Honey Boy in the arms of a demon

Джисон открывает глаза с хорошим расположением духа, ведь от летней прохлады ночью его спасали тёплые руки Минхо, который обвили тело и не отпускают до сих пор. Лёгкое покалывание кончиков пальцев даёт знать том, как Минхо прижимает его к себе, будто боится, что тот исчезнет во сне. Хан тихо выдыхает, стараясь не разбудить мужчину. Лежат они очень близко, горячее дыхание Ли касается его шеи, пальцы лениво, но крепко сжимают тонкую талию. Джисон слегка поворачивает голову, чтобы взглянуть на него — чёрные пряди спадают на лоб, ресницы чуть подрагивают. Такой тихий, уязвимый. Совсем не тот дерзкий демон, что дразнил и заставлял умолять вчера. — Целовать будешь, или мне продолжать делать вид, что я не чувствую твоего нервного дыхания? Детектив вздрагивает от того, что Минхо резко открывает глаза. — Привет, Хани, — он улыбается слишком искренне, что младшему становится не по себе. — Ты притворялся… — Хотел узнать, что ты будешь делать, — мужчина утыкается носом в чужое плечо. — Узнал? — Нет, ты слишком нерешителен, — губы шевелятся у ключиц. Сердце Джисона сбивается с ритма, он резко отводит взгляд в сторону, разглядывая потолок. — Мне так нравится, когда ты смущён, — Минхо поднимает взгляд и долго рассматривает детектива. Его глаза полуприкрыты, но в них сквозит живая искра, словно он и правда наслаждается каждой секундой этой неловкости. — Перестань, — бормочет Джисон, прикрывая глаза рукой. — Это нечестно. Ты пользуешься тем, что я ещё не проснулся толком. — Разве? — Минхо приподнимает бровь. — По-моему, ты вполне в сознании. Просто не знаешь, чего хочешь. — А ты, значит, знаешь? — буркает Джисон, но голос его дрожит. — Всегда, — спокойно отвечает Минхо и мягко, почти лениво, проводит пальцем по линии его плеча, — хочу тебя целовать, такого прекрасного, смущённого, потом раздеть и сделать полностью моим. У Джисона перехватывает дыхание. Он хочет что-то сказать — уколоть, отшутиться, сделать вид, что не услышал, — но слова застревают в горле. — Ты ненормальный, — выдыхает он, всё ещё не решаясь смотреть на него, а потом прибавляет. — Я и так твой. Голос Джисона глухой, но в нём не проскальзывает и тени шутки. Минхо замирает, взгляд стал глубже, медленнее. Он, кажется, даже не дышит. — Правда? — Моё сердце принадлежит тебе с того самого момента, как увидел тебя. — А говорил, что моё очарование не действует, — хрипло усмехается он, но в голосе звучит нотка трепета. — Может, не так явно, как у остальных. Глаза же у тебя не краснеют. — Зато краснеют твои щёки, — шепчет Минхо, наклоняясь ближе. — Особенно, когда я признаю́сь, как сильно хочу тебя. Сердце Джисона глухо стучит в груди. Он чувствует, как жар накрывает шею, уши, всё лицо — волной, стремительной и беспощадной. — Так возьми. — Ох, — Минхо шумно выдыхает, и глаза чуть сужаются. — Тебе лучше не говорить подобное, иначе я слечу с катушек. — Ты уже это сделал, — отвечает Джисон с кривой, упрямой полуулыбкой. В его голосе звучит дрожь, но не от страха — от напряжения, от предвкушения, от чего-то слишком большого, чтобы прятать. Минхо не выдерживает. Его пальцы ложатся на щёку Джисона, большой палец проводит по скуле, словно проверяя, насколько жаркая на ощупь его кожа. Затем наклоняется и — без спешки, но решительно — касается губами его губ. Джисон приоткрывает губы, впуская его ближе, двигаясь навстречу, глубже. Мир перестает существовать — остается только этот момент, этот демон, чьи пальцы сжимают его затылок, будто боятся отпустить. — Ты не представляешь, что я могу вытворять в постели, — хвастается Ли. — Надеюсь, мне доведётся это испытать. И Ппама нам не помешает, — хихикает Хан. — Назад дороги точно нет, — говорит старший страстно, — сейчас меня не остановит даже конец света. — Покажи, какой ты в действии. Минхо два раза просить не нужно. Он рычит — громко, почти звериным звуком, не сдерживая то, что долго жилo под кожей, под обликом человека, под маской. Он отталкивается от подушки и, прижав Джисона к матрасу, склоняется над ним, будто собирается съесть. В его взгляде уже нет ни кокетства, ни притворной лени — только голод, хищный, неумолимый. — Держись за меня, — говорит он, и в следующий миг резким движением тянет футболку Джисона вверх, разрывая ткань без капли колебания. Ткань жалобно трескает под руками, а Джисон от неожиданности вскрикивает. Он не успевает выдохнуть, как Минхо уже приникает к его горлу, вгрызаясь поцелуями в шею, оставляя следы, как метки, как клеймо. — Скажи, что ты мой, — голос его дрожит — от власти. От желания. — Я твой, — хрипит Джисон, вцепившись в его спину, ногтями царапая кожу. — Уже говорил. — Скажи ещё раз. — Я твой. — Громче. — Я твой! Минхо впивается в его губы с яростью, словно хочет доказать, что ни на секунду не остановится. Зубы, язык, дыхание — всё было одним движением, одной волной, несущей их вниз, вглубь, туда, где не было мыслей, только желание. Он сжимает запястья Джисона и прижимает их к подушке, словно приковывает его к себе, не давая даже попытки вырваться. И Хан не сопротивляется. Его глаза затуманиваются, тело в лёгких судорогах ожидает продолжение. — Ах, как хорошо. Не будь нежным, — шипит он. — Осторожно, — шепчет Минхо, прикусывая мочку уха. — Я могу показать, что значит по-настоящему грубо. — Давай. С губ старшего вновь срывается несдерживаемый рык. Ему дали зелёный цвет. Он стягивает домашние шорты и видит весомых размеров бугорок. Припадает к нему и целует прямо туда сквозь ткань. — Ах, что же ты делаешь со мной! — скулит детектив. Младший уже изнывает и хочет почувствовать Ли внутри, но не торопит, позволяя тому двигаться в удобном для него темпе. Губы касаются везде, где только можно. Хан в это время изнемогает и поглаживает смольные волосы, нежно перебирая пряди между пальцами. Минхо спускается ниже и целует внутреннюю часть бедра. — Твои ноги восхитительны, — говорит Ли, ненадолго отрываясь, прежде чем ещё раз прикоснуться губами и всосать кожу. — Такие стройные, янтарные, сладкие… — Прошу, продолжай. — Мой медовый мальчик уже не может терпеть? Хан молчит. Мужчина шлепает бедро, заставляя Хана удивлённо покоситься на него. — Я задал вопрос. — А? Да, не могу. Вновь шлепок, уже посильнее. — Ответь полностью. — Не могу терпеть. — Кто не может? — Минхо хмурится, замахивается и бьёт уже ощутимо, заставляя кожу краснеть, а младшего тихонько шипеть, вцепившись в простыню. — Твой медовый мальчик не может терпеть. Ли удовлетворённо кивает и зализывает покраснение. — Перевернись для меня. Хан слушается. Медленно, тяжело, с трепетом внутри. Спина изгибается, когда он ложится на живот, подставляя себя без остатка. Джисон знает — его не собираются щадить. Он сам попросил. Он этого жаждет и хочет. Минхо седлает его бёдра, ладонями проходится по позвоночнику, нажимая чуть сильнее, чем нужно, будто проверяя, где граница между болью и наслаждением. Тело Джисона откликается на каждое прикосновение, каждая мышца натягивается, как струна. — Ты чувствуешь это? — Минхо проводит ногтями по пояснице, оставляя бледные царапины. — Чувствуешь, как дрожишь подо мной? — Чувствую, — выдох — с хрипотцой, с мольбой. — Сделай что-нибудь уже. — Сейчас командую я, детектив. Блядство, — старший кусает спину, затем проводит по ягодицам через ткань и сжимает их до приятной боли, — твоя задница… просто нечто… Джисон хнычет от похвалы и повиливает бёдрами, изнывая от желания. Минхо склоняется ближе и облизывает медовую шею, — я не оставлю от тебя ничего, Хани. Абсолютно ничего. — Пожалуйста… Ли хмыкает и надавливает на поясницу, чтобы тот прогнулся. Медленно опускается между разведённых бёдер Джисона, смотрит хищно и голодно. Он проводит ладонью по внутренней стороне бедра, раздвигает его, ощущая, как мышцы под кожей дрожат от напряжения. Стягивает нижнее бельё. Джисон тяжело дышит, лицом уткнувшись в подушку, глаза прикрыты — он ждёт. — Не дёргайся, — голос Минхо становится низким, бархатным, но в нём сквозит твёрдая сталь. — Или я не позволю тебе кончить. Он смазывает пальцы, но даже прикосновение является небрежным, грубым — как у того, кто знает, что это тело принадлежит ему и только ему. Первый палец входит резко, без лишних прелюдий, и Джисон напрягается, издав сдавленный звук. Ему по душе быть послушным для своего демона. — Вот так, — выдыхает Минхо, — мне нравится, когда ты сжимаешься. Он не даёт времени на привыкание. Второй палец входит с нажимом, с напором, растягивая, проталкиваясь глубже, пока мышцы не начинают гореть. Минхо наблюдает, как тело Джисона выгибается, как он шипит, но не просит останавливаться — наоборот, толкается навстречу, цепляется пальцами за простыни. — Ты это хотел? Этого, да? — шипит Минхо, начиная двигать пальцами в быстрых, точных движениях. Резко, глубоко. — Чтобы я рвал тебя изнутри? — Да… — голос Джисона срывается, почти на рыдание. — Чёрт, да… Третий палец входит с усилием. Минхо не жалеет ни себя, ни его — он будет растягивать, пока пальцы не буду входить и выходить без сопротивления. Пока тело под ним не задрожит, не начнёт проситься, извиваться. Он нарочно ищет самую болезненно-сладкую точку, снова и снова задевая её с точностью, от которой Джисон теряет сознание. — Посмотри на себя, — шепчет Минхо. — Ты весь изнутри пульсируешь. Сжимаешься вокруг пальцев, жаждешь моего члена. — Да, Хо… — хрипит Джисон, задыхаясь. — Хочу твой член внутри… Минхо вытаскивает пальцы, и тот сразу ощущает пустоту, от которой тут же ноет внутри. — Хорошо, — Ли осматривает младшего, проверяя, что он в порядке и встречается с одобрительным взглядом. — А теперь я окончательно присвою тебя себе. И тогда он входит. Одним рывком. Без предупреждения. Растянутый, измученный, доведённый до предела Джисон выгибается под ним, кричит в подушку, потому что это было слишком — и именно то, что Хан хотел. Минхо не даёт времени на передышку. Сразу начинает двигаться — резко, властно, с яростью того, кто требует, забирает, владеет. Он растягивает его ещё больше, с каждым толчком, до дрожи, до грани между болью и блаженством, пока Джисон не начинает повторять его имя, как молитву, сбивчиво, срываясь на стоны. — Ты… Такой большой, — выдох Джисона срывается с губ почти на вопле. Он едва может говорить — дыхание сбивается от каждого толчка, от того, как Минхо вновь и вновь входит в него до самой глубины. — Да, твоя узкая дырочка так хорошо принимает меня. Мы словно созданы друг для друга. Минхо двигается жёстко, резко, будто доказывает каждым толчком, каждым поцелуем, что Джисон принадлежит ему без остатка. Он держит его за бедра, за волосы, за горло — с силой, но не причиняя вреда, точно зная границы. Комната наполняется приглушёнными стонами, ударами тела о матрас, шепотом, смешанным с проклятиями. Джисон задыхается под ним, шепчет его имя, царапает спину до крови, пока не начинает терять ощущение времени и себя. Минхо повсюду: в дыхании, в коже, в голове, в удовольствии. Он заполняет его до конца. — Не сдерживай себя, — приказывает демон. — Я хочу слышать твои стоны. — Ах-хх, хорошо! Всхлипы и скулёж становится громче, теперь Хан не глушит их подушкой — к чёрту стыд, к чёрту самоконтроль. Его тело горит, выгибается в ладонях Минхо, а каждое движение демона доводит до грани. Минхо слышит всё. Каждый рваный вдох, каждый захлёбывающийся стон. Он двигается грубо, уверенно, будто от этого зависит его судьба. — Хороший мальчик, — шепчет он в самый сгиб шеи, где пульс бьётся в бешеном ритме. — Такой послушный, такой сладкий, когда весь трясёшься подо мной. — Минхооо!.. Я… Я сейчас… кончу…! — скулит он. Минхо лишь сильнее сжимает его бёдра, толкается глубже — до самого конца, до того места, где удовольствие переходит в безумие. Он дышит тяжело, горячо, прижимается к нему всем телом, как будто хочет слиться с ним в единое целое. — Тогда кончай, — разрешает он. — Кончи для меня. Хочу видеть, как ты разваливаешься, весь мокрый, дрожащий… весь мой. Последний толчок — и Джисона накрывает волной, жаркой, взрывной, он выгибается в беззвучном крике, содрогаясь всем телом, вырываясь за пределы. Спазм охватывает каждую клетку, ноги подгибаются, руки теряют силу, простыня под ним мокрая от пота и слёз. Минхо не останавливается, продлевая чужой оргазм. Он проходит сквозь каждый спазм, заставляя тело дрожать сильнее, и только когда сам доходит до грани, врывается в него ещё глубже, зарычав на выдохе, срываясь в блаженном забытьи. Мир замирает. Липкая, вязкая усталость и какое-то щемящее, сладкое послевкусие, которое держит обоих на грани. Минхо медленно и осторожно выходит, роняет своё семя на спину и ягодицы, пока большое количество вытекает из Хана. Джисон вздрагивает, стонет, а потом проваливается лицом в подушку, не в силах вымолвить ни слова. Ли осматривает свою работу и замирает. Джисон лежит на животе, раскинув руки, едва дыша. Тело всё ещё подрагивает от накатившей волны, мышцы ноют сладко и глухо, будто каждое движение Минхо оставило в нём глубокий отпечаток. Он испачкан в сперме, поту и смазке. Спина, шея, плечи — усеяны поцелуями, царапинами, следами зубов. А ниже — беспорядочно, лениво растекающиеся следы удовольствия. Минхо кончил на него — густо, жадно, будто завершал акт до конца. Горячие белёсые следы легли на изгиб спины, на поясницу, медленно стекают по боку, заворачиваясь на кожу, — как невидимые цепи, приковывающие его к этим простыням, к этому месту, к этому демону. Влажные пятна на коже будто пульсируют в такт дыханию. Джисон слабо шевелится, и сперма тянется прозрачными нитями вдоль позвоночника, застревает между лопатками. Он молчит — не осталось сил. Только тихо выдыхает, ощущая, как сперма остывает на коже, превращаясь в липкую, вязкую метку. Его взяли. Его заполнили. Его использовали — и в этом нет боли. Есть восторг. Минхо склоняется над ним, пальцами размазывает часть по пояснице, будто мазок на холсте — долгий, ленивый жест. Джисон вздрагивает, но не отодвигается. — Посмотри на себя, — шепчет Минхо. — Ты такой грязный и красивый. Джисон чуть поворачивает голову. Его губы приоткрыты, глаза затуманены. Щека прилипает к мокрой от слёз простыне, волосы спутаны, на шее — влажный след от зубов. Он выглядит сломленным и развалившимся на части. Минхо берёт влажные салфетки и очень бережно протирает младшего, стоя на коленях около кровати. Когда Ли касается слегка раздражённой кожи, Хан шипит. — Тсс, тише. — успокаивает старший. — Я аккуратно. Он выбрасывает использованные салфетки в мусорное ведро, затем возвращается и ложится рядом, притягивает Джисона к себе, обнимает за талию. Минхо прижимается к его тёплой спине. — Ты — само совершенство, — шепчет он, едва касаясь губами потной кожи. — Типа Мэри Поппинс? — Ну да, поппинс у тебя то, что надо. Они переплетают руки, сжимая пальцы. — Как мне идти на работу, если я даже пошевелиться не могу? — стонет Джисон, не открывая глаз. Минхо усмехается, тепло и лениво, не отрываясь от того, чтобы гладить ладонью его бок — медленно, по кругу, почти убаюкивающе. — Никак, — отвечает, уткнувшись губами в шею. — Будешь лежать под моей охраной целый день. — Я едва могу дышать. У меня, кажется, внутренности поменялись местами. — Ты сам просил жёстко, — напоминает Минхо с невинной интонацией, хотя в голосе у него явственно скользит самодовольная улыбка и натягивает штаны. — Причём дважды. — Я не думал, что мою задницу уничтожат, — с трудом перевернувшись на бок, Джисон смотрит в потолок. — Думаешь, если я скажу начальству, что меня… размазали по кровати, меня отпустят? Минхо смеётся, прижимается к нему, касаясь носом его щеки. — Можешь сказать, что демон заманил тебя в постель, выжал до последней капли и теперь ты — социально бесполезен на сутки. Вдруг сработает. — Не сработает. Они решат, что я под кайфом. — А ты и есть, — шепчет Минхо ему на ухо, кончиком языка чуть касаясь мочки. — Я — твой наркотик. Джисон постанывает — от осознания, что ноги действительно отказываются слушаться. — Я тебя ненавижу, — бормочет он. Минхо усмехается и шепчет, прижимаясь губами к уголку его рта: — Ненавидь сколько хочешь. А я выполню любую твою просьбу, принцесса. — Хочу есть! Прямо сейчас. И желательно — без необходимости двигаться хоть на сантиметр. — Сейчас устроим, — Минхо берёт из шкафа Джисона футболку и надевает её под пристальным взглядом младшего. — Эй! — хрипло подаёт голос Джисон, приподнимая голову с подушки. — Это моя любимая… Минхо бросает на него взгляд из-под ресниц, с тем ленивым вызовом, от которого Джисон, казалось, задыхается ещё сильнее, чем от поцелуев накануне. — Подходит мне? — спрашивает он с притворной невинностью, разминая плечи. Джисон закусывает губу. На лице у него — смесь раздражения, вожделения и бессильного восхищения. Если бы не ноющие мышцы, он бы набросился на Ли снова. — Ты же сказал, что пойдёшь готовить, — бормочет он, вжимаясь обратно в подушку, пряча пылающее лицо. Минхо подходит к кровати, медленно опирается рукой в матрас рядом с головой Джисона, наклоняется и шепчет у самого уха: — Готовить — да. Но только если ты не сорвёшь с меня эту футболку, пока я несу тебе завтрак. — Это ты порвал мою футболку! — Что хочешь поесть? Пожарить тебе яичницу в форме сердечка? — Омлет. С сыром. И кофе. Чёрный, без всего. И булочку, если есть. И… — Джисон резко поднимает голову, хмурится. — Может, конфетку какую-нибудь. Минхо рассмеялся громко, искренне, бросив через плечо: — Какой ты требовательный, когда до этого просил грубо взять тебя. — Вот именно, — говорит Джисон, снова заваливаясь на бок. — Теперь ты мне должен завтрак. И массаж. И, может быть, моральную компенсацию. — Моральную компенсацию? Это как? — Просто поцелуй меня в лоб и принеси омлет. А потом можешь снова издеваться надо мной. — Как прикажешь, принцесса, — шепчет он и касается губами лба Джисона — мягко, почти нежно, как будто целует что-то святое. — Но помни: ты сам выбрал демона, который не умеет быть просто заботливым. Ты разбудил зверя — теперь живи с последствиями. — Главное, чтобы зверь приносил завтрак, — бормочет Джисон в подушку. — И кофе. И булочку. Минхо вздыхает. — Вот ты и пойман окончательно. В мои лапы. Ли ловко встаёт и уходит в сторону кухни. А Джисон, прижав ладонь ко лбу, только шумно выдыхает: — Этот демон меня убьёт. Или свяжет и снова трахнет. Из кухни в ответ доносится: — Уже думаешь, чем мы займемся после завтрака? — Ох, нет, второй заход я не выдержу. Пока старший готовит, Джисон задремал. Свернулся калачиком под одеялом, прижав подушку к груди, и уткнулся носом в мягкую ткань, всё ещё пахнущую Минхо. — Сони? Просыпайся, всё готово, — Минхо тихонько будит его, пока стоит около кровати с подносом. — Вау, завтрак в постель. Я подумываю выйти за тебя замуж. — Уже режу кольцо из сыра, — отвечает Минхо весело. — Только у меня руки маслом воняют. Будешь сам себе на палец надевать. — Тогда наше торжество откладывается, — зевает Хан и приподнимается. — Принцессе — завтрак в постель, — с важным видом заявляет он и ставит поднос на прикроватную тумбочку. — А после еды, возможно, массаж. Если ты не будешь шипеть, как злой котёнок. — Спасибо. — Может, посмотрим что-то? — спрашивает Минхо, крадя кусочек булочки. — Давай, я так давно ничего не смотрел! — Ладно, выбирай: что-то кровавое, с выносом мозгов, или драму, где все страдают, но при этом сексуально выглядят в сером фильтре? — А как насчёт мультика? — задумчиво говорит Джисон, откидываясь на подушки. — Где никто не умирает, и все добрые. Хватит с меня мрачности в реальности. Хан доедает омлет и отставляет поднос на тумбочку. После ложится на живот в ожидании массажа. Старший устраивается чуть позади и тянется к плечам Джисона. — Очаровательный. — Минхо медленно кладёт ладони на его плечи и аккуратно разминает напряжённые мышцы. Пальцы двигаются уверенно, но бережно. Сначала вдоль шеи, потом вдоль позвоночника, мягко нажимая, отпуская, снова скользя вверх. — Ты хороший демон, когда хочешь, — бормочет Джисон, расслабляясь ещё больше. — Только с тобой, — отзывается тот, глядя на экран поверх его плеча. — Остальные — не заслуживают.

***

Когда мультфильм плавно перетекает в следующий, Ли ложится к Хану и поглаживает его прядки. Им было слишком комфортно находится наедине. Будто так изначально задумала вселенная. — Не хочешь вечером пойти на свидание? — предлагает старший. — Думаю, к этому времени мышцы отдохнут. Его пальцы ловят мягкие волны, скользят по виску, слегка касаются мочки уха. — Хочу, — отвечает Джисон просто. — Даже если я приведу тебя в место, где тебе придётся танцевать? — Танцевать? — фыркает младший, поворачиваясь к нему ближе. — Ты недооцениваешь мои силы восстановления. После целого дня в кровати я и на подиум выскочу, если попросишь. Минхо хмыкает, проводит пальцем по линии его лба, по виску, скользя вниз — к щеке, к подбородку. — Подумаю… Может, начнём с прогулки. А потом уж — подиум, свечи и танцы на столе. — Вечером. Всё вечером. Сейчас — просто… полежим? — Как прикажешь, принцесса, — усмехается Ли и зарывается носом в макушку Джисона. — Сегодня у тебя — выходной от реальности. Только я, ты и мультяшные медведи. — А как же поцелуи? — Точно. Забыл самое главное, — демон медленно подаётся вперёд, скользит носом по щеке Джисона, едва касается его кожи, и только потом прикасается губами к уголку его рта. — Ты сводишь меня с ума, Минхо… — Разве это плохо? — мужчина осторожно обнимает его крепче. — Это опасно для моей задницы, — фыркает Джисон, но не отстраняется. — Тогда я буду просто держать тебя и целовать. До вечера. Или пока снова не заснёшь. В этот самый момент, будто почувствовав, что обстановка становится слишком романтичной, на кровать с мягким шумом запрыгивает Ппама и трётся между двумя парнями своей белой шерстью. Ппама прижимается к руке старшего. — Она чувствует конкуренцию, — усмехается Минхо, глядя, как пушистый комочек уютно устраивается ровно между ними. — Думаешь, ему мало внимания? — Думаю, он напомнил, кто тут настоящий демон. — Прекрасно, — хмыкает Джисон, бросая взгляд на Минхо. — Теперь нас трое. Надеюсь, ты не ревнуешь. — Только если он попросит поцелуй, — усмехается Ли, мягко поглаживая Ппаму по спине. — Ты ему нравишься, — лениво проговаривает Джисон, устроившись на подушке так, чтобы видеть обоих. В его голосе звучит нотка удовлетворения. Минхо кривится, но не отстраняется. — Не могу сказать, что это взаимно, — отвечает Ли, наблюдая, как Ппама устраивается у него на груди, вытянув лапки вперёд. — Особенно после того, как он нассал мне в ботинки. Но… — он бросает взгляд на животное, которое уже начинало засыпать прямо на нём, — …такое внимание к моей персоне льстит. — Признайся, он тебе нравится, — поддевает Джисон, приподнимая бровь. — Ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Минхо лишь усмехается. — Ты бы не гладил его, если бы не чувствовал хоть каплю симпатии, — добавляет младший. Ли Минхо действительно чувствует нечто большее, чем просто терпимость. Он не любит признаваться в этом, даже себе, но пёсик Джисона вызывает у него странный, почти греющий трепет. — Ты… спишь с кем-то ещё? — решается спросить Хан. Минхо замирает. — Совсем недавно я спал, но теперь, после моей близости с тобой, кроме тебя я ни к кому больше не притронусь. — Он смотрит на Джисона серьёзно — без шутки, без маски, без флирта. — Я правда для тебя что-то значу, или очередная интрижка на вечер? — Если бы ты был просто очередной интрижкой, я бы не остался на ночь. Не готовил бы тебе завтрак. Не гладил бы твою собаку. Не просыпался бы рядом и не знал, как ты прижимаешься, когда спишь. Ли смотрит на него пристально, спокойно, но твёрдо. — Я позвал тебя вечером на свидание не потому, что мне скучно. А потому что ты мне нравишься. Не просто физически — весь ты. Как ты смотришь. Как злишься. Как говоришь. Как защищаешься. Я хочу узнать тебя больше. И не хочу делить себя ни с кем ещё. И, со мной такого никогда прежде не было. Ты будто сломал, а затем открыл во мне новое чувство. И это чувство бесценно. Как и ты, Хани. Джисон переваривает трогательные слова. Его глаза теплеют, губы дрожат. — Ты правда так думаешь? — Да, — без колебаний отвечает Минхо. Младший опускает глаза. Щёки горят, пальцы сжимают плед. — Это… Самое романтичное, что мне когда-либо говорили. Минхо прижимает его ближе, вдыхает знакомый запах волос. Я должен заслужить доверие детектива на все сто процентов

***

В Небесном Зале всегда тихо. Не та тишина, что успокаивает, а та, что звенит в ушах и будто давит на грудь. Своды вылеплены из света — не золота, не камня, а самого первозданного сияния. Оно дрожит, едва уловимо пульсируя — как дыхание чего-то вечного. На троне, возвышающемся в центре зала, сидит Всевышний. Он неподвижен, как сама Вечность, и так же недостижим. Его черты размыты — взгляд обжигает даже в отражении, голос рождает в голове бесконечные смыслы, из которых человек смог бы постичь лишь крохотную тень. Перед троном, склонив колено, стоит Архангел Михаил. Его лицо спокойное, как у того, кто видел миллионы войн. За спиной, сложенные крестом, покоятся мечи. Отец говорит: — Минхо заигрался. Архангел не двигается. — Падший сын нарушает границы дозволенного. Его интерес к человеческому детективу не случаен. — Хан Джисон, — ровно произнёс Михаил, опуская глаза. — Земной смертный. Не носит ни крыльев, ни дара. И всё же его имя становится часто звучать в речах ангелов. — Он — слабое место сына. Минхо привязан. Слишком сильно. Это грозит нарушением равновесия. Отец замолкает, а потом, будто взвесив каждую возможную линию судьбы, изрекает: — Укради его и запри. Михаил, не задавая вопросов, склоняет голову. — Да будет воля Твоя. — Осторожно. Он под защитой воли Минхо. А сердце падшего — опаснее, чем меч архангела. Свет в зале усиливается. Отцу больше нечего сказать. Михаил поднимается, шагает в пустоту — и исчезает. Остаётся только недолгая тень его крыльев, мелькнувшая, как след молнии.

***

Парк дышит июльским вечером: солнце клонится к закату, и его тёплый свет заливает дорожки между деревьями мягким, жёлтым золотом. Листья шелестят едва слышно, в воздухе витает запах сирени и свежескошенной травы. Люди гуляют неторопливо. Минхо и Джисон в медленном темпе идут бок о бок. — Я всё ещё не понимаю, почему ты надел рубашку с цветами, — хмыкает Джисон, скосив взгляд на пёстрый принт на груди демона. Минхо, даже не смутившись, гордо расправляет плечи. — Потому что я могу. И потому что она подчёркивает мою уникальность, сексуальность и врождённое чувство вкуса. А ещё, ты на неё уже дважды уставился. Значит, работает. — Я смотрел, потому что пытался понять, где ты вообще её откопал. Джисон фыркает, но улыбается. Он почти не замечает, как уголки его губ всё чаще тянутся вверх, когда Минхо рядом. Они добираются до скамейки у пруда. Вода мерцает отражением неба, уточки сонно скользят по глади. Старший небрежно плюхается, раскинув руки по спинке скамьи. Джисон садится чуть в стороне, но всё равно ощущает его присутствие — тёплое, плотное, почти обволакивающее. — Ты часто бываешь в парках? — спрашивает Минхо, глядя вдаль. — Не особо. Обычно — работа, потом дом. Не хватает сил. А ты? — Я больше люблю находится на своём участке или шумной улице. Они сидят в тишине ещё какое-то время, пока Минхо не хлопает себя по коленям и не поднимается. — Окей, Хани, я пойду за мороженым. Ванильное тебе подойдёт? Или ты из этих странных, кто ест фисташковое? — Ванильное нормально. Только не растопи по дороге. — Курьер Ли Минхо к вашим услугам. Демон исчезает в толпе, легко лавируя между прохожими, оставляя за собой слабый аромат духов. Джисон остаётся один. Он вытягивает ноги, кладёт руки в карманы куртки и глубоко вдыхает вечерний воздух. Удивительно спокойно. Даже… хорошо. Минхо всё ещё иногда раздражает, сбивает, выводит из себя. Но при этом — странным образом влюбляет. Проходит около пяти минут. Минхо возвращается с двумя стаканчиками мороженого, аккуратно балансируя, чтобы не уронить. — Я достал тебе самый ванильный ваниль из всех ванильных ванилей — ты… Он замирает. Скамейка оказывается пуста. Ни Джисона, ни намёка на то, что он куда-то ушёл. Ни оклика, ни шутки, ни записки. Только лёгкий ветер колышет листья над головой. Минхо хмурится. — Джисон? Мороженое в его руках начинает таять. Тонкая капля скользит по пальцам, но он не обращает внимания. Внутри поднимается что-то холодное. Ли шагает вперёд, озираясь. Ярость внутри пытается выбраться, как зверь, сорвавшийся с цепи. — Джисон? — теперь голос его звучит ниже. И в нём уже нет лёгкости. Парк вдруг предстаёт другим. Слишком тихим. Слишком ровным. Слишком… чужим. Он исчез. И Минхо знает: это не случайность. Отец посягнул на самое дорогое, что я обрёл совсем не давно. Ли не планирует бездействовать. — Джисон?! — его голос срывается. Тихо. Почти сдавленно. Сначала он обходит ближайшие дорожки, заглядывает за скамейки, проверяет кусты, как идиот. Может, Хан просто пошёл в туалет? Может, увидел знакомого? Может…? Нет. Всё внутри твердит: его здесь нет. Он не мог просто уйти. Не сказал бы ни слова. Не с ним. Минхо идёт быстрее. Теперь почти бежит, петляя между семьями с колясками, подростками с колонками, старыми людьми на велосипедах. Натыкается плечом на мужчину — не извиняется. Тащит себя сквозь шум и свет и запах ванильного мороженого, который теперь только бесит. — Хан Джисон, твою мать, отзовись! — ярость сквозит в голосе. Он злится. На него. На себя. На этот чёртов парк, где всё должно было быть не так, как случилось. Он обегает пруд, заглядывает под мост, заглядывает в кафе с мороженым. Его нигде нет. Минхо сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Джисона похитили.