Honey Boy in the arms of a demon

Хан Джисон резко просыпается. Грудь вздымается от тяжёлого дыхания. Темно. Воздух холодный и сырой. Он сидит на каменном полу, а вокруг — массивные металлические прутья. Клетка. Он моргает, привыкая к тусклому, почти потустороннему свету, льющемуся откуда-то сверху, как луч солнца, пробивший потолок. Пещера глубокая, замкнутая, и пахнет пеплом. Напротив, в тени, кто-то стоит. Человек… нет. Крылья. Огромные, белые, с перьями, которые слегка дрожат, будто от дыхания самого мира. Фигура медленно приближается. — Кто ты такой? — хрипло спрашивает Джисон, вставая, цепляясь за прутья. Существо не сразу отвечает. Его лицо прекрасно и спокойно, как у статуи. Волосы цвета золы, глаза цвета льда. — Я — архангел Михаил. Джисон не сразу понимает. Потом глаза расширяются. — Архангел? Настоящий?.. Значит… значит, Минхо… — …не лгал, — завершает Михаил ровно. — Он действительно демон. Сын моего Повелителя. — Твоего…? Его отец… это… настоящий бог? Михаил наклоняет голову, будто любуется удивлением смертного. — Да. И он приказал мне изъять тебя из мира людей. Ты — слабость, которая делает демона уязвимым. — Что?! — Джисон сжимает кулаки. — Ты забрал меня… потому что я важен для него? — Именно поэтому, — голос ангела ровный, ни капли враждебности. — Если он хочет спасти тебя, то должен прийти сюда. — Ты… — Хан тяжело дышит, сжавшись у решётки. — Но разве ангелы… не должны быть добрыми? Михаил останавливается. Его фигура замирает, как будто время на мгновение перестаёт течь. Он поворачивает голову к Джисону, и в его взгляде нет ни удивления, ни раздражения — только терпеливая пустота, как у существа, которое слышало этот вопрос тысячу раз. — Ты путаешь добро с милосердием, — спокойно отвечает он. . Мы — воины. Защитники замысла. Добро — это порядок. А порядок не всегда приятен. — Но ты же видишь, что это неправильно! — детектив шаг вперёд, его голос дрожит. — Ты лишаешь меня свободы! Сделал больно Минхо! Он страдает! — Ли страдает, потому что нарушил то, что было вложено в него с сотворения. Ты стал причиной трещины. И я — всего лишь камень, который её закрывает. — Это не добро, — с горечью произносит Джисон. — Это жестокость. — Возможно, — говорит Михаил, слегка склонив голову. — Но ты говоришь как человек. Вы думаете, что добро — это ласка и тепло. А для нас это — равновесие, которое нельзя нарушать. Даже если это больно. Он делает шаг назад, словно заканчивая разговор. — Ты… не такой, каким я представлял ангелов, — тихо добавляет Джисон. — Потому что ты смотришь на нас с земли, — отвечает Михаил, и его голос становится чуть тише. — А с неба всё кажется по-другому. — Я не вещь, чтобы ты запирал меня. И ты не имеешь права такое совершать! Михаил смотрит на него как на шумную птицу за стеклом. — Я — исполняю волю Господа. Ты — просто часть уравнения. Не более. — Минхо найдёт меня, — бросает Джисон. — Он вытащит меня отсюда. — Возможно. — Михаил отступает в тень. — Но вряд ли ты выйдешь живым из этой клетки. Люди хрупкие. — Минхо защитит меня! — кричит Хан в пустоту. Архангел исчезает — просто тает в воздухе, словно никогда и не существовал. Только белое перышко остаётся на каменном полу. Тишина становится невыносимой. Она давит. Проникает под кожу, в кости, в самые глубокие уголки сознания. Хан сидит на холодном полу, прижав колени к груди. Он дрожит — от холода или злости — уже не различает. Ты просто сидишь. Как жертва. Как будто ничего не можешь сделать. Он сжимает пальцы в кулаки, ногти врезаются в ладони. Я — детектив. Я прошёл через кровь, ложь, жестокость и запутанность. Я должен попробовать выбраться отсюда. Джисон поднимается. Медленно, осторожно. Дышит глубже. В голове начинает складываться образ: место, обстановка вокруг, поведение Михаила. Всё, что он успел заметить. Он подходит к прутьям. Аккуратно, не дёргая их больше с яростью — теперь он наблюдает. Пальцами проводит по металлу. Похоже на сталь. Но слишком холодная. Идеально симметричная. Не ржавеет. Не звучит, как обычное железо. Чёрт. Это не обычный материал. Хан обходит клетку по периметру, осматривает пол, швы между камнями. Замирает возле одной из трещин. Приседает. Вглядывается. Неестественно ровная царапина. Джисон выпрямляется. Осматривает потолок. Источник света — тусклый, но есть. Луч падает с одного направления. Отверстие? Пролом? Если это действительно так, то мне нужно попробовать залезть туда. Он подходит к одному из углов клетки и начинает искать камень, на который можно встать. Кладёт руку — камень сдвигается. Нога — скользит. Нужно зацепиться. Выше. С рывком. Он отходит на пару шагов, делает короткий разбег, прыгает, хватается за прутья и подтягивается, опираясь спиной на стену. Поднимает взгляд вверх. Ничего. Только бледный луч, идущий, как кажется, с невозможной высоты. Нереально. Слишком высоко. Если только… Ничего. Бесполезно. Я не фокусник. Вокруг меня долбанные камни. Он отходит назад, тяжело дыша. Садится на пол. Лицо опускает в руки. Но я хотя бы пытался. Не сдался. Минхо… Если бы можно было с тобой связаться, то я бы передал, что со мной всё в порядке… Он сжимает челюсть. Слёзы подступают, но он не даёт им выйти. Я не буду плакать. Я выберусь отсюда во что бы то ни стало.

***

Чонин открывает дверь сонный, в спортивных штанах и с чашкой лапши в руке. Его волосы торчат в разные стороны, а на лице — смесь удивления и лёгкой паники. — Минхо? Ты чего как привидение… Ты где был вообще? Ли молча проходит внутрь, не раздеваясь. В его движениях что-то нервное — обычно грациозный и ленивый, теперь он как струна. Он останавливается посреди комнаты, озирается, будто не может найти, где стоять. — Джисона похитили. Чонин замирает. — Что? — В парке. Мы гуляли. Он остался на скамейке, я отошёл за мороженым, и… он пропал Просто исчез. — Минхо оборачивается. Его глаза тёмные, взгляд горит тревогой. — Я был рядом. Я… упустил момент. Чонин ставит лапшу на стол, подходит ближе. Несколько секунд он молчит, просто смотрит на друга. — Ты выглядишь так, будто не спал тысячу лет. — Я бы лучше вообще не спал, чем переживал произошедшее. — Минхо выдыхает, проводит рукой по волосам. — Его забрали. А я не знаю, куда бежать. Я обошёл квартиру, участок. Везде пусто. Чонин тихо вздыхает. — Вы правда так сблизились? Минхо бросает на него взгляд, в котором смешаны вина, растерянность и глухая злость. — Он… стал частью моей жизни. И теперь его нет рядом. Чонин садится на край дивана, откидывается назад. — Знаешь, ты в последнее время только с ним и был. Я это заметил. Мы с тобой раньше каждый вечер встречались, выпивали разговаривали. А сейчас всё поменялось. Ты всегда с Джисоном. Сначала я немного обижался на это. Но вижу, как тебе дорог Хан и надеюсь, что он найдётся как можно скорее. Минхо опускает глаза. — Прости. Чонин криво усмехается. — Да ладно. Если бы я был на твоём месте и у меня увели кого-то, кто стал важен, я бы не знаю, что делал. Ты написал заявление в полицию? — Нет. Полиция тут бессильна. — Серьёзно? — Я знаю, кто его украл. — Кто? Бог. — Прости, Йена, не могу тебе рассказать. Тогда ты тоже будешь в опасности. Чонин разочаровано выдыхает. Он поднимается, кладёт руку Минхо на плечо. Младший изо всех сил хочет поддержать своего хёна. — Твой Хани найдется, слышишь? Минхо медленно кивает. Глаза его блестят, но он не позволяет ни капли упасть. — Спасибо. — Только не теряйся опять. — Когда я верну детектива, то позову тебя на ужин. — По рукам.

***

Проходит время. Может, часы, может, дни. Джисон теряет счёт. По ощущениям, он сидит здесь вечность. И вот снова появляется свет. Михаил возвращается — беззвучно, как сон. Он держит простую деревянную тарелку с хлебом и водой. Подаёт её сквозь решётку, не говоря ни слова. — Ты издеваешься? — голос Джисона сорван. — Думаешь, я буду есть, как животное в клетке? Михаил лишь отвечает взглядом — бесконечно спокойным. — Ты всё ещё человек. Люди должны питаться. Он поворачивается, снова уходит в темноту. Джисон остаётся сидеть, прижимая еду к груди. Он смотрит на крошки в ладони и думает: Минхо, наверное, волнуется и ищет меня… Зажимает глаза рукой, пряча слёзы. А я даже ничего не могу поделать… Джисон остаётся сидеть. Несколько секунд он просто смотрит на тарелку. Потом медленно пододвигает её к себе. Не из-за голода. Из принципа — оставаться сильным. Хан сжимает ломтик хлеба в ладони. Тёплый. Свежий. Вода в деревянной чашке — прохладная, чистая. Джисон ест молча. Минхо, наверное, волнуется и ищет меня… Детектив зажимает глаза ладонью. Ладонь пахнет деревом и сыростью. Сердце стучит медленно. Глухо. А я даже ничего не могу поделать. Сижу тут. Как мальчишка, наказанный в тёмной комнате. Только тут нет двери. Нет окон. И никто не говорит, когда меня выпустят. Хан опускается на камень и укрывает лицо руками. Его эмоции устраивали самому себе качели, заставляя переживать все стадии страха. Если он принёс мне поесть, то, полагаю, прошло около суток. Парень отставляет пустую тарелку. Тишина звенит, как проволока под напряжением. Хан Джисон лежит на каменном полу, глядя в потолок. Света нет. Даже тусклого. Только чернота — плотная, липкая, вечная. Почти не моргает. Слёзы высохли несколько минут или часов назад. Счёт времени потерян вместе с последней надеждой. Он больше не говорит. Потому что некому. Только внутри — всё кричит. Я устал. Я не знаю, сколько ещё могу лежать так и не сойти с ума. Мне страшно. Джисон вспоминает лицо Минхо. Чётко. Даже слишком. Глаза — тёмные, как ночь. Руки — тёплые. Голос — тихий, когда он смеётся, и хриплый, когда шептал утром. Хан прижимает кулак к губам. Зубы сжаты так сильно, что болит челюсть. Пальцы дрожат. Детектив закрывает лицо руками, вжимается в колени. — Минхо… — выдыхает почти беззвучно. Только эхо. Без ответа. Ты меня ищешь?.. Ты меня не бросишь, правда?.. Пожалуйста. Если я правда для тебя что-нибудь значу. — Мне страшно… — шепчет Джисон, и голос ломается. — Правда страшно. Так сильно, что больно дышать. Слёзы текут, тихо, незаметно. Он не утирает их. Зачем? Звук шагов — тихих, ровных — словно из другого мира. Пленник поднимает голову, еле шевелясь. Михаил снова здесь. Его силуэт, залитый тусклым светом, словно статуя. В руках — ничего. Ни еды. Ни воды. Только слова. — Что-то твоего демона всё нет, — говорит архангел ровно, словно озвучивает сводку погоды. — Видно, не так уж ты ему важен. Словно что-то с силой ломается внутри Джисона. Рёбра будто трещат от боли, которой не видно снаружи. — Заткнись, — шепчет Хан. Михаил продолжает, как будто и не слышал: — Чтобы попасть сюда, ему нужно совсем немного. Попросить. Обратиться к отцу. Признать его волю. Ангел наклоняет голову, будто рассматривает Джисона, как научный образец. — Пойти на сделку. Ради тебя. Но, как видишь… Ли медлит. Джисон вцепляется пальцами в камень под собой. Ногти обдираются. Губы дрожат, он не может смотреть на Михаила. — Он придёт, — срывается у Хана. — Тебя держит только надежда. А надежда — самое хрупкое, что есть в людях. — Ты не знаешь его, — с трудом произносит Джисон, — и ты не знаешь меня. Если думаешь, что сломаюсь — то ошибаешься. Михаил молчит. Только смотрит. Его глаза — как ледяное небо. Ни злости. Ни жалости. — Мы с тобой просто пешки в игре богов, — говорит архангел наконец. — Но одни пешки исчезают с доски молча. Другие — кричат до конца. Михаил поворачивается и бесшумно идёт прочь. Как будто никогда не появлялся здесь. Джисон снова остаётся один.

***

В райском саду всегда тихо. Спокойно и безмятежно. Свет струится с небес, будто дыхание самого Отца, и всё в этом саду создано быть совершенным. Кроме одного. Кроме него. Михаил стоит в тени древа жизни, сложив руки за спиной, крылья ровно, взгляд — на них. На сына и на отца. Минхо снова у ног Всевышнего. Младший. Непослушный. Слишком гордый. Вечно задающий вопросы, на которые не должен знать ответов. Он нарушил запрет — в который раз уже? — а Отец всё равно смотрит на него… мягко. Не строго. Не с болью. С любовью. — Почему ты снова ослушался меня? — голос Бога спокоен, как гладь воды. — Потому что я хотел понять, — отвечает Минхо. Упрямый, дерзкий. — Я не могу слепо повиноваться. Это не вера. Это… страх. Михаил прикусывает губу. Минхо смотрит на Отца с тем взглядом, которым он бы не посмел взглянуть на Творца. И что делает Бог? Он касается его волос. Наклоняется ближе. Говорит что-то… тихо. Только для него. Только ему. «Вот почему ты мой любимый.» Эти слова Михаил не слышит. Но видит их в жестах. В тепле руки Господа. В том, как Ли даже не благодарит — принимает. Будто ему это положено. А мне? Михаилу положено — взгляд с расстояния. Команда. Указание. Обязанность. Михаил — первый воин света. Его меч. Его закон. Он охранял врата Эдема, когда Минхо только появился. Сражался с Тьмой, пока Ли задавал вопросы. Он никогда не сомневался. И никогда не грешил. Но Михаил никогда не был любимцем Отца. Он никогда не говорил с ним так. Минхо — ошибка, которую Бог называет свободой. Искра, которую Всевышний холит, даже имея представления, что та вспыхнет и сожжёт всё вокруг. Михаил стискивает пальцы за спиной. Если бы можно было — он бы сорвал с себя улыбку, которую должен носить. Сказал всё, что думает. Но он ангел. Архангел. Михаил не имеет права на зависть. Однако он завидует. И с каждым разом — всё сильнее.

***

Минхо влетает в свою комнату, хлопает дверью. Не разувается, не включает свет. Быстро идёт к комоду, кидает пиджак на кресло и хватает лист бумаги. Пишет размашистым почерком. Отец. Ты забрал у меня его. Детектива. Я не буду притворяться, что не знаю, чьих это рук дело. Ты всегда хотел, чтобы я был лишь куклой. Во всём слушался тебя. Но я выбрал — и Джисон стал моим. Верни его сейчас же. Ты не имеешь на него права. Или я заберу его сам. — Твой падший сын, Минхо Ли складывает письмо, заворачивает его в чёрную ткань, вышитую серебряными нитями — символами древнего языка Небес, который не произносится, а чувствуется кожей. Потом берёт зажим из кости, пробивает свёрток насквозь и швыряет его в камин, где разгорается синее пламя. Огонь не уничтожает — он поднимает письмо вверх, разрывая законы гравитации и материи. Свёрток исчезает, будто его поглотило небо. Или что-то большее. Минхо остаётся стоять перед камином. Тишина. Через несколько секунд приходит ответ: Я отпущу его только в том случае, если ты станешь моим солдатом. Минхо вопит от безысходности и разрывает листок в клочья. Он медленно опускается на диван. Лоб упирается в холодный каменный край. Губы дрожат. — Нет, пожалуйста, нет Минхо не двигается. Он по-прежнему сидит на полу, опираясь на каменную кладку. Плечи опущены. Голова склонена. — Я бы не подумал, что ты умеешь просить, — раздаётся спокойный голос из-за спины. Минхо вздрагивает. — Что за… — Он резко поворачивается. — Рафаил? Посреди комнаты — свет. Чистый, золотистый, мягкий, как утреннее солнце. В нём стоит знакомый архангел. Рафаил чуть склоняет голову: — Рад видеть, Минхо. Живой, упрямый и, как всегда, не умеющий бездействовать. — Ты пришёл, чтобы посмеяться? Сейчас не время. — Нет, — спокойно отвечает архангел. — Я пришёл помочь. По собственной воле, кстати. Минхо прищуривается: — Отец не узнает? — Всевышний? — Рафаил усмехается. — У него и так полномочий хватает. Он не может быть везде. И не всё видит, как некоторые заблуждаются. А я… хочу помочь тебе, — он делает шаг вперёд, — искренне. — Ты знаешь, где Джисон? — Нет. Но… — Рафаил вытягивает из-за спины небольшой серебряный компас. Он напоминает старинный морской прибор, только стрелка внутри мерцает золотым светом. — Это компас поиска. Он укажет путь к тому, кого ты действительно хочешь найти. Только если сердце твоё не врёт. Минхо берёт его осторожно. — Это какой-то небесный трекер? — Не совсем. Он чувствует не местоположение, а энергию привязанности. Ту самую, что связывает людей, даже если они в разных мирах. — Почему ты мне помогаешь? Рафаил слегка улыбается. — Потому что ты любишь. А это редкость, особенно среди тех, кто когда-то пал. — Он замолкает, потом добавляет мягко: — А ещё потому, что я давно не видел тебя таким живым. И мне не хочется, чтобы ты снова стал мёртвым внутри. Минхо сжимает компас. — Что мне делать? — Скажи его имя. Искренне. И иди туда, куда покажет стрелка. Минхо закрывает глаза. Губы шевелятся почти беззвучно: — Джисон… Компас дрожит в руке. Стрелка замирает и резко поворачивается — на северо-запад. Минхо резко поднимает голову. — Спасибо, Рафаил. Архангел кивает и разворачивается к свету, который начал растворяться. — У тебя получится, я верю. — Спасибо, Рафаил. Свет исчезает. Архангел — вместе с ним. Минхо сжимает компас, и на губах появляется оскал. — Я иду за тобой, Джисон.

***

Резкий порыв ветра бьёт в лицо. Минхо, сжимая компас, оказывается на краю утёса — узкая каменная площадка, со всех сторон окружённая беснующимся морем. Вода внизу грохочет, пена взбивается белыми клочьями. Он делает шаг вперёд, ветер едва не сбивает с ног. — Чёрт… — Минхо стискивает зубы и крепче сжимает компас. Стрелка дрожит, но уверенно указывает вперёд, туда, где над водой встают скалы, острые, как клыки. — Серьёзно? Прямо туда? Минхо щурится, смотрит вдаль — там, между скал, едва различим мост или что-то вроде тропы, ведущей к узкой расщелине. Минхо входит в пещеру, держась ближе к стене. Каменные своды над ним мокрые и скользкие, откуда-то капает вода, воздух холодный, сырой, пахнет солью. Стрелка компаса качается, оповещая, что цель близко. Хани близко. И вот он его видит. Джисон. Он сидит, привязанный к каменной колонне. Запястья крепко перетянуты грубой верёвкой, рот закрыт тряпкой. Его кожа ужасно бледная, вид измученный. — Хани… Что он с тобой сделал? Ли подходит чуть ближе, взгляд детектива испуганный. Почему он так смотрит? И тут демона осенило. Он смотрит не на меня. А мне за спину. Минхо останавливается. И тут — удар. Мощный, сверху вниз. Демон едва успевает выставить руки — отлетает в сторону, катится по полу, грохот разносится на всю пещеру. Сквозь тьму шаг за шагом выходит он. Архангел Михаил. — Опять ты! — шипит Ли. Одет в сияющие доспехи, крылья полураскрыты, глаза горят ледяной яростью. Меч в руке пульсирует божественным светом, словно жаждет крови. — Я знал, что ты явишься, — говорит Михаил ровно, без злобы, но и без сочувствия. — Слишком привязан. Слишком чувствителен. Минхо встаёт, вытирая кровь с губы. Его голос тихий, срывающийся: — Ты похитил его… Ты, грёбаный пес, выполняющий любые команды! Михаил наклоняет голову, как будто изучает его. — Ты мог стать сильным ангелом, но в итоге — посмешище. Чувства тебя разрушают, Ли Минхо. — А ты — трус, — шипит демон и бросается вперёд. — Боишься ослушаться Отца. Схватка начинается. Связанный в углу Джисон пытается освободиться, трётся о камень. Минхо сражается яростно, хищно, по-звериному. Его кулаки — это буря, его магия — огонь ада. Но Михаил остаётся спокоен. Каждое движение архангела точно, как будто заранее известно, где Минхо будет через секунду. Удар в живот. Удар в бок. Минхо отлетает к стене. Он задыхается, кровь капает на пол. Михаил идёт к нему медленно. — Что, рядом с Джисоном драться теперь не так уж и безопасно, да? Регенерация не работает. — Закрой свой рот. — Отдайся воле Господа, — звучит голос архангела. — И всё закончится. Ли тяжело дышит. Смотрит на Джисона. Тот, стиснув зубы, вырывается из верёвок, царапая кожу, но всё ещё связан. Глаза Хана встречаются с его. Минхо встаёт. В груди что-то пульсирует. Он откидывает голову назад и выпускает новые крылья. С черепа до поясницы — вспышка боли. Кожа рвётся, лопаются жилы. Из спины вырастают чёрные крылья, не кожистые, не пёстрые, а сияющие тьмой, будто сотканы из ночи. Они раскидываются на всю пещеру, вздымая вихрь. — Что?! — поражается Михаил. — Но… Как? Ни у кого никогда не было крыльев, отличающихся от белых. Джисон замирает. Он никогда не видел ничего более величественного. Минхо с крыльями выглядит не демоном, а богом бури, в его очертаниях — мощь, которая пугает и восхищает. — Ты хотел увидеть, кем я стал? — шепчет Минхо и поднимается в воздух. Он хватает Михаила за грудки, и вырывается наружу — вместе с ним. Пещера взрывается светом, и оба вылетают на воздух — прямо над утёсом. Под ними бушует океан, сверху гремит гром. — Здесь и закончим, — бросает Минхо. Михаил расправляет белые крылья, меч в руке — ослепителен. — Ты предал небо. — Небо предало меня первым. И они врезаются друг в друга, как кометы. В небе сражаются два существа — тьма и свет. Мечи звенят. Магия ревёт. Каждое движение — как удар грома. Камни летят в стороны, море под ними поднимает волны. Михаил ранит крыло Минхо, тот кричит от боли, но не сдаётся. Он вытягивает руку, и из воздуха появляется кинжал — вырезанный из мрака, древний артефакт, которым когда-то убили ангела. Минхо ныряет под удар Михаила, резко разворачивается и вонзает кинжал ему в грудь. Глаза Михаила расширяются. Он смотрит на демона — с ненавистью. Со злостью от поражения. — Я стал собой, — тихо говорит Ли и отпускает тело. Михаил падает. Сияние растворяется в воздухе. Ли остаётся на утёсе, растрёпанный, раненый, с крыльями за спиной. Капли дождя стекают по лицу. Нужно время, чтобы раны затянулись и дыхание восстановилось, прежде чем возвращаться к Хану. Молния рассекает небо. Треск грома наполняет воздух. Но Минхо — неподвижен. Ли опускает взгляд на руки. Они дрожат. Впервые за долгое время. Я убил архангела. Переступил черту, с которой нет возврата. И всё ради него. Ради Хан Джисона. Демон возвращается в пещеру. В темноте тускло мерцают следы небесного сияния, оставленного Михаилом. Джисон всё ещё сидит там, на холодном камне, связанный, с тряпкой во рту. Услышав шаги, он дёргается, вглядывается в тень — и замирает. — Это я, — тихо говорит Минхо, подойдя ближе, — всё хорошо. Я здесь. Он опускается на колени и, не сказав больше ни слова, бережно касается лица Джисона. Пальцы дрожат, но взгляд — мягкий, полон облегчения и боли. Минхо снимает затычку изо рта. Хан тяжело вдыхает, закашливается. Минхо сразу же прижимает его к себе. — Прости. Прости, что не пришёл раньше, — шепчет он, уткнувшись лбом в висок Джисона. И дальше — ни слова. Он начинает целовать его лицо: в лоб, в щёки, в веки, в уголки губ. Снова и снова. Нежно. Слишком нежно для демона. — Я думал, сойду с ума, — бормочет Минхо. — Где бы ты ни был, я чувствовал пустоту. Будто вырвали часть меня. Джисон молчит, дыхание сбито. Он всё ещё в шоке, но глаза смотрят на Минхо — живые, тёплые, настоящие. — Сейчас… подожди. — Минхо аккуратно берётся за его запястья и начинает развязывать верёвки. — Твоим руки, наверное, затекли. Когда верёвки наконец падают на пол, Джисон рефлекторно поджимает пальцы, и лицо морщится от боли. — Не двигай, — говорит Минхо и берёт его ладони в свои. — Дай… Он осторожно начинает массировать кисти, разминая застывшие мышцы, разогревая суставы. — Тихо-тихо, — шепчет он. — Всё уже кончилось. Я с тобой. Никто больше не посмеет тебя тронуть. Как Хани пролежал здесь так долго? Здесь очень холодно. Тепло от его рук будто действительно возвращает жизнь. Джисон, наконец, позволяет себе выдохнуть и слегка наклоняется к Минхо, лбом касаясь его плеча. — Ты пришёл… Минхо закрывает глаза. — Конечно, пришёл. Ты же мой медовый мальчик. Минхо осторожно поднимает Джисона на руки. Тот почти не сопротивляется — только вцепляется пальцами в ткань на груди демона. Джисон прижимается щекой к его плечу, молчит. Сейчас, у демона в руках, Хан будто стал ещё меньше, чем обычно. Маленький переволновавшийся котёнок. — Надеюсь, ты ещё долго будешь кормить меня омлетом по утрам. И гладить Ппаму. — шепчет Хан в горячую шею. — Конечно, буду. Всегда. — Ппама выбрала тебя своей семьей. — Не зря говорят, что питомцы похожи на своих хозяев. — Ли улыбается и не сводит с младшего взгляда. — Это я и пытаюсь тебе сказать. Минхо тянет руку, заправляет прядь волос за ухо Джисона и тихо говорит: — Тогда мне стоит быть достойным вас обоих.

***

С глухим хлопком воздух смещается, и Минхо телепортируется прямо в комнату Джисона. Он по-прежнему держит его на руках — бережно, словно в страхе потревожить. Аккуратно опускает на кровать, склонившись ближе, чтобы шепнуть: — Всё позади. Ты дома. Джисон только кивает, устало, почти незаметно. Минхо неспешно снимает с него верхнюю одежду, касаясь аккуратно, без спешки, будто каждый миллиметр тела Хана нужно успокоить. Когда Хан остаётся в одном белье, демон снова берёт его на руки и относит в ванную, наполненную паром и теплым светом. Ли помогает сесть на край ванны, осторожно стягивает оставшуюся одежду и кладёт в воду. Мягкие потоки обволакивают тело. Старший берёт мыльную мочалку и начинает водить по плечам, груди, рукам. Его движения — медленные, ласковые. Иногда он просто гладит тёплую кожу, будто стирая с неё следы страха. — Мой хороший мальчик, — произносит мужчина шёпотом, не глядя в глаза, но с нежностью, которая пробирает до костей. Когда Джисон выходит из ванны, закутанный в полотенце, Ли ещё некоторое время смотрит на него молча. Затем подходит ближе, прижимает лоб к его лбу. — Может, я всё же останусь? До утра. Просто полежу рядом. Чтобы ты знал — никто не посмеет прикоснуться к тебе. Джисон мягко улыбается: — Всё в порядке. Правда. Мне не страшно. Я справлюсь. Минхо чуть нахмуривается. В его взгляде — колебание и грусть. Он кивает, но явно неохотно: — Если что — звони. Я приду быстрее, чем страх успеет коснуться тебя. С этими словами он телепортируется обратно в свой особняк, оставляя за собой еле заметную рябь в воздухе. А Джисон, переодевшись в мягкую футболку, достаёт с полки старую книгу. На обложке — потускневшее золото и выдавленные буквы: «О природе ангелов: обычных ангелов до высших». Хан садится на кровать, укутывается пледом и, щёлкнув лампу, начинает читать. Потому что теперь точно уверен: Все слова Минхо — чистая правда. Он — падший ангел. И детектив обязательно узнает про него всё.