Let Me Go

Ги-хун медленно открыл глаза, словно они были налиты свинцом, и потолок над ним постепенно сфокусировался. Долгое время он просто слушал. Шипение кислорода. Ритмичный писк мониторов. И тихий, осторожный шёпот голоса. Этот голос он узнал. Он перевёл взгляд. Тот самый мужчина всё ещё сидел рядом с кроватью, тёмные круги под глазами были особенно заметны. На руках у него покоился ребёнок, крохотное лицо которого уткнулось в его грудь. Мужчина медленно покачивал девочку и шептал слова слишком тихо, чтобы Ги-хун мог их разобрать. Ги-хун смотрел на него, и в груди сжималось. Всё это не имело смысла. Мужчина заметил, что глаза Ги-хуна открылись, и подался вперёд, его лицо в тот же миг стало мягче. — Ги-хун… ты снова проснулся. — Тебе больно? — нерешительно спросил он. — Если да, я могу позвать врачей, тебе дадут ещё лекарства. Ги-хун молча смотрел на него, не в силах пошевелиться, только моргнул. Вопрос показался ему почти жестоким, как какая-то злая шутка. Ему не было больно. По крайней мере, не так, как все вокруг, видимо, боялись. Голова тупо ныла, но тело… ничего. Ни боли, ни жжения, ни ломоты. Только пугающая пустота, будто кто-то выдернул шнур, и разум больше не чувствовал тело. Но это отсутствие боли не приносило облегчения. Оно пугало до ужаса. Конечности лежали тяжёлые и неподвижные. Он был в ловушке, запертый внутри собственного тела. Он хотел сказать, что ему не больно, но и не здесь он тоже. Что что-то важное у него забрали, оставив только пустоту между жизнью и забвением. Но мог только смотреть, глаза жгло, а невысказанные слова повисли между ними, как немой укор. Больно ли ему? Ги-хун не знал, как объяснить, что настоящая боль — не физическая. Настоящий ужас в том, что он ничего не чувствует там, где раньше было тело, и в страхе, что это никогда не вернётся. — Верно… ты пока не можешь говорить… — пробормотал мужчина почти с чувством вины и чуть поудобнее устроил ребёнка в руках. Девочка тихо, довольно вздохнула. Он посмотрел на её лицо, а потом снова на Ги-хуна, в глазах читались вина и беспомощность. — Обещаю, скоро сможешь снова. Как только врачи убедятся, что ты сможешь дышать сам, без трубки в горле. Ги-хун тяжело выдохнул, и шипение аппарата ИВЛ наполнило палату, как невысказанное проклятие. Ритмичный шум казался оглушительно громким, отдаваясь эхом от стен. Он пытался взглянуть так, чтобы мужчина понял слова, застрявшие в голове. Убери это. Сейчас. Но получилось только моргнуть сильнее, и перед глазами всё поплыло от злых слёз. В груди что-то сдавило. Это не была боль — это было невыносимое чувство беспомощности, быть сведённым до неподвижного тела и пары глаз. Лицо мужчины снова смягчилось, но в его взгляде на миг мелькнуло беспокойство. Он быстро оглянулся на дверь, а потом снова на Ги-хуна и шёпотом сказал: — Я знаю. Прости. Ги-хун хотел закричать, требовать свободы от этой проклятой трубки. Хотел доказать, что он живой, что у него есть право хотеть. Но вместо этого раздался лишь очередной тяжёлый вдох аппарата, и он смотрел, беззвучно крича. — Ты помнишь Джун-хи? — спросил мужчина, снова встретившись с его взглядом, и нежно откинул с лица девочки короткие волосы. Ги-хун посмотрел на детское лицо, на маленькие щёчки, едва заметные ямочки, тёмные редкие волосы. Вглядывался, надеясь, что вспомнит хоть что-то. Какую-то связь. Память. Но внутри — только пустота. Он моргнул, в груди сжалось, пока аппарат снова вталкивал в него воздух. И тут, внезапно, нахлынуло: оглушительные крики, очередь выстрелов, слепящие вспышки красного и зелёного. Лица, искажённые страхом. Падающие тела. Запах крови и гниения. И так же резко, как пришло, исчезло, оставив лишь тишину и шипение аппарата рядом. Он пытался ухватиться за обрывки, но они рассыпались, словно вода сквозь пальцы. Он снова моргнул, глаза горели от слёз, и посмотрел на мужчину, молча умоляя его. Ты помнишь Джун-хи? Нет. — Её ребёнок в безопасности, — мягко сказал мужчина. — Благодаря тебе. Ты сдержал своё обещание. Ги-хун заморгал чаще, в глазах мелькнуло замешательство. Благодаря мне? Обещание? — Ты не помнишь. Ничего страшного. Врачи говорили, что такое возможно, — тяжело проговорил мужчина, сжав руки вокруг ребёнка чуть крепче. — Главное, что ты здесь. И она здесь. Из глаз Ги-хуна скатилась одинокая слеза. Но внутри он кричал: Нет. Это не нормально. Совсем не нормально. Мужчина прямо посмотрел ему в глаза: — Я приходил к тебе каждый день. Не мог оставить тебя одного, Ги-хун. После всего, что ты сделал. После того, чем ты пожертвовал. Пожертвовал…? — Ничего, что ты меня не помнишь, — сказал мужчина ещё тише. — Наверное, так даже лучше. Ги-хун уставился на него, не в силах заговорить, а в голове буря из тысяч вопросов. И хотя слова звучали мягко, за ними мелькнул холодный, расчётливый блеск, от которого по телу пробежал невольный холодок. Он моргнул, аппарат снова зашипел. И впервые в его сознании шевельнулась догадка: Что ещё я забыл? Он попытался отогнать эту мысль. Не сейчас. Усталость накрыла, веки налились тяжестью. Словно само желание вспомнить отняло последние силы. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох, пытаясь не отключиться. Когда открыл их снова, мужчина всё ещё смотрел на него. Он хотел спросить, но знал, что ничего не выйдет. Так и смотрел, умоляя глазами. Пытался пошевелить рукой, сказать хоть что-то, но тело не слушалось. Кто ты, чёрт возьми? Снова слеза, но теперь это была слеза злости. Он моргнул, дыхание сбивалось под шум аппарата, всё вокруг расплывалось, а внутри закипала ярость. Мужчина протянул руку, будто хотел успокоить, но Ги-хун внутренне отшатнулся, хотел дёрнуть рукой, но ничего не получилось. Лежал, как камень. Мне не нужно твоё утешение. Мне нужны ответы. Он уставился мужчине прямо в глаза, посылая всю ярость одним взглядом: Скажи мне. Почему я здесь? Что случилось? Кто ты такой? Скажи мне всё. Мужчина сглотнул, медленно качая девочку. Она тихо посапывала, сжимая крошечные кулачки. Мужчина провёл рукой по её тёмным волосам, не отрывая взгляда от Ги-хуна. — Я знаю, тебе тяжело, — мягко сказал он. — Знаю, у тебя много вопросов. Да. Ги-хун моргнул настойчиво. Дай мне их задать, даже если я не могу говорить. — Ты, наверное, хочешь узнать, кто я… зачем я здесь… как всё это произошло… Ги-хун моргнул резко, твёрдо, как немое «да». У мужчины дрогнул кадык, он глубоко вдохнул: — Тебе лучше не знать. Глаза Ги-хуна распахнулись, злость перекрыла страх. Он пытался закричать, выдавить хоть звук, но снова лишь шипение аппарата. Мужчина быстро положил руку ему на плечо, как будто хотел удержать от попытки подняться. Бессмысленный жест, ведь тело Ги-хуна не слушалось. — Не пытайся говорить. Ты можешь себе навредить. Ги-хун моргнул яростно, слёзы потекли по щекам. Он хотел закричать: Лучше не знать?! Мужчина тяжело выдохнул: — Я знаю, как ты это ненавидишь. Не иметь ответов. Быть… в ловушке. Но сейчас тебе главное — восстановиться. Потом поговорим, ладно? — он замолчал, посмотрел на ребёнка, потом снова на Ги-хуна. — Отдохни. Пожалуйста. Ты совсем вымотался. Я буду рядом, когда ты проснёшься. Ги-хун хотел покачать головой, но усталость накрыла окончательно. Веки становились всё тяжелее, хотя грудь горела вопросами. Почему я не могу знать правду? Почему ты здесь? Почему я… здесь? Почему… Мир потемнел. Дыхание стало ровнее, и только мужчина остался в комнате бодрствовать. Он долго сидел молча, слушая писк мониторов, шипение кислорода, едва слышное сопение ребёнка. Когда убедился, что Ги-хун уснул, глубоко выдохнул: — Прости, — шепнул он. — Скоро всё станет легче. Я обещаю.