким-то образом сможет этим воспользоваться. Может, у него получится…       В любом случае, других зацепок пока не было.       Чу Ваньнин еще некоторое время стоял среди всего этого хаоса, а потом все же достал телефон. Если придется защищаться, что-то объяснять, показывать, в каких условиях жил Мо Жань, ему пригодятся доказательства. Так что он сфотографировал все: двор, ржавую сетку забора, треснувшие окна, горы мусора, облупившуюся дверь. Он был уверен, что внутри было еще хуже.       Только убрав телефон обратно в карман, Чу Ваньнин вдруг почувствовал себя ужасно… уставшим.       Ему было двадцать два.       Он был простым школьным учителем, который еще месяц назад переживал о том, успевает ли проверять контрольные. А теперь он стоял посреди какого-то полузаброшенного района, фотографируя дом, где, вероятнее всего, избивали и морили голодом его ученика, и собирал доказательства для возможного будущего суда.       Это уже даже не абсурд, а настоящая трагедия.       Домой Чу Ваньнин вернулся затемно. Когда он открыл дверь квартиры, Мо Жань уже стоял на пороге, встречая его, и по его взгляду стало понятно — ученик догадался, где был его учитель. Впрочем, Чу Ваньнин и не смог бы это скрыть — на нем словно отпечатался этот пыльный, зловонный запах сигаретного дыма и дешевого жареного масла.       Но в итоге Мо Жань ничего не сказал. Похоже, в тепле и безопасности его сердце постепенно оттаивало, и он начинал безоговорочно доверять Чу Ваньнину, который пообещал, что не допустит его возвращения в тот дом.

***

      После этой неудачной поездки Чу Ваньнину ничего не оставалось, кроме как выжидать. Хотя большую часть времени он был подавлен и напряжен из-за свалившейся на него ответственности, в остальном дни снова текли размеренно и спокойно, а их странная совместная жизнь с Мо Жанем понемногу начала превращаться в неловкую, но… вполне приятную рутину.       Не имевший привычки завтракать Чу Ваньнин теперь каждое утро готовил завтрак на двоих и ел с Мо Жанем за одним столом. Мальчик был для него живым напоминанием, что нужно есть в течение дня, и если зачастую Чу Ваньнин забывал или игнорировал эту потребность, то теперь у него не оставалось выбора — он больше жил не один и должен был заботиться о ребенке.       Пару раз он попытался постирать и погладить одежду мальчика, но неожиданно обнаружил, что Мо Жань справляется с этим куда лучше него. Было отрадно видеть, как парень сам заботится о своем внешнем виде, готовится к школе и постепенно привыкает к безопасной обстановке. Казалось, он менялся в лучшую сторону прямо на глазах Чу Ваньнина.       А еще… Мо Жань оказался вовсе не глупым. Скорее, он был запущенным ребенком, но стоило учителю начать заниматься с ним как следует, без давления и упреков, и выяснилось, что ему очень даже нравилось учиться. Каждый вечер Мо Жань делал уроки за письменным столом Чу Ваньнина, а тот по мере своих сил помогал ему как с математикой, так и с другими предметами.       Коллеги Чу Ваньнина начали замечать улучшение его успеваемости. Ребенок стал опрятным, спокойным, наконец взялся за ум — это ли не счастье? Они не подозревали о том, что именно Чу Ваньнин был тем, кто замотивировал Мо Жаня и убрал главные стрессовые факторы, правда, на собственный страх и риск.       У них появилась привычка после школы вместе заходить в магазин за продуктами, и если по началу Мо Жань молча ходил за Чу Ваньнином, не выражая никаких предпочтений, то постепенно он осмелел и начал обращать внимание на определенную еду. Он не был сладкоежкой, но ему очень полюбились мармеладные червячки. Чу Ваньнину это казалось милым. А однажды Мо Жань с очаровательно-умоляющей улыбкой показал на упаковку лапши быстрого приготовления с ядрено-красной этикеткой. Чу Ваньнину от одного ее вида скрутило живот.       — Мо Жань, ты уверен? Это же сплошная химия.       — Ну и что? Она очень вкусная.       В итоге лапша, конечно, оказалась в корзине. А Чу Ваньнин понял еще одну вещь о мальчишке: как и любой подросток, тот любил еду с ярким, насыщенным вкусом, а в его случае чем острее — тем лучше. Учителю захотелось его порадовать.       Чу Ваньнин начал изучать рецепты в интернете и наткнулся на пельмени в остром бульоне. Несколько дней он бился над этим рецептом, пробовал слепить пельмени на кухне тайком, когда Мо Жань уже спал. Когда у него наконец получилось что-то стоящее, он поставил перед учеником миску с ароматным, наваристым бульоном, в котором плавали красивые и пухлые пельмешки-ушки, щедро посыпанные измельченным красным перцем. Чу Ваньнин с волнением наблюдал за тем, с каким аппетитом Мо Жань уплетал их. Мальчик оказался в таком восторге, что еще целую неделю упрашивал Чу Ваньнина готовить ему эти пельмени каждый день.       А между тем время, отведенное Чу Ваньнину на то, чтобы «решить проблему», неумолимо утекало. До того момента, как директор обещал обратиться в опеку, оставались считанные дни, а так называемая госпожа Мо так и не перезвонила Чу Ваньнину.       Все чаще учитель вздрагивал, слыша шаги за дверью, все чаще видел кошмары по ночам, сюжет которых из раза в раз был одним и тем же: Мо Жаня забирают и помещают в распределитель, после чего ему попадается еще более ужасная семья, и Чу Ваньнин навсегда теряет возможность видеться с мальчиком. Просыпался он после таких снов всегда в холодном поту в спальном мешке на кухне.       С Чу Ваньнином происходило что-то странное. Время стремительно подводило его к краю пропасти и ставило перед ужасным выбором, а он, кажется… успел привязаться к мальчишке так сильно, что теперь сама мысль о том, что он при любом раскладе потеряет его, казалась невыносимой.       Их с Мо Жанем отношения не были похожи ни на отношения отца и сына, ни на отношения учителя и ученика. Они не были ни братьями, ни друзьями, и Чу Ваньнин, вчерашний выпускник, определенно не мог дать этому ребенку никакого будущего. У него заканчивались деньги, он не знал, как заплатит аренду в следующем месяце, не говоря уже о том, что собственник не потерпит присутствия детей в своей квартире и выселит их при первой же возможности.       Словом… как ни посмотри, Чу Ваньнин не мог по-настоящему позаботиться о Мо Жане. Даже если забота об этом мальчике на время вернула в его жизнь какой-то… смысл. Даже если она стала единственным оправданием для существования Чу Ваньнина в этом мире.       Он не заметил, как желание защитить Мо Жаня и спасти его любой ценой превращалось в удавку на шее.       И пока Чу Ваньнин с каждым днем становился все тревожнее, ожидая в любой момент услышать стук в дверь, Мо Жань — наоборот, становился все спокойнее и жизнерадостнее. Он все сильнее привязывался и доверял Чу Ваньнину, не подозревая, какие мысли гложат его учителя и перед каким чудовищным выбором он стоит.       Но случилось непредвиденное. За несколько дней до истечения срока Чу Ваньнин заболел.       Последние недели выдались тяжелыми для его организма. Постоянное напряжение, страх, бессонница, холодный кухонный пол, на котором он спал уже долгое время, бесконечные мысли о том, что делать дальше, — все это навалилось разом. Сначала Чу Ваньнин начал мерзнуть, потом появилась слабость, а однажды утром он просто не смог нормально подняться со спального мешка. Перед глазами потемнело так сильно, что ему пришлось несколько секунд сидеть, вцепившись рукой в край стола.       Мо Жань, заставший его именно в этот момент, сильно испугался. Вернее… он был в ужасе. Вероятно, эта картина пробудила в нем очень болезненные воспоминания.       — Учитель!.. — он тут же бросился к нему, взял за руку и опустился рядом на колени. — Вам плохо? Что случилось?       — Ничего страшного, — хрипло ответил Чу Ваньнин. — Наверное, просто простыл. Я часто болею, скоро пройдет, ничего страшного.       Но к вечеру у него поднялась высокая температура. Впервые за все это время Мо Жань увидел Чу Ваньнина настолько… беспомощным. Обычно тот скрывал свои тревоги и старался казаться Мо Жаню взрослым и несокрушимым. Он старший, если уж он ввязался в такую ситуацию, то не имел права на слабость.       Но в тот момент он сидел на кухне, завернувшись в плед, с самым жалким видом из всех возможных: глаза были красными от температуры, нос отек, голова болела, он не мог даже сам сделать себе чай.       В тот вечер Мо Жань сам и разогрел ему еду, и заварил чай, и даже сходил за лекарствами для Чу Ваньнина. От переживаний он и минуты не мог усидеть на месте.       — Учитель, — взволнованно рассуждал Мо Жань. — Это все потому что вы спите на полу! Из-за меня ваше здоровье ухудшилось. Давайте поменяемся, я буду спать здесь, а вы — на кровати, ладно? С самого начала нужно было так сделать…       — Нет, — упрямо мотнул головой Чу Ваньнин. — Ты не будешь спать на полу.       — Тогда давайте вместе спать на кровати! Нам же хватит места, — пытался спорить парень.       Чу Ваньнин не хотел его слушать. Той ночью он снова лег спать на полу в кухне и отключился сразу же, как только голова коснулась подушки, а вот Мо Жань уснуть так и не смог. Этот упрямец пришел к нему на кухню посреди ночи…       Когда Чу Ваньнин сквозь сон почувствовал рядом движение и открыл глаза, Мо Жань уже устраивался поверх одеяла на полу рядом со спальным мешком.       — …Ты что делаешь? — спросил Чу Ваньнин и закашлялся.       — Сплю, — буркнул Мо Жань, отворачиваясь. Он, кажется… злился на Чу Ваньнина? — Если учитель может здесь спать, значит и я могу. Если не хотите, чтобы я спал рядом — кровать свободна.       У Чу Ваньнина не было сил даже нормально разозлиться в ответ.       Несколько секунд он смотрел Мо Жаню в затылок, потом прикрыл глаза и тяжело выдохнул.       — Мо Жань.       — М-м?       — Пожалуйста, иди на кровать.       — Только если вы тоже пойдете.       При других обстоятельствах Чу Ваньнин ни за что бы не согласился. Это казалось неправильным, неловким, совершенно недопустимым. Но голова раскалывалась от температуры, тело ломило так сильно, что он едва мог пошевелиться, а спорить с Мо Жанем сейчас было просто невозможно. Он в самом деле очень давно нормально не спал…       В итоге он все-таки сдался.       Они вместе легли на кровать максимально далеко друг от друга. Мо Жань почти сразу затих, а Чу Ваньнин еще долго лежал с открытыми глазами, глядя в темный потолок и чувствуя странное напряжение от чужого присутствия рядом.       Среди ночи он проснулся от того, что температура снова поднялась. Голова кружилась, одеяло сбилось куда-то в сторону, и тело Чу Ваньнина сломалось окончательно. У него начался мучительный, неконтролируемый тремор, который не давал снова провалиться в сон. Так продолжалось довольно долго, пока Чу Ваньнин вдруг не почувствовал за спиной чужое тепло.       Мо Жань все-таки придвинулся ближе. Чу Ваньнин не знал, спал ли он в тот момент, и собирался отстраниться, но… тремор внезапно прекратился и наступило долгожданное облегчение. Он уснул беспробудным сном до самого утра.       В школу Мо Жань ушел один. Чу Ваньнин, ушедший на больничный, почти весь день проспал, просыпаясь только для того, чтобы выпить лекарства и ответить на настойчивые сообщения от ученика:       «Вам лучше?»       «Вы поели?»       «Есть температура?»       Ближе к вечеру ему стало немного легче. Он смог подняться и дойти до кухни, чтобы налить себе воды. Именно там Мо Жань его и нашел, вернувшись домой. Что-то было не так. Чу Ваньнин понял это сразу же, едва увидел его бледное, как полотно, лицо.       — Что случилось? — нахмурился Чу Ваньнин.       Подросток медленно опустил рюкзак на пол.       — Сегодня директор вызывал меня к себе…       У Чу Ваньнина внутри все похолодело от переживаний. Если Мо Жаня начали расспрашивать… значит, все кончено?..       — Что он спрашивал? — спросил Чу Ваньнин, сев за стол.       — Про вас. Про то, как мы с вами живем, как вы ко мне относитесь, что вы делаете после школы. Да в целом, всякий бред…       Голос Мо Жаня звучал подозрительно спокойно, но Чу Ваньнин видел, как сильно тот сжимает кулаки.       — В кабинете был кто-то еще?       — Нет, — замотал головой парень.       Чу Ваньнин прикрыл глаза. Директор пока еще держал слово и не вызвал опеку. Но времени больше не осталось…       — Учитель, — вдруг очень тихо произнес Мо Жань.       Чу Ваньнин поднял на него вопросительный взгляд.       — Вы ведь… вернете меня, если вам не оставят выбора?       Мо Жань смотрел на него с тем самым выражением лица, которое Чу Ваньнин уже ненавидел всей душой — будто заранее готовился к тому, что его снова бросят.       Чу Ваньнин почувствовал, как у него сводит челюсть.       — Ни за что, — ответил он.       Впервые эта мысль прозвучала в его голове настолько отчетливо и страшно:       «Не отдам».       Он не отдаст Мо Жаня. Не позволит снова превратить этого ребенка в никому не нужного, одинокого, забитого зверька, который боится оставить после себя лишнюю крошку на столе.       Мо Жань только-только начал нормально есть. Что, если его снова будут морить голодом? Он только начал спокойно спать, хотя первое время почти каждую ночь пытался закричать во сне. Он только перестал вздрагивать от каждого громкого звука…       Кто будет покупать ему обувь? Кто заметит, если она станет ему мала и он снова сотрет себе ноги? Кто будет сидеть с ним над домашним заданием?       Кто приготовит ему эти чертовы пельмени, которые он теперь просит почти каждый день?       Чу Ваньнин не мог знать наверняка, есть ли шанс, что Мо Жаню попадется хорошая семья, даже если его поместят в распределитель. Как он мог быть уверенным, что кто-то еще, кроме него, будет интересоваться предпочтениями Мо Жаня, изучит его привычки, будет готовить для него еду, которая ему нравится, заботиться о нем, в конце концов?       Мог ли он быть уверен, что кто-нибудь… полюбит Мо Жаня так же сильно, как полюбил его Чу Ваньнин?..       Если их разлучат… кто знает, увидятся ли они вновь.       В ту ночь, когда Мо Жань уснул, Чу Ваньнин предпринял последнюю отчаянную попытку. Он позвонил на горячую линию по вопросам опеки и попечительства для консультации.       — Допустим… — он некоторое время подбирал слова. — Если ребенку небезопасно жить с текущим опекуном, может ли другой человек временно взять его к себе?       — Родственник? — уточнил женский голос в трубке.       — …Нет, — Чу Ваньнин невольно сжал телефон. — Родственников нет.       — Тогда все сложнее. Если жестокое обращение подтвердится, ребенка сначала поместят в распределительный центр или временное учреждение, а уже потом рассматриваются варианты дальнейшего его устройства. Нахождение у постороннего без проверки и разрешения на временную опеку недопустимо.       Это не было новостью для Чу Ваньнина, и все же, внутри все перевернулось.       — А если ребенок уже знает этого человека? Доверяет ему? Каковы шансы получить временную опеку?       — Это могут учесть, — вздохнула сотрудница. — Но такие решения не принимаются на эмоциях. Проверяются жилищные условия, доход, возраст, семейное положение, характеристики, наличие опыта… очень многое.       Двадцать два года. Съемная квартира. Маленькая зарплата. Никакого опыта… Чу Ваньнин даже не дослушал список до конца.       — Я понял, — тихо сказал он. — Спасибо.       — Вы ведь спрашиваете не гипотетически, верно? — голос сотрудницы неожиданно смягчился. — Послушайте, я понимаю ваше желание помочь. Если у вас хорошие условия и есть доказательства, что ребенок в опасности, обратитесь в управление и изъявите желание стать его опекуном.       Для опеки над Мо Жанем Чу Ваньнин — буквально худший кандидат из всех возможных. Никто в здравом уме не оставит парня под его попечительством. Сотрудница словно читала его мысли.       — Даже если вы не сможете оформить временную опеку, для ребенка обязательно найдут подходящую приемную семью. С постоянным доходом, жильем и хорошими условиями для воспитания.       Почему же тогда не нашли сразу, а отдали Мо Жаня в столь ужасные условия под опеку женщины, которой плевать на него? Как она это сделала?..       Чу Ваньнин вдруг нахмурился. Что-то щелкнуло у него в голове. На несколько секунд у него перехватило дыхание.       Большой дом. Стабильный доход. Семья, репутация, связи…       …Человек, который когда-то протянул руку самому Чу Ваньнину — это…       До этого самого момента Чу Ваньнин словно метался в темноте, раз за разом натыкаясь на глухие стены. Любой исход вел к одному и тому же: либо Мо Жаня вернут к прежней жизни, либо он попадет в приют, и дальнейшая его судьба будет неизвестной. Чу Ваньнин был бесполезен — он ничего не мог сделать.       Но… кажется, он знал того, кто сможет. Как он не подумал об этом раньше?..       Сюэ Чжэнъюн.       Если в этом мире и существовала семья, способная по-настоящему защитить Мо Жаня, полюбить его, как полюбила и приняла когда-то самого Чу Ваньнина — то только семья Сюэ!       Чу Ваньнин медленно выпрямился.       Впервые за последние недели ему показалось, что он, возможно… еще не проиграл.       — А если… — произнес он в трубку, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Если я знаю семью, которая подходит по всем критериям?..

***

      — Ваньнин?! — удивился Сюэ Чжэнъюн, открывая дверь. Был первый час ночи. — Ты разве не на больничном? Что случилось?       Чу Ваньнин стоял на пороге его дома бледный, уставший, с потемневшими кругами под глазами и температурой. Он едва стоял на ногах, отчаянно сжимая ручку зонта.       — …Я совершил глупость, — тихо сказал Чу Ваньнин вместо приветствия.       Сюэ Чжэнъюн нахмурился и сразу посторонился, пропуская его внутрь.       — Ты сначала зайди. На улице ливень, а ты и так еле живой.       Чу Ваньнин молча переступил порог. От сырой одежды тянуло холодом, а дома у Чжэнъюна было тепло. От этого перепада температур он начал неконтролируемо дрожать. Сюэ Чжэнъюн закрыл дверь и только теперь по-настоящему присмотрелся к нему.       Чу Ваньнин выглядел ужасно. Будто не спал несколько недель подряд, держался из последних сил и в любой момент мог просто рухнуть. Сюэ Чжэнъюн впервые видел его таким.       — Почему ты вышел из дома в таком состоянии?       — Я не мог ждать до утра.       Что-то в голосе Чу Ваньнина заставило Сюэ Чжэнъюна окончательно перестать задавать лишние вопросы. Он слишком хорошо его знал. Чу Ваньнин не пришел бы к нему среди ночи больной, измученный и явно доведенный до предела из-за какой-нибудь мелочи.       — Пойдем на кухню.       Пока Сюэ Чжэнъюн возился с чайником и доставал чашки, Чу Ваньнин сидел за столом неподвижно, сцепив руки в замок и опустив голову. Он все никак не мог заставить себя начать говорить.       Сюэ Чжэнъюн поставил перед ним кружку с горячим крепким чаем и сел напротив.       — Давай, — кивнул он. — Я тебя слушаю.       Несколько секунд Чу Ваньнин молчал. А потом охрипшим голосом произнес, так и не притронувшись к чаю:       — У меня уже почти месяц живет чужой ребенок.       Сюэ Чжэнъюн замер. Повисла тишина, только где-то в соседней комнате громко тикали настенные часы и шумел дождь за окном. Чу Ваньнин сидел с таким лицом, будто ждал приговора.       Он рассказал Сюэ Чжэнъюну все. Про дождливый осенний вечер, промокшего Мо Жаня, искалеченные ноги; про голод и избиения, грязную форму и дом в трущобах. Про женщину, которой было так плевать на мальчишку, что она даже не перезвонила Чу Ваньнину, про директора, который дал ему три недели, и про собственный страх, что Мо Жаня заберут и отправят неизвестно куда.       Сюэ Чжэнъюн молча выслушал его с хмурым выражением лица. Чу Ваньнин ожидал, что он придет в ужас от услышанного, скажет что-то вроде: «Ты сошел с ума?» или: «Как ты вообще допустил такое?», но вместо этого услышал…       — Ты так много сделал для этого мальчика, — Сюэ Чжэнъюн тяжело выдохнул и провел ладонью по лицу.       Чу Ваньнин вздрогнул. Его взгляд расфокусировался, дышать стало тяжело, а глаза вдруг непонятно почему стали влажными. Он ожидал услышать что угодно, но только не это.       — Чу Ваньнин, я даже представить боюсь, через что тебе пришлось пройти, — продолжил Сюэ Чжэнъюн. Он был серьезен. — И я не знаю, как ты вообще выдержал все это в одиночку в твоем юном возрасте.       Губы Чу Ваньнина дрогнули.       — То, что ты сделал, я считаю, — настоящий героизм. И… да, безрассудство тоже, — покачал головой Сюэ Чжэнъюн. — Но если бы не ты, кто знает, что сейчас было бы с этим бедным ребенком.       Впервые кто-то, услышав эту историю, не смотрел на Чу Ваньнина так, будто он совершил страшное преступление.       — Чу Ваньнин, ты сделал все, что мог, — видя его состояние, постарался успокоить его Сюэ Чжэнъюн.       Чу Ваньнин замотал головой и накрыл лицо руками, едва сдерживая себя.       — Разве я не совершил ошибку? Я не знал, что делаю, не понимал, что лишь оттягиваю неизбежное, я… разве я не испортил все?..       — Говоришь так, будто здесь изначально существовало какое-то правильное решение, — вздохнул Сюэ Чжэнъюн. — Да, пожалуй, ты мог следовать всем правилам, сразу обратиться в органы, и кто его знает, что было бы с ним дальше. Или вовсе его не спасать и просто жить обычной жизнью. Любое из этих решений кого-то ломает. Ты вообще не должен был оказаться в ситуации, где тебе пришлось делать такой выбор. Мне очень жаль… что тебе пришлось пройти через это.       В ту ночь Чу Ваньнин впервые в своей жизни плакал так сильно, что от напряжения ломило все тело и кости. Каждый вдох давался с болью, грудную клетку сводило судорогой, а в висках пульсировало так сильно, что, казалось, вот-вот расколется голова, но вместе с этими слезами из него наконец выходило все напряжение последних недель. Сюэ Чжэнъюн был рядом и успокаивал его до тех пор, пока не стало легче.       — Так зачем ты пришел ко мне, Ваньнин? — через время спросил мужчина. — Чем я могу тебе помочь?       Чу Ваньнин прикрыл глаза. Он точно знал, зачем пришел сюда, готовый рискнуть всем. Он знал, как нагло прозвучит его просьба. Но Сюэ Чжэнъюн был последней его надеждой.       — Я знаю, что прошу слишком многого, — произнес Чу Ваньнин. — Но я… правда не знаю, что мне делать. Я слишком молод, у меня нет семьи, нет собственного жилья, нет достаточного дохода. Мне Мо Жаня никто не доверит, да и в отцы я ему совсем не гожусь.       Сюэ Чжэнъюн молча слушал.       — Если и существует место, где Мо Жань действительно мог бы быть в безопасности… — голос Чу Ваньнина дрогнул и надломился. — …то это твоя семья. Более добрых и любящих людей, чем вы, я не встречал.       Повисла тишина.       — Пожалуйста, — выдохнул Чу Ваньнин почти шепотом. — Я прошу тебя… помоги ему. Я сделаю все, что ты попросишь, и до конца жизни буду в долгу перед тобой.       — Чу Ваньнин, — Сюэ Чжэнъюн смотрел очень внимательно. — Если я тебе откажу… что ты будешь делать?       Лицо Чу Ваньнина тут же стало безэмоциональным.       — Стану либо преступником в глазах общественности, либо самым большим разочарованием для Мо Жаня. Как ты и сказал… здесь нет правильного решения. Я не смог пройти мимо в тот день, но не жалею об этом, потому что для меня это было бы неправильно. Я знаю, что так же неправильно просить тебя о таком… но я все же попытался. Я пойму, если ты мне откажешь.       Сюэ Чжэнъюн вдруг запрокинул голову и громко расхохотался. Не издевательски, а как-то… тепло. Чу Ваньнин ошеломленно замолчал.       — Ты чего смеешься?.. — нахмурился он.       — Почему мне кажется, что стать еще одним взрослым, который подвел его, для тебя страшнее, чем тюрьма? — Сюэ Чжэнъюн весело посмотрел на него. — Чу Ваньнин, вообще-то, я тебе еще не отказал! Знаешь… — отсмеявшись, вдруг сказал он. — А ведь я уже проходил через процедуру усыновления. Как думаешь, в опеке я на хорошем счету?       — Что? — моргнул Чу Ваньнин. — Что это значит?       Сюэ Чжэнъюн усмехнулся:       — Когда мы с Чуцин поженились, Мэн-эру было два года. Я не его биологический отец. И, как видишь, у меня нет с этим проблем.       Для Чу Ваньнина эта новость стала настолько неожиданной, что он на некоторое время впал в ступор. Как такое может быть? Ему ни разу не пришла в голову мысль о том, что Сюэ Чжэнъюн и Сюэ Мэн могут быть не родными друг другу. Чу Ваньнин всегда воспринимал их как одно целое, одну кровь. Выходит, Чжэнъюн изначально воспитывал не родного ему ребенка?..       — Значит… у Мо Жаня есть шанс?       — Есть, — улыбнулся Сюэ Чжэнъюн. — Особенно, если условия, в которых он жил, действительно так плохи. Не обещаю, что получится быстро, но я займусь этим завтра же. Для начала поговорю с директором и обрисую ему ситуацию, потом лично познакомлюсь с твоим мальчиком. Ваньнин, ты пока ничего не предпринимай. Пусть он и дальше живет у тебя, ничего не бойся. С тем же успехом Мо Жань мог сейчас жить на улице, так что хуже ты не сделал. Если его до сих пор никто не ищет, значит, прямо сейчас за тобой не придут. Езжай домой и лечись. Остальное предоставь мне.

***

      Следующие несколько дней пролетели для Чу Ваньнина как в тумане. После того ночного разговора Сюэ Чжэнъюн действительно немедленно включился в ситуацию и все стало происходить слишком быстро. Он поговорил с директором, съездил лично оценить и зафиксировать убитый дом госпожи Мо, а через некоторое время наведался в гости к Чу Ваньнину, чтобы познакомиться с Мо Жанем.       Чу Ваньнин, конечно, предупредил мальчика заранее, что хочет познакомить его со своим старым другом, но все равно переживал так сильно, будто собирался представить следователю.       Сюэ Чжэнъюн вел себя на удивление естественно. Он не пытался задавать Мо Жаню неудобные вопросы, не смотрел на него с жалостью и вообще разговаривал с ним так, словно перед ним был обычный подросток, а не ребенок с тяжелой судьбой.       — Так это ты тот самый Мо Жань? — с улыбкой спросил он и даже пожал ему руку. — Наслышан о тебе.       Мо Жань явно растерялся от такого дружелюбия. Он осторожно покосился на Чу Ваньнина, будто спрашивая, можно ли вообще доверять этому человеку.       — Здравствуйте…       — О, не надо так официально, — тут же отмахнулся Сюэ Чжэнъюн. — А то я себя стариком чувствую, а мне всего-то немного за сорок!       Чу Ваньнин впервые за долгое время заметил, как Мо Жань едва заметно улыбнулся при разговоре с другим взрослым. Сюэ Чжэнъюн определенно понравился ему.       Позже Мо Жань отправился делать уроки, а Сюэ Чжэнъюн и Чу Ваньнин сели на кухне, чтобы поговорить.       — Худой совсем… — вздохнул Чжэнъюн. При Мо Жане он старался этого не показывать, но сейчас мужчина был мрачнее тучи. — Ты еще очень мягко описал мне их условия, — сказал он. — Там внутри не просто тихий ужас, сама эта женщина просто невменяемая. Я начал консультироваться с юристом и аккуратно прощупывать вопрос через опеку, пока без имен и подробностей. Решение займет от месяца до полугода.       — О чем ты? — спросил Чу Ваньнин.       — О лишении ее родительских прав. Второго ребенка у нее тоже заберут. Не переживай, пока идет процесс, я смогу оформить временную опеку над Мо Жанем, и после предварительного одобрения он может сразу переехать ко мне. Он не будет жить здесь все полгода.       Формально Мо Жань еще некоторое время жил у Чу Ваньнина. Неофициально. На их общий страх и риск. А потом… опека узнала о том, что произошло.       Разумеется, всей правды им никто не рассказывал: по официальной версии выходило, что ребенок фактически сбежал из неблагополучной семьи, его школьный педагог заметил признаки, своими силами помог ему с лечением и незамедлительно обратился за помощью к знакомой семье, которая уже имела опыт усыновления и хорошие условия. Дальше в дело уже включились Сюэ Чжэнъюн и его жена, которые обратились в органы и изъявили желание стать опекунами мальчика.       Чу Ваньнин понимал, что они фактически прикрывают его собой. От этого его чувство вины становилось только сильнее, но он был благодарен этим людям и восхищался тому, с какой точностью они решали проблему, используя свои связи и опыт.       Начался самый сложный этап: проверки, разговоры, документы и бесконечные объяснения.              Чу Ваньнину звонили почти каждый день. Его вызывали в администрацию школы, просили снова и снова описывать обстоятельства произошедшего, уточняли детали, расспрашивали о состоянии Мо Жаня в последние месяцы.       И почти каждый раз рядом в эти моменты был Сюэ Чжэнъюн. Он спокойно разговаривал с представителями опеки и школьной администрацией, брал часть разговоров на себя, помогал Чу Ваньнину не растеряться под давлением взрослых людей и бесконечных формальностей.       Мо Жань замечал, что что-то происходит. Что все взрослые вокруг к чему-то готовятся и держат его в неведении. Чу Ваньнин ожидал, что мальчик в любой момент сорвется, испугается, убежит или того хуже, но Мо Жань, напротив, неожиданно притих и старался быть тише воды и ниже травы. Чу Ваньнин замечал страх в его глазах, знал, каково ему. Знал, что он понимал все.       Они оба все понимали.       Каждый раз, когда Чу Ваньнину звонили из администрации или опеки, Мо Жань невольно напрягался. Когда приходил Сюэ Чжэнъюн с очередными документами, парень становился особенно молчаливым и весь вечер не отходил далеко от Чу Ваньнина, будто боялся, что если выпустит его из поля зрения — случится что-то плохое. Но он все равно до последнего не задавал вопросов.       А еще через несколько дней семье Сюэ наконец дали предварительное одобрение на временное размещение ребенка. Чу Ваньнин стоял посреди учительской с чашкой давно остывшего кофе в руках, слушал спокойный голос Сюэ Чжэнъюна из динамика телефона, и чувствовал одновременно облегчение и ужас.       Вот и все. Дело оставалось за малым — только… сказать об этом Мо Жаню.       В тот вечер Чу Ваньнин долго не мог заставить себя вернуться домой. Он бесцельно бродил по улицам после работы, мерз под холодным ветром и пытался убедить себя, что поступает правильно. Это ведь действительно был лучший вариант из возможных.       И все же при мысли о том, что скоро эта маленькая квартира опустеет, ему становилось невыносимо.       Переезд назначили на субботу. Сюэ Чжэнъюн заранее предупредил Чу Ваньнина, что приедет вечером, после оформления последних документов по временному размещению. Формально все оставалось довольно шатким и предварительным, но теперь у них хотя бы была законная возможность забрать Мо Жаня из-под угрозы распределителя.       Чу Ваньнин весь день ходил как в тумане. Он почти не разговаривал, машинально убирался в квартире, складывал какие-то бумаги, несколько раз без причины переставлял вещи с места на место. Мо Жань, кажется, чувствовал странное напряжение, повисшее в доме, но молчал.       В дверь позвонили. Чу Ваньнин, стоявший в этот момент на кухне, замер. Из комнаты тут же выглянул Мо Жань.       — Я открою? — спросил он.       — Нет.       Чу Ваньнин подошел к двери сам и впустил Сюэ Чжэнъюна. Тот спокойно улыбнулся Мо Жаню, держа под мышкой папку документов и какой-то большой пакет в свободной руке.       Именно в тот момент Мо Жань по-настоящему понял: происходит что-то плохое. Он замер в коридоре, переводя настороженный взгляд с Чу Ваньнина на Сюэ Чжэнъюна.       — Здравствуйте… — тихо произнес он.       — Привет, — мягко ответил Сюэ Чжэнъюн. — Как ты?       Мо Жань не ответил. Он смотрел только на документы. Чу Ваньнин почувствовал, как внутри все болезненно сжимается. Сюэ Чжэнъюн тоже это заметил. Он молча поставил пакет у стены и перевел тяжелый взгляд на Ваньнина, словно без слов спрашивая: «Ты ему еще не сказал?..»       Нет. Не сказал.       Чу Ваньнин отчаянно откладывал этот момент до последнего, но так и не смог найти подходящих слов.       — Мо Жань, — тихо начал он. — Присядь, пожалуйста. Нам нужно поговорить.       После этой фразы парень резко побледнел. Он перевел взгляд на Сюэ Чжэнъюна, на документы в его руках, потом снова на Чу Ваньнина, и вдруг все понял совершенно неправильно.       — …Нет, — едва слышно выдохнул он.       Чу Ваньнин почувствовал, как внутри него что-то оборвалось.       — Мо Жань, послушай…       — Вы все-таки… отдаете меня обратно?.. — голос подростка дрогнул. — Я… сделал что-то не так?       Он резко шагнул назад, практически вжавшись в стену. В его глазах был такой ужас, что Чу Ваньнин сам едва не начал задыхаться от волнения. А потом… у Мо Жаня случилась самая настоящая истерика.       — Обещаю вам, я буду послушным, учитель, правда! — сквозь слезы и всхлипы эти слова посыпались из него беспорядочным потоком. — Я больше не буду спорить, я не буду мешать вам, я буду всегда сам стирать свои вещи, сам готовить, я вообще не буду создавать проблем, только пожалуйста… пожалуйста, не отдавайте меня… буду учиться еще лучше, хотите? — его всего трясло. — Если скажете — я вообще перестану выходить из дома после школы, я буду молчать, я-я… я могу спать на полу, мне не нужна кровать, я ничего не прошу, только… не отправляйте меня обратно к ним, ну пожалуйста…       Он задыхался. Слезы текли по его раскрасневшемуся лицу совершенно бесконтрольно, но Мо Жань, кажется, даже не замечал этого.       — Я правда так старался! Я знаю, что от меня одни проблемы, но я могу стать лучше, честно! Не выгоняйте меня! Не отдавайте меня обратно, пожалуйста, пожалуйста…       Чу Ваньнин не мог этого выносить. На глазах выступили слезы, сердце сжалось от нестерпимой боли.       Он резко подошел к Мо Жаню, склонился и крепко… обнял его. Мальчик так растерялся, что распахнул свои мокрые глаза и на мгновение перестал дышать.       — Тише, — сдерживая слезы, произнес Чу Ваньнин, прижимая мальчишку к себе. — Мо Жань, успокойся. Я не отдаю тебя обратно. Никогда…       Мо Жань вцепился в одежду Чу Ваньнина дрожащими пальцами.       — Я не хочу без вас… — выдавил он сквозь рыдания. — Только с вами мне было хорошо… Только здесь. Я не хочу никуда уходить…       У Чу Ваньнина перехватило дыхание. Он вдруг с пугающей ясностью осознал, насколько сильно Мо Жань успел привязаться к этой маленькой квартире, к совместным завтракам, к их походам в магазин, и к самому Чу Ваньнину.       Этот переезд наверняка казался ему самым страшным предательством.       — Послушай меня внимательно, — Чу Ваньнин чуть отстранился и взял его за лицо, заставляя посмотреть себе в глаза. — Мы не расстаемся.       Мо Жань судорожно втянул воздух.       — Госпожу Мо лишают опеки над тобой. Семья Сюэ — это единственный вариант, при котором нас не смогут разлучить, Мо Жань, — объяснил Чу Ваньнин. — Ты понимаешь? Если бы я только мог оставить тебя здесь законно… я бы сделал это, правда. Но я не могу. Тебе нужна семья.       Голос Чу Ваньнина тоже начал дрожать.       — Мо Жань… я не отдаю тебя. Я пытаюсь тебя защитить.       Подросток смотрел на него мокрыми, покрасневшими глазами, все еще тяжело дыша после пережитой истерики, но сопротивляться перестал. Теперь он готов был слушать.       — Господин Сюэ — очень хороший человек, — продолжил Чу Ваньнин. — Когда-то он помог мне самому, когда у меня ничего не было. У него замечательная семья. Большой дом. Там тебе будет безопасно. А еще у тебя будет младший брат.       Мо Жань стиснул зубы.       — Я не хочу большой дом… — прошептал он. — Учитель, я хочу остаться с вами.       Чу Ваньнину было так больно от этих слов, что он едва удержал на лице хоть какое-то подобие спокойствия. Он снова обнял Мо Жаня, осторожно поглаживая его по волосам.       — Теперь твой учитель всегда будет рядом, — сказал он. — Слышишь? Несмотря ни на что. Я всегда буду заботиться о тебе, ты больше не останешься один. Никто больше не сделает тебе больно. Я обещаю. Я обещаю, Мо Жань.       Мо Жань еще долго стоял, уткнувшись лицом Чу Ваньнину в плечо и судорожно пытаясь успокоить дыхание. Постепенно дрожь в его теле начала стихать.       Он верил.       Даже после всего, что с ним происходило раньше, он все равно поверил Чу Ваньнину.       Через некоторое время Мо Жань наконец медленно отстранился и вытер мокрое лицо рукавом.       — …Мы правда скоро увидимся? — совсем тихо спросил он.       Чу Ваньнин кивнул сразу же, не оставляя ни секунды для сомнений.       — Конечно. Ты все еще будешь учиться в школе, и я буду навещать тебя так часто, как смогу.       Мо Жань несколько секунд внимательно смотрел ему в глаза, проверяя, не лжет ли он. А потом все-таки слабо кивнул в ответ.       — Хорошо. Я вам верю.       Мальчик отпустил его одежду и, все еще шмыгая носом, пошел в комнату собирать вещи. Причем собирал он их очень аккуратно и серьезно, с полным участием, словно боялся, что если сделает что-то не так, то даже обещание о «скоро увидимся» исчезнет.       Чу Ваньнин молча наблюдал, как он складывает в рюкзак учебники, тетради, зарядку от телефона, зубную щетку, лекарства. Все те вещи, которые за этот месяц стали для них обоих чем-то совершенно обыденным.       Сюэ Чжэнъюн, до этого тактично молчавший в стороне, вдруг негромко хмыкнул.       — Смотри-ка, — тихо сказал он, переводя взгляд с Мо Жаня на Чу Ваньнина. — Да он на тебя запечатлелся прям как утенок на маму-утку.       Чу Ваньнин мгновенно вспыхнул.       — Что за глупости ты говоришь…       — Не такие уж и глупости, — усмехнулся Сюэ Чжэнъюн уже мягче, без насмешки. — Этот ребенок тебя очень любит. Ты уж постарайся сдержать свое обещание.       Чу Ваньнин машинально посмотрел в сторону Мо Жаня. Тот как раз в этот момент поднял голову и посмотрел прямо на него — растерянно, тревожно, будто проверяя, что Чу Ваньнин все еще здесь. Их взгляды пересеклись.       Сюэ Чжэнъюн тихо вздохнул.       — Как это ощущается?       — Что именно?       — Что ты спас чью-то жизнь.       На это Чу Ваньнин ничего не ответил.

***

      Вот так у Мо Жаня и появилась семья. Не сразу, конечно, до официального усыновления нужно было пройти еще кучу проверок. После переезда он еще некоторое время не ходил в школу — нужно было восстановить документы, пройти лечение и просто привыкнуть к новой жизни. Сюэ Чжэнъюн и госпожа Ван не торопили его, стараясь дать столько времени и спокойствия, сколько потребуется.       Чу Ваньнин тоже взял отпуск. Организм, несколько недель живший в постоянном напряжении, окончательно сдал позиции, и теперь, когда опасность миновала, навалилась такая усталость, что он порой мог проспать почти весь день. Некоторое время после переезда Мо Жаня они не виделись вовсе.       Им обоим нужно было восстановиться после всей этой истории.       А потом семья Сюэ пригласила Чу Ваньнина в гости. Он до сих пор помнил тот вечер в мельчайших деталях. Вот он стоит перед дверью в большой теплый дом, в окнах горит свет, вкусной едой пахнет даже на улице, слышится смех. Чу Ваньнин поначалу даже почувствовал себя лишним.       Когда Сюэ Чжэнъюн открыл дверь, никто из семьи Сюэ даже не успел поздороваться с ним. Потому что со стороны лестницы на второй этаж вдруг донеслось:       — Учитель?!       И Мо Жань, спотыкаясь, соскочил с лестницы, после чего налетел на Чу Ваньнина с такой силой, что едва не сбил его с ног.       — Учитель!.. Вы пришли…       Чу Ваньнин замер от неожиданности, а потом все-таки не сдержал улыбки. Он тоже успел так соскучиться по этому мальчишке.       — Привет, А-Жань, — тихо сказал он, осторожно погладив парня по голове. — Я принес тебе пельмешки.              Мо Жань выглядел уже совсем иначе. За это время у него появился здоровый румянец на щеках, исчезла болезненная худоба, волосы стали гуще и мягче, а новая одежда сидела на нем так хорошо, что Чу Ваньнин бы и не сразу узнал в этом красивом подростке того измученного мальчишку. Даже его взгляд как-то изменился.       Пусть Мо Жань еще не до конца освоился в новой семье, пусть временами оставался настороженным и слишком внимательно следил за реакцией окружающих — Чу Ваньнин сразу понял главное: здесь к нему относились хорошо.       Именно тогда Чу Ваньнин впервые за долгое время почувствовал настоящее облегчение.       После всей этой истории его жизнь вернулась в нужное русло. В школе о нем отзывались чуть ли не как о герое, ведь уже всем стало известно, что именно Чу Ваньнин первым заметил проблемы Мо Жаня и не остался равнодушным. Коллеги смотрели на него с уважением, директор больше не вздыхал при каждой встрече с ним, а некоторые родители даже начали ставить молодого педагога в пример своим детям.       Но для самого Чу Ваньнина главным было не это. Мо Жань был для него живым доказательством того, что он все-таки хороший человек. Что он способен не только приносить проблемы и разочарование. Что однажды он действительно сумел кого-то спасти.       Постепенно Чу Ваньнин начал отпускать себя, забывать тяжелые слова приемного отца и бесконечное чувство вины, преследовавшее его всю жизнь. Он перестал сомневаться в том, что он вообще достоин жить среди других людей. Впервые за очень долгое время он почувствовал себя… нужным кому-то.       Это приятное чувство продлилось около полутора лет.       Мо Жань взрослел. Менялся его характер, менялись привычки, круг общения, взгляды на жизнь. Он все еще считался трудным подростком: вспыльчивым, упрямым, слишком эмоциональным, даже Чу Ваньнину не всегда удавалось с ним сладить. Между ними нередко вспыхивали конфликты, причем именно с ним Мо Жань почему-то спорил особенно яростно. Иногда Чу Ваньнину казалось, что подросток воспринимал в штыки буквально каждое его слово, он огрызался, закатывал глаза, мог демонстративно уйти посреди разговора, а потом через несколько дней как ни в чем не бывало прийти к Чу Ваньнину за помощью с учебой.       Порой Чу Ваньнин совершенно переставал понимать, что творится у него в голове. И все же, как бы они ни ругались, как бы ни уставали друг от друга временами, эта связь и привязанность между ними никуда не исчезала.       И, наверное, здесь бы Чу Ваньнину задуматься. Он был так слеп и слаб перед Мо Жанем, зная о его тяжелом прошлом, что не обращал внимания на некоторые очевидные признаки, которые должны были его насторожить.       Он начал замечать, что с Мо Жанем было что-то не так, и сначала это проявлялось в мелочах: долгие взгляды, странное напряжение, резкие перепады настроения рядом с Чу Ваньнином. Потом Мо Жань очень долго пытался чем-то поделиться с ним, но так и не смог придумать, как, и начал очень нелепо объяснять:       — Учитель, смотрите, есть Сун Цютун, и есть Ши Мэй. Они друг на друга похожи почти как две капли воды, но если выбирать, я бы, наверно, выбрал Ши Мэя, понимаете?       Чу Ваньнин, честно говоря, ничего не понял. Кроме того, что, возможно, Мо Жаню нравился его одноклассник, хотя вся женская половина школы определенно сходила по Мо Жаню с ума. Хотя, вернее, половина от ее половины — вторая все-таки до сих пор сходила с ума по другому красавчику по имени Ло Бинхэ.       Все это уже казалось странным, но ужасное осознание пришло к Чу Ваньнину значительно позже.       В один из необычно теплых февральских дней, перед самым началом весны Чу Ваньнин сидел в пустом классе и проверял ученические тетради. Едва-едва теплые солнечные лучи сквозь стекло робко касались его лица.       Чу Ваньнин с предвкушающей улыбкой нашел тетрадь Мо Жаня и открыл ее прежде, чем заметил между страниц аккуратно сложенный в несколько раз лист бумаги.       Мо Жань начал писать записки? Или кто-то подложил записку ему?       Наверное, Чу Ваньнин не должен был открывать этот листок, но это получилось как-то само собой. Он понятия не имел, что ждет его внутри.       Это был неумелый почерк Мо Жаня. Оказалось, это было письмо с признанием в любви. Такое подростковое, очаровательно-нелепое, местами даже неприличное, и оно наверняка показалось бы учителю очень милым. Если бы не тот факт, что…       …оно было адресовано Чу Ваньнину. Автору есть, что сказать: Можно не читать, но это была пока самая тяжелая эмоционально глава для меня, поэтому я хотела бы немного порассуждать на эту тему. Хочу сразу оправдаться за все вещи, которые я здесь написала. Во-первых, я никогда не сталкивалась с вопросами опеки и попечительства, я не знаю юридических тонкостей и конечно же осознаю, что в реальной жизни все, скорее всего, было бы совсем не так. Это все в угоду сюжета. Не серчайте. Думаю, и так тоже бывает. Во-вторых, я понятия не имею, есть ли в Шанхае такие трущобы :D скорее всего нет, но, опять же, художественное допущение. Пусть будет кринж, да побольше. Теперь к главному. Тема «любви» Чу Ваньнина к Мо Жаню. Надеюсь, никто здесь не думает, что с самого начала Чу Ваньнин полюбил Мо Жаня романтически? Если такие есть, отзовитесь — я вас забаню. Я долго думала, как же описать это чувство, которое возникло у Чу Ваньнина в этой главе, когда он начал заботиться о Мо Жане, и быть при этом правильно понятой. Оно не отцовское, не дружеское, не братское, не учительское, я бы действительно назвала его ничем иным, как запечатлением. Ну или представьте, что у вас появилась собака и вы ее жестко любите, потому что ну… это ваша собака. Она смотрит на вас преданными глазами, вы ее кормите, гладите по шерстке, ухаживаете за ней, ну короче, вы очень любите свою собаку (это ужасно, прости, Мо Жань). В общем, запомните две вещи: Чу Ваньнин реально очень любит детей искренней, общечеловеческой любовью, потому что у него самого было плохое детство, и потому что он по натуре своей очень добрый. И второе: он очень глубоко эмоционально привязан к Мо Жаню. Все начинается со строчки: «Он слишком хорошо запомнил первый урок, которому научила его жизнь: возможно, наказание за это решение будет болезненным, но лишь так Чу Ваньнин мог… заслужить немного любви?» — в ней имеется в виду не заслужить любовь конкретного Мо Жаня (мы тут не заслуживаем любовь малолеток окда). Имеется в виду любовь к себе, которую Чу Ваньнин никогда не испытывал. У всех бывали в жизни моменты, когда мы сделали что-то по-настоящему хорошее и доброе, помните вот это чувство гордости за себя? Чу Ваньнин в какой-то степени тоже хочет почувствовать себя «героем» хотя бы раз в жизни. Достижений, медалей, стипендий недостаточно, ему нужно что-то такое, после чего он посмотрит на себя со стороны и впервые скажет «какой я молодец, что сделал это, посмотрите какой я хороший». А тут вот так «удачно» появился Мо Жань, который ну очень нуждается как раз в таком человеке, как Чу Ваньнин. Но не думайте, что он помогает Мо Жаню не искренне! Чу Ваньнин сам задался вопросом — спасает ли он Мо Жаня ради Мо Жаня? Ответ простой — и да, и нет. Чу Ваньнин спасает Мо Жаня, но в то же время он спасает самого себя. Потому что Чу Ваньнин — это отличник с медалями, достижениями, дисциплиной, постоянным соответствием ожиданиям, но при этом у него полностью отсутствует базовое внутреннее ощущение «я хороший». Он очень искренне хочет помочь. Но одновременно: — пытается искупить что-то внутри себя; — ищет смысл и возможность почувствовать себя «хорошим», ведь он как бы никогда таковым не был; — бессознательно возвращается к роли человека, который жертвует собой и спасает других ценой собственного благополучия. Чу Ваньнин выступает таким вот «спасательным кругом» для Мо Жаня, хотя сам он не является достаточно взрослым и стабильным, что очень быстро понимает, когда Мо Жань становится таким же спасательным кругом для него. И прежде чем Чу Ваньнин успевает это все осознать, они оба начинают тонуть. В общем, просто знайте: их любовь, вот такая искренняя, общечеловеческая, началась здесь, но пока не оформилась до конца, потому что еще не время. Пока что это всего лишь два травмированных одиночества, которые встретили друг друга в нужное время и в нужном месте. Апокалипсис...