Ястреб

Сколько он себя помнил, всегда был план.  План существовал еще задолго до его рождения, план имелся уже несколько веков, и все это время партия жила в ожидании его исполнения.  И если бы кто спросил самого Аарона, сам он предпочел бы, чтобы так оно и было.  Чтобы план так и остался подготовкой, чтобы партия существовала в таких понятных ему и ей подвалах и больше никуда не выходила.  Зачем осуществлять что-то громадное и злодейское, если весь мир и так у ее ног? Если партия и так имеет огромную власть, даже будучи в подполье? Зачем выходить наверх, где ее никто не ждет, там, где ей не предусмотрено никакого места, если ее доподлинное место здесь.  Партия хорошо обосновалась под Магиксом - и отлично просуществовала бы там всегда.  Но именно на его эпоху, то есть его на рождение, грянуло исполнение плана, великое воплощение его в жизнь.  Одно дело жить в ожидании чего-то. А другое - доподлинно в нем оказаться.  И Аарон Уилсон не мог сказать, что в том, что получилось, ему нравится намного больше. Если бы его спросили, он бы никогда ничего и не начинал. Он бы так и жил в тоннелях, правя тяжелой, серой рукой, но партии потребовалось больше.  Возможно, родись Аарон в других условиях, он размышлял бы по-другому, но если всю жизнь Аарона составляли тоннели, то какой еще ответ он мог дать?  Он был хорошим исполнителем и хорошо исполнял приказы, данные партии, но если бы спросили его самого, Аарон ответил бы честно: он хотел бы сидеть в тоннелях.  Когда он впервые вышел на поверхность, когда партия выпустила его в люди, чтобы он получал высшее образование и потихоньку светился своим лицом, Аарон не впечатлился.  Скорее, ему не понравилось. Много солнечного света. Много поверхности. Много шума. Много гомона.  В партии было спокойнее и понятнее. Аарон привык к холодным, молчаливым, почти безликим ее членам. Его реальность была такой же. Но теперь ему предложили выбор.  Верхний мир поначалу раздражал, если можно было так сказать, вызывал много непонимания. Постепенно Аарон научился разбираться в людях - тех, что наверху - насколько это возможно для него самого.  Но если бы его спросили, что он сам бы желал лично для себя выбрать, Аарон выбрал остаться бы внизу и служить где-нибудь в рядах партии… там. В понятной и знакомой ему обстановке.  Но он слишком хорошо знал свою роль.  Он не раз слышал рассказ от более старых и мудрых членов партии, тех, кто еще все это начинал, о славных временах, когда они еще жили на поверхности. Они еще помнили. Им было по чему скучать. Они хотя бы знали, куда хотели вернуться. Но Аарон за всю свою жизнь не знал ничего кроме тоннелей. Там протекло все его детство, и вот теперь его выставили на поверхность.  Аарон адаптировался. Мир там казался ненастоящим, пусть и был намного больше. Аарону больше были понятны тоннели.  Но он блестяще исполнял приказы партии, они подарили ему свободу и возможность действовать по своему усмотрению.  Позже они поставили его над некоторыми единицами ФСБМ и дали одно конкретное дело: приструнить Альянс. Изловить особо высовывавшихся.  И Аарон приступил к делу. И нашел то единственное, что на поверхности ему нравилось. Их выжигать. Уничтожать. Наступать так, чтобы они боялись. Выпускать свою кровожадность.  Она - подозревал Аарон - явилась бы лишь в усиленном варианте, если бы ему не расширили магический предел и не приструнили его эмоции. Вероятно, он был кровожадным по своей натуре, такая жажда не берется из ниоткуда; вероятно, она всегда значилась в его спутниках. И вот когда нашелся выход, Аарон дал ей спуск.  Это было одним из немногого, что ему нравилось: выходить вперед, идти по следу, направлять, в исключительных случаях приходить самому и вершить правосудие. Формально это делали агенты, но все понимали, кто управляет на самом деле. В ФСБМ его считали кем-то вроде агента строжайшего назначения - тех высших чинов, в существование которых почти не верят, именно они отправляли командование и принимали важные, взвешенные решения.  У них тоже, как и у него, был расширен магический предел. Но если им его расширяли во взрослом возрасте, то Аарон, не считая Джин, был единственным в своем роде.  После попытки с ним партия прекратила эксперименты. Почему она так поступила - Аарон вопросов не задавал.  Но все его существование было одной огромной ступенькой в осуществлении плана. Того самого, в ожидании которого Аарон жил.  Но именно на его век выпало его воплощение.  Потому что на тогда еще безымянной планете луйя были обнаружены так нужные, еще неизвестные науке магчастицы. Частицы, способные рваться сквозь время и пространство, разноситься с головокружительной скоростью. Именно они должны были стать разносчиками «вируса». Соединить их с сутью трансформации, которую столь радостно вручил им тот Пробужденный по имени Антуа, и план можно было воплощать. Они стояли на последней стадии.  И очень не кстати в тот момент взялась партия - очередная мелкая сошка - которая принялась усиленно копать и даже раскопала. Не все, но достаточно, чтобы задать вопросы. Но на этом партия не остановилась; реформисты требовали перемен, и Осман Ричардсон задумал на него покушение. Аарон знал, что его хотят убить.  Это был удачный способ выйти из игры - поэтому он с радостью присоединился к этому забавному действию и устроил покушение на себя самого. На том приеме прозвучали взрывы не только Османа. Самого себя Аарон взорвал сам.  Тяжелее всего неожиданно оказалось сообщить Эмбре, точнее, не сообщить. Изначально Аарон собирался оставить ей минимум информации - то есть ничего. Но в последнее время он раздумывал.  За полтора года он неплохо изучил собственную жену и знал, что на нее можно положиться. Как и в тот вечер, еще не зная ничего, она уже предложила ему помощь. Они не были близки и являлись даже противниками. Но что касается верности, у Эмбры Уилсон имелись железные приоритеты. И эту верность она распространила на него.  Будь у них времени еще немного, быть может, Аарон рискнул бы ей рассказать - совсем небольшую часть, то, что она бы поняла. До последнего момента он сомневался, полагая: может быть, ее посвятить? Рассказать, что он планирует инсценировку собственной смерти, чтобы она не… Не волновалась? Но тогда, если бы она знала, она легко могла бы запороть всю операцию.  Аарон с самого начала настоял на том, чтобы сосуд с частицами проносила она. В партии нашли ее кандидатуру сомнительной, но Аарон настоял на своем. Раз уж они взялись делать новый мир, его жена тоже будет в него перенесена. Истинными не разбрасываются. Сложно сказать, какое в то время чувство он уже испытывал к Эмбре Уилсон, но то, что оно явно выходило за рамки просто уважения, восхищения и сотрудничества, было слишком очевидно. Жаль, он не сразу это распознал. Тогда, возможно, он наплевал бы - немыслимо! - на первоначальный план и рассказал ей…  Но Аарон не рассказал.  И Эмбра поступила в соответствии с ее психопортретом: до последнего не верила в его смерть.  Аарону даже пришлось устроить все это показательное лежание тела в морге, собственные похороны, чтобы Эмбра убедилась сама.  Это он сам лежал там - в отличном, совершенном стазисе - пока над ним неверяще вопила его жена, все до последнего надеясь выяснить, что он не мертв. Ему стоило огромного труда, чтобы ее убедить, но это удалось. Эмбра окончательно уверилась, что он мертв, и помчалась воплощать возложенную на нее - как она считала - миссию дальше, пока Аарон смог сосредоточиться уже на настоящем выполнении плана.  То, что это происходит на самом деле, он по-настоящему осознал, когда все найденные и уговоренные ими маги уже переворачивали время. Когда сила уничтожала Дракона. Когда «вирус» разносился по волшебному измерению. Когда план начал воплощаться.  Но он едва ли оказался к этому готов. В смысле - по-настоящему. Легко выполнять поступательные этапы плана, зная, что это все еще впереди. Но даже тогда, когда Аарон блестяще отвечал за исполнение, вряд ли он по-настоящему предполагал… реальным. Что это произойдет.  Это казалось сказкой. Несбыточной мечтой. То, во что можно верить, чтобы было ради чего жить. Что они когда-нибудь отсюда выйдут. Когда-нибудь. Но потом.  И в то, что это «потом» наступило, Аарон Уилсон поверил, только когда они действительно начали по-настоящему переворачивать время, отменяя то, ужасное, будущее, когда здесь содрогнулся мир и пронеслись первые вулканы. Даже тогда это казалось сном.  Несбыточная мечта хороша именно тем, что она не сбывается.  Но она сбывалась. И план воплощался прямо на его глазах. Вот только это была не его мечта и не его план. И если бы Аарона спросили, чего он хочет, он откатил бы все назад, но правда заключалась в том, что ничего уже нельзя было отменить. Они стали заложниками собственного положения.  И они же оказались ответственны за жертвы, которые потом наступили. За то, что «вирус» вместо положенных единиц обрушил намного больше: уничтожил девять десятых планет. В те дни вздрогнули даже самые стойкие. Что-то колыхнулось даже в самом Аароне. Если бы его спросили, этого ли он хотел, он бы ответил: нет.  Но Аарона никто не спрашивал, все, что от него требовалось, это лишь исполнять приказы.  И он занялся тем, к чему его готовили изначально. Начал осуществлять все то, чему так отлично выучился в партии, только в больших масштабах и на поверхности. Но он бы отлично справился с этим и в тоннелях. Справились бы все они.  Зачем им было выходить на поверхность, если весь мир и так лежал у их ног? Им этого было мало? Ведь они не стали Драконом. Они всего лишь Его уничтожили, ну а дальше что?  Аарон ходил по руинам старого мира и что-то творил в вершинах нового, который так отлично раскинулся на поверхности. Но больше всего на свете Аарон хотел вернуться обратно в тоннели. Чтобы все стало, как раньше.  Он не взбунтовался, не высказал и толики прекословия, он исполнял все идеально, но в груди его образовалась дыра. Аарон словно превратился в камень и скорее делал все механически.  От него больше не требовалось излавливать и приструнять Альянс, выступать на публике и возвращаться в тоннели. Целый мир оказался у его ног.  Но больше всего на свете Аарон хотел бы вернуть все, как было. Все на свои места.  Партия, может, и чувствовала себя отлично в новом мире. Но не он. Может, потому он так долго не будил Эмбру, все откладывал это десятилетие за десятилетием, потому что каким-то чутьем чувствовал: она не обрадуется. Если уж сам он не испытал того торжества, о котором ему рассказывали, едва ли она должна была обрадоваться.  И он оказался прав. Правда, первый и второй разговор потек не так, как он планировал, и Аарон принял решение оставить ее в покое. Эмбре следовало адаптироваться - и желательно от него подальше. Аарон станет только мешать, она ясно дала понять, что на его общество она сейчас не настроена.  Но еще до того, как он ее разбудил и все эти десятилетия, что Аарон ходил по этим улицам, он чувствовал, что сам находится далеко. Будто здесь бродил не он, а его призрак. А сам Аарон превратился в мумию. Исполнять приказы и иметь некоторую свободу было не так уж и сложно, Аарон даже этим воспользовался, удачно предотвратив то, о чем косвенно предупреждал Рейган Харриш.  Но когда Эмбра тогда крикнула, что она умерла со старым миром, вместе с Драконом, Аарону очень хотелось сказать, что и он умер тоже, остался погребен в тех тоннелях, что все оказалось далеко не так, но…  …назад ничего не вернуть, а никто, кроме них, не мог ничего с этим сделать - сделать правильно, и все, что они могли, строить и спасать хотя бы остатки чего-то «этого».  Партия строила новый мир, что строил Аарон - он сказать затруднялся. То, к чему готовила его партия, осталось в тех тоннелях, эту он не узнавал.  Может быть, дело в том, что Аарон вырос в ожидании плана, а не в его исполнении. Он никогда не верил всерьез, что они на самом деле это сделают.  Они сделали.  Мир перекувыркнулся - но приобрел кто-нибудь что- нибудь от этого - никто не мог сказать даже теперь.  Как постоянно язвил его личный артефактор, если партия захочет, она за тобой придет. И нельзя сказать, что Салаццо был так уж и не прав.  Он, родившийся здесь, ничего, кроме нового мира и не знал. Это была его реальность.  Но Аарон, как и Эмбра, перешел сюда из старого. И он все еще помнил.  А вот партия, казалось, будто позабыла, легко оправилась и продолжала жить дальше. Если бы была возможность, Аарон обязательно спросил - хоть кого-нибудь, но он до сих пор помнил правило: не задавай неправильные вопросы. Не задавай - если хочешь жить.  Аарон хотел, даже так и в таком мире.  И Эмбра, очевидно, захочет тоже.  Просто на это требуется время… или что-нибудь еще. Что «еще», Аарон затруднялся сказать, потому что в этом вопросе не был знаток человеческих душ.  Он не распознал, что кричавшая ему о любви девушка фактически умоляла его о верности - и откровенности, на которую Аарон почти решился, на том приеме. От которой ему было тогда так непривычно морально тяжело.  Но то ли за десятилетия он забыл, то ли просто тогда не понял. Аарон Уилсон остался глух и не исполнил просьбу. И Эмбра от него закрылась, затаив великую обиду, о которой кричало буквально все. И решение лежало на поверхности.  Но Аарон был слишком слеп, чтобы его увидеть.  И они снова отдалились, словно никогда и не сближались.  Но если бы Аарона спросили, то все, чего он хотел, просто все повернуть назад.  Но его не спросил никто.