Let Me Go

Ги-хун уставился на мужчину, ожидая от него чёткого ответа. — Кто ты? Это был такой простой вопрос. Но он повис в воздухе, тяжёлый и без ответа. — Можно нам минутку? — тихо сказал мужчина, обратившись к медперсоналу. — Конечно. Если что-то снова выйдет из-под контроля, просто нажмите кнопку, — ответила одна из медсестёр. Мужчина коротко кивнул, и персонал вышел, а за мягким щелчком закрывающейся двери воцарилась тревожная тишина. Ги-хун не сводил взгляда с мужчины. Тот осторожно переложил ребёнка на руках, словно ища в нём мужество, потом медленно опустился в кресло у кровати. Ги-хун глубоко и тяжело вдохнул, собираясь заговорить снова, но мужчина едва поднял руку, жестом останавливая его. — Береги голос. Я знаю, как больно, — сказал он и замолчал, внимательно и настороженно вглядываясь в Ги-хуна. Потом продолжил, понизив голос: — Меня зовут Ин-хо. Ин-хо. Это имя ничего не говорило Ги-хуну. Оно скользнуло по его разуму, как вода по стеклу, не оставив и следа. Ги-хун моргнул, пытаясь сложить воедино обрывки воспоминаний, клубящихся в голове, как туман. Его взгляд метнулся от лица мужчины к крохотным чертам ребёнка и обратно. Он хотел потребовать ответы, вытрясти правду из этого незнакомца, но горло горело, пересохшее и хрупкое. Он колебался, набирая в лёгкие воздух, решив перетерпеть жгучую боль, царапающую горло. — Ты… — голос его сорвался, хриплый и надломленный. Он с трудом сглотнул, морщась от боли, но заставил себя продолжить: — Ты… правда… Каждое слово отдавалось режущей болью, но он не мог остановиться. Его взгляд был прикован к мужчине у кровати, в глазах дрожали растерянность и отчаяние. — Муж…? Вопрос повис в воздухе, дрожа в тишине палаты. Ин-хо напрягся, его лицо на миг будто окаменело. Казалось, слова Ги-хуна задели какую-то скрытую, тщательно спрятанную трещину. Он посмотрел на ребёнка, потом отвернулся, сжав челюсти, словно подбирая слова. Наконец, он медленно выдохнул и сказал, мягко, но насторожённо: — Нет. Я не твой муж. Ги-хун моргнул, ошеломлённый. Это краткое отрицание не принесло облегчения, наоборот — только сильнее сжало комок непонимания в груди. — Почему? — выдавил он, слово вырвалось сквозь боль. На большее не хватило сил, но он надеялся, что Ин-хо поймёт, что он имеет в виду. Почему он солгал? Взгляд Ин-хо заметался по палате, словно он искал выход там, где его не было. Плечи напряглись, и на миг он выглядел почти загнанным в угол. — Я знаю, ты запутался, — наконец сказал Ин-хо, голос его был усталым и тяжёлым. — Мне жаль. Но это не был ответ. — Почему? — снова спросил Ги-хун, голос его был хриплым, но настойчивым. Ин-хо сглотнул, кадык дернулся, потом тяжело, устало выдохнул. — Так было проще, — тихо сказал он. Брови Ги-хуна нахмурились. — Как? — прохрипел он, слово вышло с трудом и болью. Челюсть Ин-хо напряглась. Он отвёл взгляд, на миг посмотрев на ребёнка в своих руках, словно ища в нём силы. Когда он снова встретился взглядом с Ги-хуном, лицо его было решительным. — Просто так, Ги-хун-а, — твёрдо сказал он, в голосе не оставив места для споров. Ги-хун хотел было возразить, но Ин-хо мягко поднял руку, остановив его. — Не мучай горло. Ты делаешь себе только хуже, — сказал он уже мягче, придвигаясь чуть ближе. Ги-хун тяжело выдохнул, раздражение сжало грудь. Даже теперь, когда трубку вытащили, казалось, что голоса у него всё равно нет. Он выдавил одно слово, сиплое, но резкое: — Игры. Реакция Ин-хо была мгновенной. Его глаза расширились, в них метнулось что-то между паникой и холодным самообладанием. На долю секунды казалось, что он вот-вот сорвётся и убежит, но он остался, сжавшись, словно прут. — Ты… помнишь игры? — спросил Ин-хо шёпотом. Ги-хун медленно кивнул. Он не помнил всего, в голове всё ещё зияли чёрные дыры, но обрывки всплывали: крики, выстрелы, удушливый запах крови. Этого хватило, чтобы по коже побежали мурашки. Ин-хо сглотнул, осторожно прижимая ребёнка к себе, будто защищая её от тяжести разговора. — Но… меня ты не помнишь? Ги-хун замер, пытаясь найти в лице Ин-хо что-то знакомое, но перед ним был лишь чужой человек. Он снова слегка кивнул, лицо его напряглось от разочарования и смятения. Ин-хо тихо хмыкнул, задумавшись, его выражение стало непроницаемым. — Лучше, если ты попытаешься забыть об играх, — наконец сказал он, голос был мягким, но в нём слышалась почти мольба. — Считай, что это был просто кошмар. Но эти слова — считай, что это был сон — ударили по Ги-хуну, как внезапно открывшийся люк под ногами. Они эхом отдались где-то глубоко в памяти, тревожа то, что скрывалось в тени воспоминаний. Он сглотнул, пытаясь восстановить дыхание, и посмотрел на Ин-хо. Потом взгляд упал на ребёнка у него на руках — маленькую и невообразимо хрупкую. Волна эмоций накрыла его, заставив задрожать. Он выдавил одно слово, сиплое и дрожащее: — Чжун-хи. Глаза Ин-хо чуть расширились, на миг прорвав его каменное выражение. — Ты… помнишь её? — осторожно спросил он. Ги-хун медленно кивнул, ком стоял в горле. Он не помнил всего, но имя отзывалось тяжестью, которую невозможно было игнорировать. — Это хорошо, — мягко сказал Ин-хо, голос у него стал чуть тише, будто признание. — Она хотела, чтобы ты позаботился о её ребёнке. Ги-хун моргнул, взгляд приковался к крошечной девочке. Та тихо всхлипнула, словно почувствовав напряжение в комнате. — Она… — начал Ги-хун, голос его сорвался, он закашлялся, грубо и болезненно, Ин-хо вздрогнул. Спустя мгновение Ги-хун сумел хрипло договорить: — Мертва…? Ин-хо замер, отвёл взгляд, челюсть его напряглась. Когда он ответил, голос прозвучал глухо, почти пусто: — Да… Она умерла. Он не стал рассказывать подробностей, и тишина, что повисла после, показалась невыносимо тяжёлой. Ги-хун смотрел на ребёнка, перед глазами всё поплыло от подступивших слёз. В мыслях метались обрывки, пытаясь соединить женщину, которую он едва помнил, и это крохотное существо перед ним. Острая боль сжала грудь, сильнее любой физической. — Почему… я? — прохрипел он, едва слышно. Ин-хо смотрел на него долго, глаза блестели в свете лампы, но он не ответил сразу. — Ответь, — потребовал Ги-хун, голос дрожал, но под слабостью чувствовалась сталь. Ин-хо медленно вдохнул, словно взвешивая каждое слово. — Она доверяла тебе, — наконец сказал он, тихо, но твёрдо. — Она верила, что ты сделаешь всё, чтобы спасти её ребёнка. И… ты сделал. Ги-хун моргнул, пытаясь осознать эти слова. Доверяла мне? Почему? Что я сделал? Ин-хо чуть перестроил ребёнка у себя на руках, взгляд его стал мягче: — Я расскажу тебе всё. Не сейчас, а когда ты немного окрепнешь. — Он помедлил, будто решая, сколько сказать. — Но главное, что тебе нужно знать: ты спас её ребёнка, и это едва не стоило тебе жизни. Вот почему ты здесь. Ги-хун смотрел на него, мысли метались в голове. Воспоминания подступали, как тени у края сознания: он стоит на пьедестале с ребёнком на руках, крепко прижимает её, другие грозят убить девочку, взгляд устремлён на красную кнопку… потом ощущение падения. А дальше — пустота. Почему? Что я отдал? Ин-хо осторожно переложил ребёнка на руках, взгляд его стал мягче, когда он продолжил: — Я расскажу тебе всё. Не сейчас, а чуть позже. Когда ты окрепнешь. — Он помолчал, словно решая, сколько сказать. — Но главное, что тебе нужно знать: ты спас её ребёнка, и это едва не стоило тебе жизни. Вот почему ты здесь. Ги-хун смотрел на него, мысли вихрем проносились в голове. В воспоминаниях мелькали обрывки: он стоит на пьедестале, прижимая ребёнка к себе изо всех сил, другие угрожают убить девочку, красная кнопка, и наконец — чувство падения. А потом — пустота. Он с трудом втянул воздух, отгоняя кошмарные образы. — Имя…? — прохрипел он. Ин-хо сидел рядом с его кроватью, а тишину заполняло ровное гудение медицинской аппаратуры. Маленькая девочка прижалась к его груди, крохотная ручка вцепилась в ткань рубашки. Долгое время он молчал. Ги-хун наблюдал за ним, глаза полны усталости и непонимания. Сейчас Ин-хо выглядел другим — уставшим, словно надломленным. В уголках его глаз блестели слёзы, отражаясь в свете ламп, но он сдерживал их изо всех сил. Наконец, голос его прозвучал низко, слегка хрипло: — Её зовут… Со-хи. Ги-хун моргнул, горло сжалось, когда он попытался сглотнуть. — Со-хи…? — Да, — кивнул Ин-хо, бросив взгляд на малышку, а потом снова на Ги-хуна. — Чжун-хи… она не успела дать имя. Поэтому я назвал её так. Ги-хун снова сглотнул, не сводя глаз с ребёнка, будто пытаясь запомнить каждую черточку её крошечного личика. — Красивое… — выдавил он еле слышно. На лице Ин-хо на миг промелькнуло что-то мягкое, и впервые за долгое время уголки его губ дрогнули в почти неуловимой улыбке. — Тебе нравится? — спросил он тихо. Ги-хун медленно кивнул, и сквозь пелену боли и смятения в глазах на мгновение мелькнул слабый огонёк тепла. Ин-хо выдохнул, опустив взгляд на Со-хи, голос его стал тише: — Это было любимое имя моей жены. — Голос его дрогнул, затихая, как будто слова были слишком тяжёлыми. — Она хотела назвать так нашу дочь. Ги-хун смотрел на него молча, глаза заблестели от невыплаканных слёз, а в воздухе повисло хрупкое, тягучее напряжение. — Жена? — наконец спросил он, голос его прозвучал осторожно, словно он боялся разрушить этот миг. — Она умерла, — ответ прозвучал резко и горько. Вся мягкость мгновенно исчезла с лица Ин-хо, а взгляд стал жёстким и далёким, словно он смотрел куда-то сквозь Ги-хуна, видя только свои призраки. — Понятно… — еле слышно выдохнул Ги-хун, слово было лёгким, как бумага. Казалось, оно ничтожно перед тем горем, которое висело между ними. Ему хотелось сказать что-то более глубокое, тёплое, но мысли путались, и в голове звенела лишь пустота, наполненная чужой и собственной потерей. — Это было давно, — продолжил мужчина, голос его стал жёстче, будто он силой запирал правду за крепко закрытой дверью. — Лучше просто забыть, что я вообще сказал. Это не важно. Не важно? Эти слова звоном отдавались в голове Ги-хуна, казались абсурдными и жестокими. Как может быть неважно — жена? Целая жизнь? Ему хотелось возразить, сказать, что горе имеет значение, что истории нужно рассказывать, но язык будто одеревенел, стал тяжёлым, как камень. Он бессильно смотрел, как мужчина встаёт со стула, двигаясь осторожно, чтобы не разбудить маленькую девочку, прижавшуюся к его груди. Ребёнок продолжал мирно спать, её крохотная щёчка упиралась в рубашку мужчины. В груди у Ги-хуна кольнула острая боль от этого вида. Он подумал, каково это — снова держать ребёнка на руках, чувствовать его тепло и вес, а не пустоту и холод. Подумал, получится ли у него когда-нибудь снова почувствовать что-то настоящее… или он навсегда останется пленником собственного тела, которое его не слушается. Пальцы мужчины на миг задержались на одеяльце малышки, он ласково пригладил складку. Лицо его смягчилось, в глазах промелькнула тень сожаления или, может, тоски. Но это мгновение исчезло так же быстро, как и появилось. — Мне пора, — пробормотал он, тихо, будто говорил только себе, стараясь убедить себя, что так будет правильно. — Подожди. Слово сорвалось с губ Ги-хуна раньше, чем он успел его обдумать — резкое, умоляющее. Жаркий стыд кольнул грудь от того, как отчаянно это прозвучало. Он попытался податься вперёд, дотянуться, ухватить мужчину за руку — но тело предало его. Плечи напряглись, пальцы дёрнулись, но так и не послушались. Как бы он ни старался, ничего не двигалось так, как он хотел. Двигайся. Пожалуйста, двигайся. Это было похоже на то, как будто тонешь, глаза открыты, а пробиться к поверхности не можешь. Паника нахлынула яркой, обжигающей волной, но он заставил себя проглотить её, тяжело дыша носом. — Пожалуйста… — прохрипел он наконец, голос едва звучал, почти один воздух. — Не… не уходи ещё. Мужчина замер, наполовину обернувшись, мышцы на спине напряглись, словно он не ожидал этого услышать. Ги-хун видел, как у того быстро и неровно поднимаются и опускаются плечи, будто тот сам пытался дышать спокойно. Дыхание самого Ги-хуна сбилось, стало частым и поверхностным. Сердце так громко колотилось в груди, что казалось, даже аппаратура вокруг может уловить этот ритм и передать его во всё помещение. Не оставляй меня здесь. Он не сказал этого вслух, но эти слова горели у него в голове, словно яркая вспышка. Оставаться одному снова, в окружении машин и тишины, казалось невыносимым. Медленно, словно под действием невидимых нитей, мужчина повернулся чуть сильнее, и Ги-хун смог разглядеть его лицо. В нём вдруг появилась хрупкость, трещины в привычной маске спокойствия. В глазах блеснула влага, уловимая в тусклом свете ламп. — Уже поздно, — сказал он тише, голос прозвучал мягче, будто он пытался успокоить их обоих. — Тебе нужно отдохнуть. Ги-хун едва заметно покачал головой, движение вышло коротким и скованным. — Не уходи… Снова наступила тишина, густая и давящая. Лёгкое гудение аппаратов окутывало их, а ровный писк кардиомонитора отбивал секунды, неумолимо напоминая о времени. Ги-хун словно застыл в этой тишине, между надеждой и страхом. Ему хотелось достучаться до этого человека, понять его, удержать рядом, сам до конца не понимая зачем. Потому что в этом разбитом, странном новом мире только мужчина и ребёнок оставались для него единственными яркими пятнами на сером фоне. И мысль потерять их — даже на мгновение — казалась новой смерью.