Паника
21 июля 2025 г., 14:05
Примечания:
Вентилятор это аппарат искусственной вентиляции лёгких
Резкий металлический звон выдернул Ги-хуна из сна. Он медленно открыл глаза, и комната постепенно проявилась в мягком жёлтом свете. Солнце опустилось ниже, его лучи скользили сквозь жалюзи, оставляя полосы на стенах.
Шипение кислорода всё ещё звучало рядом, также как и равномерный писк кардиомонитора, но теперь появились и новые звуки: тихие шаги вдалеке, лязг подноса, приглушённые голоса, слова которых он не мог разобрать. Это был не кошмар, как он надеялся. Это была его новая реальность.
Он попытался повернуть голову на звук, но шея его не слушалась, мышцы казались каменными и неподвижными. Он лишь смог скосить глаза в ту сторону, тяжело вздохнув, принимая своё новое «нормально».
Медсестра в светло-голубой форме тихо ходила по палате, проверяя оборудование и что-то записывая в карту. Она ещё не заметила, что он очнулся.
Мысли Ги-хуна начали блуждать.
А тот мужчина ещё здесь? А ребёнок?
Он моргнул, с трудом сдерживая подкатывающий к горлу ком паники.
Наконец медсестра подняла взгляд и тихо ахнула.
— О! — Она подошла ближе, её улыбка была осторожной, но тёплой. — Мистер Сон… Добрый день. Вы снова проснулись. Это хорошо.
Она говорила по-английски, мягко и медленно, но слова сливались для Ги-хуна в непонятный поток.
Он приоткрыл рот, пытаясь что-то сказать. Вместо слов из горла вырвался лишь хриплый свист и острая боль.
— Тише, тише, — быстро сказала она, положив ладонь ему на руку. Прикосновение, которого он даже не почувствовал. — Не пытайтесь говорить. У вас всё ещё стоит трубка для вентиляции лёгких . Берегите силы, ладно?
Ги-хун моргнул, а глаза защипало от новых слёз.
— Ваша семья вышла перекусить. Они вернутся с минуты на минуту, я уверена,— она осторожно похлопала его по руке и вышла, прикрыв за собой дверь.
Ги-хун лежал, сердце бешено колотилось.
Семья?
Он уставился в потолок, и холодный страх медленно затопил его.
Я даже не знаю, кто они.
Он перевёл взгляд на дверь, ожидая, ведь больше ничего ему не оставалось. Через несколько мгновений она снова открылась — и он увидел его. Мужчина вошёл, прижимая к груди младенца. Его глаза были красными, будто тот совсем не спал.
— Привет, — тихо сказал он по-корейски.
Ги-хун лишь моргнул в ответ. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Тишину нарушали только писк аппаратов и ровное шипение вентилятора. Вдруг ребёнок на руках у мужчины заплакал.
В голове Ги-хуна вспыхнули образы — яркие и резкие, но исчезавшие так быстро, что он не успевал их ухватить.
Скакалка.
Женский крик, полный боли.
Чжун-хи.
Плач младенца.
Ребёнок на руках у мужчины заплакал громче, возвращая Ги-хуна в палату и отрывая от обрывков воспоминаний. Мужчина стал укачивать ребёнка, тихо бормоча что-то по-корейски. Голос его был осторожен и спокоен.
Ги-хун моргнул, и грудь его сжала боль.
Волной накрыли новые обрывки воспоминаний.
Тёмный коридор.
Чёрная маска, блестящая в жёлтом свете.
Нож в руке.
Игры.
Паника захлестнула его. Дыхание сбилось, глаза забегали, в голове грохотали воспоминания.
Выстрел где-то рядом.
Чон-бэ, мёртвый на полу.
Голос из динамика, холодный и безжалостный: «Игрок 390, выбыл».
Ряды людей в масках с оружием.
Мужчина, умирающий от его рук.
Игры.
Он снова моргнул, пытаясь зацепиться взглядом за мужчину рядом и убежать от воспоминаний. Он должен знать, кто это. Должен. Но не мог вспомнить.
Мужчина смотрел на него внимательно, глаза прищурены, словно он догадывался, что в голове у Ги-хуна творился настоящий ураган.
— Тише… — тихо сказал он по-корейски. — Дыши. Просто дыши.
Но Ги-хун не мог.
Аппараты вокруг начали пищать чаще. Грудь судорожно вздымалась в такт чужому дыханию, механическое шипение становилось резким, неровным.
Кровь.
Маска.
Крики.
Игры.
Резкий голос прорезал панику:
— Ги-хун. Посмотри на меня.
Он моргнул, глаза метнулись и нашли лицо мужчины, склонившегося над ним. В его взгляде была тревога и что-то ещё, почти отчаянное.
— Дыши, — шёпотом сказал тот. — Вдох… выдох… медленно.
В этот момент дверь распахнулась. Вбежали две медсестры, за ними доктор.
— Сэр, отойдите! — строго сказала одна из медсестёр по-английски, отталкивая мужчину.
Он не сразу отступил, крепче прижимая к себе младенца.
— Он просто напуган… — голос его прозвучал непривычно на английском.
— Отойдите! — рявкнул доктор, уже склонившись над Ги-хуном. Холодные руки коснулись его лба, плеча, лица — тех немногих мест, где он ещё что-то чувствовал.
— Мистер Сон, попытайтесь успокоиться, — мягко, но твёрдо сказал доктор по-английски.
— Он вас не понимает! — вмешался мужчина, держа плачущего ребёнка. — Он не говорит по-английски!
Медсестра поправляла трубку, шепча:
— Ему нужно успокоиться, иначе придётся оставить вентилятор или ввести седативное.
Слово «убрать» пронзило мозг Ги-хуна, как нож.
Убрать?
Глаза распахнулись, он уставился на медсестру, потом на мужчину.
Убрать её?
Мысль обрушилась на него, как волна. Трубка душила, мешала глотать, была чужеродным телом в его горле.
Да. Уберите. Уберите её!
Пульс бился в висках так сильно, что казалось, сейчас лопнет. Он моргнул, пытаясь взглядом объяснить мужчине, чего хочет.
Скажи им! Скажи, чтобы убрали!
Но мужчина лишь сжал губы и крепче прижал ребёнка, взгляд метался.
Почему ты молчишь?
Паника нарастала. Трубка резала горло при каждом вдохе, а глаза наполнялись слезами.
Доктор повернулась к мужчине:
— Решайте, сэр. Снять трубку, но он может не справиться с дыханием. Или оставить, но тогда будет опасно для него.
Челюсть мужчины напряглась. Его взгляд скользнул к Ги-хуну, потом опустился на ребёнка в руках.
— Оставьте, — выдавил он.
Нет.
Ярость, как взрыв, разорвала грудь Ги-хуна.
Нет! Уберите её!
Он судорожно задышал, глаза горели от слёз, пальцы дрогнули, будто он хотел дотянуться до мужчины.
Доктор колебалась, посмотрела на мониторы:
— Как скажете. — Кивнула медсестре. — Введите седативное.
Нет! Нет! Пожалуйста!
Ги-хун попытался дёрнуться, но тело не слушалось. Вентилятор ровно шипел, насильно вдыхая в него воздух.
Медсестра склонилась с шприцем. Жидкость в нём блестела, зловещая и холодная.
Это не то, чего я хочу. Не смей.
Он смотрел ей в глаза, молча умоляя остановиться. Паника гремела в груди, сердце билось, как барабан. Рыдание рвалось из горла, но вырвался только хриплый жалкий звук вокруг трубки.
Не смей. Не…
Он почувствовал укол иглы в катетер, резкий укус, за которым пошёл холод, пробегающий по вене. Седативное растекалось внутри, холодное и неумолимое, поднималось по руке и сжимало грудь, как стальная рука
Почему ты не помогаешь мне?
Белый свет. Тьма.
Он не знал, сколько времени прошло, но когда Ги-хун медленно открыл глаза, свет в палате изменился. Он стал мягче, теплее, как перед вечером.
Несколько секунд он лежал совсем неподвижно, не понимая — он жив или всё ещё блуждает где-то в кошмаре. А потом реальность обрушилась на него.
Трубка всё ещё была в горле. Он ощущал её тяжесть и жестокость, как она давила на язык и душила с каждым вдохом.
Они не вынули её. Он оставил меня вот так.
Он снова попытался поднять руку, дотянуться до лица, вырвать трубку, но тело осталось чужим и неподвижным. Вокруг равномерно пищали аппараты, словно им не было дела до той бури, что бушевала внутри.
В углу, на стуле, кто-то шевельнулся. Мужчина был всё там же. Его глаза были полны усталости. Ги-хун почувствовал, как глаза наполняются слезами. Он уставился на мужчину таким взглядом, что если бы взглядом можно было убить, тот бы умер сразу.
— Прости, Ги-хун. Мне пришлось так сделать. Тебе пока нельзя. Ты ещё не готов.
Крик рвался из груди Ги-хуна, но с трубкой он мог только тяжело дышать и слабо сипеть. Его мозг, словно молотком, бил эти слова:
А потом до него дошло. Мысль холодная, обжигающая.
Он не хочет, чтобы я заговорил.
Эта мысль ударила так сильно, что перехватило дыхание, даже при том что аппарат всё равно вдыхал воздух за него. В груди вспыхнула ярость, жгучая и острая. Ги-хун уставился на лицо мужчины, всматриваясь в каждую морщину, в каждое движение губ и век.
Он что-то скрывает от меня.
Он зажмурился, дыхание с хрипом вырывалось из груди, а ярость поднималась, как крик, который он не мог выпустить. Он снова попытался поднять руку, ухватить мужчину за рубашку, вытрясти из него правду. Но рука осталась мёртвой, тяжёлой и чужой.
Нет. Нет. Я не останусь вот так.
Глаза сверкнули от ярости. Он глубоко вдохнул, заставив грудь вздуться наперекор ритму аппарата. Мониторы взвились вверх, тревожно пискнув.
— Ги-хун, — мужчина сказал быстро, наклонившись. — Не делай этого. Ты себе навредишь.
Но Ги-хун не слушал.
Он втянул ещё один рваный вдох и резко выдохнул, кашлянув. Горло обожгло болью, но он снова попробовал.
Аппараты завизжали ещё громче. Медсестра подбежала, хватая его за плечи.
— Мистер Сон! Успокойтесь! — закричала она по-английски, голос дрожал от паники. — Вы сейчас выдернете трубку!
Хорошо.
Ги-хун снова закашлялся, настолько сильно, что в глазах потемнело. Он почувствовал, как трубка чуть сдвинулась, будто готова выйти.
— Перестань, Ги-хун! Ты ранишь себя! — мужчина умолял по-корейски.
Лучше задохнуться, чем молчать.
Ги-хун моргнул, глядя прямо в глаза мужчине. Взгляд словно кричал:
Убери её!
— Он не справляется с аппаратом! — закричала медсестра.
Вбежал врач, наклонился к нему и твёрдо сказал:
— Мистер Сон. Моргните один раз — если хотите, чтобы мы вынули трубку. Два раза — если оставить.
Ги-хун не колебался. Он моргнул один раз. Сильно.
Мужчина застыл, будто не ожидал такого ответа, или надеялся, что он не моргнёт.
Ги-хун моргнул ещё раз, ещё сильнее.
Убери её!
Доктор посмотрел ему в глаза, прочитал в них отчаяние и коротко кивнул медсестре.
Ги-хун почувствовал такое облегчение, что чуть не заплакал.
Доктор наклонился:
— Слушайте внимательно. Мы сейчас вынем трубку. Когда я скажу, нужно будет кашлять как можно сильнее. Нужно будет дышать самому. Понимаете?
Да. Понимаю. Доставайте.
Он зажмурился, моргнул, показывая, что понял.
Медсестра склонилась, начала отсоединять трубки:
— Постарайтесь успокоиться, ладно?
Холодные пальцы отклеили ленты от уголков рта, осторожно сняли их. Шипение аппарата стало громче, когда разорвали контур.
Ги-хун распахнул глаза, когда доктор ввёл тонкий катетер глубже, чтобы отсосать мокроту.
— Ещё чуть-чуть, — сказал доктор. — Когда скажу — кашляйте!
Ги-хун собрал силы, и слабый хриплый кашель вырвался из горла.
— Раз… два… три!
В одно движение трубка вышла, оставив за собой слизь и слёзы. Ги-хун закашлялся сильнее, глаза залило слезами.
Он впервые за долгое время вдохнул сам. Воздух обжёг горло, но он жадно втянул его, как человек, который тонул.
Он тут же попытался заговорить, но получилось только сипение.
— Тише! — сказал доктор, положив руку ему на плечо. — Не говорите пока. Дышите.
Ги-хун с трудом втянул воздух, кашляя и задыхаясь, но он смотрел прямо на мужчину, глаза полные злости и усталости.
Доктор дал знак медсестре, и та осторожно надела ему кислородную маску. Холодный воздух зашипел, обдувая лицо.
— Всё хорошо, — тихо сказал доктор. — У вас хороший уровень кислорода. Дышите медленно. Сохраните силы.
Но Ги-хун слабо покачал головой, хриплым, сорванным шёпотом, глядя прямо на мужчину с ребёнком:
— Почему… кто…?
Слова тут же сорвались в мучительный кашель. Он задыхался, маска съехала, воздух заходил неровно.
Медсестра поправила маску:
— Аккуратнее, мистер Сон. Говорите коротко. Короткие вдохи.
Ги-хун, задыхаясь, открыл рот, несмотря на боль, несмотря на жжение. Взгляд сверлил мужчину.
— Кто… ты…?
Примечания:
Бедный Ки-хунчик
