Let Me Go

К моменту, когда наступил июль, прошло уже больше трёх недель с того дня, как Ги-хун впервые открыл глаза в этой палате. И каждый из этих дней казался длиной в целый год. За окном мир продолжал меняться: солнце становилось ярче и жарче, дождь неожиданно барабанил по стеклу летними ливнями, а иногда в коридоре кто-то открывал дверь, и доносился едва уловимый запах скошенной травы. Ги-хун представлял себе людей, которые ходят под голубым небом, изнывают от жары и жалуются на комаров. Где-то там продолжалась настоящая жизнь — без него. А внутри всё оставалось прежним. Белые стены. Запах хлорки и пластика. Тихое шипение кислорода. Ровный гул аппаратов, которые считывали его пульс, словно напоминая, что он ещё жив. Дни сливались с ночами, сшитые звуками: скрежетом подносов с едой, глухим звоном инструментов в коридоре и тихим плачем ребёнка, который едва слышно отдавался эхом в палате. И Ин-хо. Ин-хо приходил каждый день. Иногда он входил почти незаметно, держа в руках кофе или смятый бумажный пакет с чем-то, что называл «настоящей едой». Иногда появлялся прямо посреди сеанса физиотерапии, будто чувствовал, когда Ги-хун готов сдаться. Он никогда не уходил надолго. Он редко говорил о себе. Чаще просто сидел в углу и внимательно следил за каждым движением Ги-хуна — или за их отсутствием — иногда отпуская сухие замечания, от которых Ги-хун только закатывал глаза. Иногда он приносил в палату младенца, прижимал её к груди и опускал пониже, чтобы Ги-хун мог разглядеть её крошечные ресницы, дрожащие во сне. Ги-хун начал измерять время в горьких мелочах: сколько раз физиотерапевт уговаривал его сжать резиновый мяч, сколько раз Ин-хо наклонялся через поручень кровати с чашкой кофе, сколько раз медсестра приходила умыть ему лицо и помыть волосы. Иногда Ги-хун просыпался, думая, что всё это ему просто приснилось. Игры, падение, ребёнок, лицо Ин-хо, склонившегося над ним в полумраке — воспоминание, которое он до конца так и не мог понять. Ин-хо всегда говорил, что так даже лучше. Лучше представить, будто это был всего лишь сон. И хоть медсёстры говорили, что он становится сильнее, порой казалось, что стены сдвигаются, а тишина становится такой густой, что ей можно задохнуться. Сквозь жалюзи на окно падал резкий, белый солнечный свет, оставляя полосы на одеяле и бледной коже его рук. Ги-хун смотрел в потолок, разглядывая мелкие пятнышки и тонкие трещинки, потому что смотреть куда-то ещё было слишком тяжело. За дверью отдавались далёкие шаги по отполированному полу и вперемешку с ними звучали спокойные объявления по громкой связи: «Физиотерапия в палату 203». «Доктор Эллис, линия три». Каждый голос там, снаружи, звучал спокойно и мягко. Словно мир не рухнул. Словно вся его жизнь не разделилась на «до» и «после». Он моргнул, почувствовав жжение в глазах. В горле першило. Казалось, воздуха в комнате не хватает, дыхание было слишком неглубоким. Обычно к этому времени Ин-хо уже возвращался, и тишина становилась невыносимой. Его взгляд скользнул к люльке в углу палаты, где Сео-хи спокойно спала. Вдруг раздался стук в дверь. Ги-хун вздрогнул, словно его вырвали из раздумий. — Войдите, — хрипло сказал он, едва слышно. Дверь тихо скрипнула, и в палату вошла Чи-вон — молодая эрготерапевт с добрыми глазами и аккуратным хвостом. Ин-хо специально пригласил из Кореи медицинский персонал, чтобы Ги-хуну было проще общаться, ведь из-за языкового барьера с местными врачами прогресс шёл медленнее. Ги-хун даже не хотел думать, сколько это стоит, поэтому и не спрашивал. В одной руке у неё был планшет, а в другой — ярко-жёлтый резиновый мяч. — Доброе утро, мистер Сон, — мягко сказала она на их общем языке. — Как вы себя сегодня чувствуете? Ги-хун не отрывал взгляда от потолка. — Устал. Чи-вон кивнула, не теряя спокойствия. — Это нормально. Получше спалось прошлой ночью? Ги-хун сразу не ответил. Он смотрел на слабый отблеск света на металлическом бортике кровати. — Были сны, — пробормотал он наконец. Чи-вон слегка склонила голову. — Хорошие или плохие? Он сглотнул. — Плохие. — Мне жаль, — мягко сказала Чи-вон. — Иногда, когда мы восстанавливаемся, сны могут быть странными. Хотите поговорить об этом? — Нет. Чи-вон помолчала, потом пододвинула к нему свой стул на колёсиках. Она подняла ярко-жёлтый резиновый мяч, сжав его так, что он прогнулся, а потом снова расправился. — Хотите попробовать сегодня упражнения? — спросила она. Ги-хун закрыл глаза. — Нет. — Может, всего одно-два? — мягко предложила Чи-вон. — Мы будем делать медленно. — Нет. Чи-вон опустила мяч, совсем не обидевшись. Она уже привыкла к сопротивлению Ги-хуна. — Хорошо. А почему? Ги-хун сжал челюсти, и дыхание перехватило, когда он заговорил. — Потому что… это не помогает, — его голос дрогнул. — Ничего… не помогает. Чи-вон наклонилась вперёд. — Но мы продолжаем пробовать, потому что иногда тело нас удивляет. — Моё не удивит, — резко бросил Ги-хун, резче, чем хотел. Чи-вон не вздрогнула. — Может, не сегодня. Но, может быть, завтра. Или послезавтра. Между ними повисла тишина. Ги-хун часто моргал, будто сдерживая слёзы. В памяти вспыхивали обрывки цвета и крови. Красные костюмы. Крики. Джун-хи, дрожащий от ужаса, что-то суёт в его руки — крошечное, кричащее. Держи её. Убереги. Он всё ещё помнил призрачный вес ребёнка у себя на груди, её плач звучал в голове. Вспоминалась платформа под ногами, чёрная пропасть внизу и жуткое чувство падения… — Мистер Сон? Голос Чи-вон разрезал воспоминание, как лезвие. Ги-хун резко моргнул, возвращаясь в реальность. Чи-вон внимательно смотрела на него. — Вас тошнит? Головокружение? Он чуть качнул головой. — Нет. Просто… не хочу этого. Чи-вон оперлась локтями на колени. — Я понимаю. Но вы не один в этом. Губы Ги-хуна сжались в тонкую линию. Он уставился на пустой стул Ин-хо. Тот ушёл всего на час, не больше, но в этом месте каждая минута тянулась как вечность. — Кажется, что один, — тихо сказал он. Чи-вон колебалась. — Может, поможет… если мы просто сделаем растяжку вместо сжимания мяча? Без нагрузки. Просто лёгкие движения. — Нет, — пробормотал Ги-хун. — Хорошо, — легко сказала она. — Тогда просто посидим и поговорим немного. Ги-хун злобно посмотрел на неё краем глаза. — Не… жалей меня. — Я и не жалею, — спокойно ответила она. — Просто даю вашему телу немного отдохнуть, прежде чем мы снова его «разозлим». Снова повисла тишина. Чи-вон взглянула на данные в планшете. — Хотите узнать, как у вас дела? — Нет. — Всё равно скажу, — с лёгкой улыбкой сказала она. — На этой неделе у вас лучше давление. Лёгкие звучат чище. И плечи стали чуть сильнее, чем в прошлый раз. Ги-хун тихо фыркнул: — Незначительно. — Маленькое складывается, — сказала Чи-вон. — И дышать тебе стало легче. А это важно. Ги-хун посмотрел на свои безжизненные руки. — Но… мои руки не работают. Голос Чи-вон стал почти шёпотом: — Пока не работают. Он не ответил. В комнату заглянула медсестра, пожилая женщина по имени Хе-сук. В руках у неё был тазик и полотенце. — Доброе утро, мистер Сон! — бодро сказала она. — Пора умыться. — Нет, — машинально ответил Ги-хун. Хе-сук цокнула языком: — Да. После будет легче. — Мне и так нормально, — пробормотал Ги-хун. — От тебя пахнет больницей, — мягко пожурила Хе-сук. — И потом, ты вспотел. Давай это исправим. Чи-вон едва заметно улыбнулась, прикрыв рот рукой. Ги-хун сжал глаза: — Уходи. — Не получится, — спокойно сказала Хе-сук. Она поставила тазик на столик у кровати. — Тёплой водой или прохладной? — Всё равно. — Пусть будет тёплая, — решила Хе-сук. Она окунула полотенце в воду и аккуратно отжала. Ги-хун вздрогнул, когда она коснулась его лица и шеи. — Тише, тише, — тихо сказала Хе-сук. — Всё хорошо. Просто умоем тебя. Ги-хун продолжал держать глаза зажмуренными. Кадык дёрнулся, будто он хотел что-то сказать, но не мог. Хе-сук напевала себе под нос, мягко протирая ему лоб и волосы у линии роста. — Я так умывала своего сына, когда он был маленький, — тихо сказала она. — Это… не то же самое, — прошептал Ги-хун. Чи-вон легко коснулась его руки: — Хочешь попробовать просто приподнять плечо? Хоть чуть-чуть? — Нет. — Хорошо, — сказала она. — Тогда подождём ещё немного. Хе-сук продолжала аккуратно протирать его лицо, стараясь быть максимально бережной. Ги-хун хотел закричать. Ударить что-то. Убежать. Но тело не слушалось. Вместо этого он просто сидел, тяжело дыша, униженный тем, что кто-то должен его умывать, как маленького ребёнка. Он попытался снова уставиться в потолок, на мелкие пятнышки краски, но края зрения расплывались. Казалось, что стены становятся всё ближе, сдавливая его. Хе-сук снова окунула тряпку. — Вот так. Готово. Красавец как всегда. Ги-хун слабо фыркнул: — Врёшь. Хе-сук улыбнулась, а Чи-вон тихо усмехнулась. Ги-хун злобно посмотрел на них, как будто они предали его одним своим существованием. Но настоящей злости там не было, и они это знали. Больше всего он был просто устал. Устал от ничего. От сидения. От дыхания. Но Чи-вон не отступала. Она прочистила горло и мягко, но настойчиво заговорила: — Мистер Сон, я знаю, что вам не хочется этим заниматься. Но давайте просто попробуем пассивные упражнения. Я сама подвину вам руки. Вам ничего не придётся делать. Просто позвольте мне размять суставы. Ги-хун опустил глаза, челюсть напряглась: — Бессмысленно. — Нет, — сказала Чи-вон. — Это не даёт мышцам совсем затвердеть. И помогает мозгу помнить, что тело есть. — Я… не хочу, — сказал Ги-хун хриплым голосом. — Это ещё больнее. Чи-вон чуть помедлила, на лице проступила грусть и понимание: — Я знаю. Но если мы совсем не будем тебя двигать, потом будет ещё сложнее и больнее. Ги-хун уставился на мячик на тумбочке у кровати. Его голос стал совсем тихим: — Кажется, будто это наказание. Хе-сук тихо цокнула языком: — Милый, ты уже и так достаточно наказан. У Ги-хуна затуманился взгляд: — Тогда… оставьте меня в покое. Чи-вон глубоко вдохнула, стараясь сохранить спокойствие: — Не могу. Ты бы злился на меня завтра, если бы я позволила тебе сегодня пропустить. — Нет, — сказал Ги-хун. — Я бы поблагодарил тебя. Чи-вон едва не усмехнулась: — Это ты бы так сказал. Но не так бы почувствовал. Хе-сук наклонилась ближе, мягко: — Дай ей помочь, а? Всего несколько минут. Если будет слишком тяжело — остановимся. Ги-хун сжал челюсть так сильно, что стало больно. Чи-вон осторожно взялась за его правую руку, медленно поднимая её за локоть. — Я не буду тебя заставлять, — тихо сказала она, ведя руку в сторону по мягкой дуге. Ги-хун смотрел на это движение, сбивчиво дыша. Плечо казалось тяжёлым и чужим, будто это вообще не его часть. Раньше это было легко, подумал он. Я мог тянуться за вещами. Мог обнимать людей. Мог держать её… Воспоминание обрушилось на него без предупреждения. Весенний солнечный свет пробивался сквозь зелёные листья над головой. Он стоял в маленьком парке возле старой квартиры. Смех дочери — смех Га-ён — звенел, пока она бегала вокруг него, а волосы её развевались позади, словно тёмный флаг. В руке у Ги-хуна был ярко-красный резиновый мяч. — Папа, брось выше! — кричала она. Ги-хун улыбнулся, размахнулся и запустил мяч высоко в небо. Дочь радостно закричала, побежав за ним по траве. Солнце приятно грело кожу. Мышцы были сильными. Смех звучал легко и свободно. Ги-хун часто заморгал, прогоняя воспоминание. Когда зрение прояснилось, он снова оказался в больничной палате, смотрел, как Чи-вон двигает его руку. Контраст резанул так сильно, что его чуть не вырвало. — Я… не могу, — выдохнул он, голос предательски дрогнул. Чи-вон замерла, продолжая поддерживать его локоть: — Почему? — Потому что… это не моя рука, — прохрипел Ги-хун. — Она больше не моя. В глазах Чи-вон блеснули слёзы: — Она всё ещё твоя. Просто… пока не работает. Ги-хун едва качнул головой: — Чувствуется… как мёртвая. — Она не мёртвая, — мягко сказала Чи-вон. — Она спит. Ги-хун сжал глаза, и из них всё равно выкатились слёзы. Хе-сук осторожно убрала их мягкой тряпочкой. Ги-хун открыл рот, хотел возразить, что ему это не нужно, но закрыл снова. В глубине души он знал, что это неправда. Чи-вон медленно опустила его руку обратно на полотенце у него на коленях: — Хочешь попробовать сам чуть-чуть поднять плечо? — Нет. Чи-вон колебалась: — Даже один раз? Ги-хун с трудом сглотнул: — Я… не хочу… опять не получится. Голос Чи-вон стал тише: — А что, если это не неудача? А просто… тренировка? Ги-хун отвернулся: — Для меня одно и то же. Хе-сук наклонилась ближе: — Для нас — нет. Ги-хун молчал, уставившись в стену. Чи-вон попробовала ещё раз: — Просто подними. Хоть на сантиметр. Больше ничего не прошу. — Нет. Чи-вон прикусила губу, медленно кивнула: — Ладно. Тогда немного отдохнём. Она откинулась на стуле, посмотрела в планшет. Хе-сук отошла к раковине сполоснуть тазик. Ги-хун смотрел в потолок, слегка дрожа. Он чувствовал, как пот собирается под мышками, а по шее поднимается жар. Они не понимают, как это унизительно. Как это делает меня ничтожным. Он вспомнил, как держал на руках дочь Джун-хи. Как её крошечные ручки обвились вокруг его пальцев, подарив ему хоть какую-то надежду посреди ужаса игр. Игры. Кровь. Крики. Кнопка, которая сначала казалась спасением, а потом стала ловушкой. Он снова сжал глаза. Чувствовал себя так, будто оказался подо льдом — видит поверхность, но не может пробиться. Голос Чи-вон мягко прозвучал: — Мистер Сон… могу я как-то облегчить это для вас? — Уходи, — сказал Ги-хун. — Не могу, — тихо ответила она. — Я упрямая. Хе-сук вернулась к кровати, вытирая руки: — Мы все упрямые. Просто мы за тебя переживаем. Ги-хун выдохнул дрожащим голосом: — Я не… хочу пробовать. Не сегодня. Чи-вон взглянула на Хе-сук, потом снова на Ги-хуна: — Хорошо. Но завтра… попробуем ещё раз? Ги-хун промолчал. В этот момент дверь снова щёлкнула и открылась. Ин-хо вошёл в палату и остановился у порога. В руках у него был бумажный стаканчик с кофе, и он окинул взглядом комнату, сразу уловив напряжённость. — Утро, — коротко сказал он. Чи-вон быстро улыбнулась ему: — Отличный момент. Он сегодня отказывается что-либо делать. — Удивительно. Обычно ведь он только и мечтает сотрудничать, — невозмутимо отозвался Ин-хо. Ги-хун слабо фыркнул, что-то среднее между смешком и усмешкой. — Заткнись, — пробормотал он хрипло, без настоящей злости. Ин-хо не обратил внимания на слова. Он подошёл ближе и сел на край пустого стула рядом с кроватью Ги-хуна. Его взгляд задержался на резиновом мячике, лежащем на тумбочке. — Ну так что… мы уже успели напугать персонал? Или это после обеда запланировано? Ги-хун не ответил. Он просто смотрел на свои руки, безжизненно лежащие на полотенце у него на коленях. Чи-вон откашлялась: — У него совсем нет сил сегодня. Я думала, может, попробовать лёгкую пассивную растяжку при тебе, вдруг он позволит. Ин-хо коротко кивнул: — Ему это не понравится. Но пробуй. — Не… говори обо мне… как будто меня тут нет, — резко сказал Ги-хун. Ин-хо наклонился вперёд, опершись локтями о колени: — Ладно. Тогда скажи мне прямо. Хочешь попробовать или нет? Ги-хун злобно посмотрел на него: — Нет. — Так и думал, — спокойно сказал Ин-хо. — Но ничего не поделаешь. Они хотят тебе помочь, а я не дам тебе просто тут сгнить. — Он придвинулся ближе, его присутствие ощущалось как тихая, но твёрдая поддержка. Чи-вон снова пододвинула стул, голос её был мягким: — Мистер Сон… вам не нужно ничего делать. Я просто чуть-чуть помогу суставам двигаться. Это не даст плечам застыть. — Чувствуется как пытка, — прошептал Ги-хун. — Я знаю, — сказала Чи-вон. — Но не двигаться совсем — тоже своего рода пытка. Ги-хун сжал челюсти и отвернулся. Чи-вон заговорила ещё мягче: — Может, будет легче, если я буду говорить вслух, что делаю? Чтобы не было неожиданностей? Ги-хун молчал. Чи-вон подождала немного, потом снова аккуратно взялась за его правую руку, подняв её за локоть: — Просто расслабь её. Не пытайся помочь. Дыхание Ги-хуна сбилось, когда рука поднялась от тела. Плечо казалось тяжёлым, словно налитым свинцом. Этот вес словно тянул грудь вниз. Он смотрел на бледную линию своего бицепса, пока Чи-вон медленно уводила руку в сторону, а потом возвращала. Чи-вон аккуратно вращала руку в суставе. — Мистер Сон? — мягко спросила она. — Всё в порядке? — Нет, — хрипло выдохнул он. — Мне… совсем не в порядке. Ин-хо тихо сказал: — Ги-хун, давай без мата на добрых людей, которые тебе помогают. Ги-хун злобно посмотрел на него, но в этом взгляде не было настоящей ярости — только усталость, до предела оголённая. Чи-вон бережно опустила руку обратно: — Хочешь попробовать с левой? — Нет, — резко ответил Ги-хун. Чи-вон откинулась на стуле, не настаивая: — Хорошо. Давай чуть-чуть отдохнём. Хе-сук вернулась, молча раскладывая свежие полотенца и медицинские принадлежности. Она посмотрела на Ги-хуна взглядом, в котором одновременно было и строгость, и забота: — Всё ещё упрямишься? — спросила она. Ги-хун злобно посмотрел на неё. — Хорошо, — сказала Хе-сук. — Значит, ты ещё борешься. Грудь Ги-хуна тяжело и часто вздымалась: — Я не… хочу бороться. Ин-хо наклонился ближе: — А выбора нет. Мы с тобой, и чем больше ты упираешься, тем сильнее приходится бороться каждый день. В глазах Ги-хуна снова заблестели слёзы. Ин-хо смягчил голос: — Тебе не нужно всё сделать сегодня. Нужно просто попробовать. Ги-хун часто моргнул, стараясь взять себя в руки. — Мне ненавистно… это чувство, — прошептал он. — Будто тело… больше не моё. — Я знаю, — тихо сказал Ин-хо. Чи-вон осторожно коснулась его плеча: — Хочешь попробовать сам чуть-чуть приподнять плечо? — Нет. — Даже на секунду? Ги-хун отвернулся: — Нет. Ин-хо тяжело вздохнул, откинувшись на спинку стула: — Тогда подождём. Мы никуда не уходим. Наступила ещё более тяжёлая тишина. Чи-вон попыталась снова: — Иногда… если представить, как двигаешь, это помогает. Например, представить, что рука поднимается. Хочешь попробовать просто представить? Ги-хун не ответил. Он закрыл глаза. Ин-хо смотрел на него, нахмурившись. — Ги-хун, — тихо сказал он. — Сделай это ради неё. — Он кивнул в сторону люльки в углу палаты, где спокойно спала Со-хи. Глаза Ги-хуна резко распахнулись, в них стояли невыплаканные слёзы: — Не… втягивай её в это. Голос Ин-хо был мягким, но твёрдым: — Она — причина, по которой ты здесь. Ги-хун выдохнул резко, дрожащим дыханием. Чи-вон заговорила совсем тихо: — Всего одна попытка. Ради неё. Ги-хун крепко зажмурился. Медленно, через боль, он вдохнул и сосредоточился на правом плече. Мышца под кожей едва дрогнула. Лёгкий подъём. Едва дюйм. Но она всё-таки сдвинулась. Чи-вон тихо ахнула: — Вот так! Это невероятно! Ги-хун рухнул обратно на подушку, тяжело дыша, словно пробежал десять километров. Его лицо сморщилось, глаза сжались, и слёзы потекли сами собой. — Ненавижу… это, — прошептал он, хотев стереть слёзы с лица, но не в силах поднять руку. — Ненавижу… что это всё, на что я способен. Ин-хо протянул руку и вытер его слёзы: — Я знаю. Но это всё равно что-то. Чи-вон незаметно смахнула слезу: — Это больше, чем вчера. Так всё и начинается. Ги-хун покачал головой, прерывисто дыша: — Это… ничто. — Это всё, — мягко сказал Ин-хо. Ги-хун лежал, опустошённый, глаза стеклянные и невидящие. Его грудь тяжело и часто вздымалась, словно даже воздух стал слишком тяжёлым. Он не мог отвести взгляд от плеча, которое только что сдвинулось хоть чуть-чуть. Казалось, будто он это придумал. Чи-вон наклонилась чуть ближе, голос едва слышен: — Это было невероятно. Я так горжусь вами, мистер Сон. Ги-хун вздрогнул, будто её похвала обожгла: — Не… говорите так. — Но это правда, — мягко ответила она. — Вы подняли плечо. Раньше этого не было. Ги-хун отвернулся: — Это ничего не меняет. Чи-вон посмотрела на них: — Хотите попробовать ещё раз? Или отдохнуть? Ги-хун молчал, плечи у него слегка дрожали. — Мистер Сон? — мягко спросила Чи-вон. — Отдохнуть, — наконец выдохнул он. Чи-вон кивнула: — Хорошо. Давайте просто подышим немного. Она проверила пульс, приложив два пальца к его запястью. Ги-хун смотрел в потолок пустым взглядом, будто даже не замечая прикосновения. Раньше я мог обхватить запястье своей дочери одной рукой, подумал он. А теперь кто-то держит моё, чтобы проверить, жив ли я ещё. Вспоминание накрыло волной. Маленькие ножки топают по полу. Дочке два, может три года. Ги-хун сидит на ковре, скрестив ноги, с распростёртыми руками: — Иди ко мне, малыш, — смеясь, зовёт он. Девочка бежит к нему во весь опор, визжа от радости. Ги-хун подхватывает её и кружит в большом круге, пока она не заливается смехом. Её крошечные ручки вцепились в его рубашку. Волосы пахнут детским шампунем с фруктовым ароматом. Он чувствует, как бьётся её маленькое сердечко. — Ещё, папа! Он смеётся так сильно, что начинает кружиться голова. Ги-хун резко вернулся в палату, всхлипывая, едва сдерживая рыдание. Чи-вон внимательно смотрела на него: — Вы с нами, мистер Сон? Он быстро моргнул, глаза горели от слёз: — Не… хочу вспоминать. — Я знаю, — тихо сказала она. Хе-сук подошла ближе: — Маленькими шагами. Мы просим только этого. Чи-вон снова заговорила мягко: — Мистер Сон… можно попробовать ещё кое-что? Ги-хун тяжело вздохнул, дрожащий: — Зачем? — Иногда тело может нас удивить, — ответила она. — Даже когда мы сами уже не верим. Ги-хун смотрел на неё пустым взглядом: — Не… давайте мне надежду. Это… жестоко. Чи-вон быстро моргнула, прокашлялась: — Лучше дать надежду, чем совсем ничего. Опять наступила тишина. Наконец Ги-хун прошептал: — Что… именно? Чи-вон придвинулась ближе: — Можно попробовать представить, что вы сжимаете мяч? Не нужно двигаться. Просто представить. Ги-хун посмотрел на мячик на столике. Губы чуть приоткрылись, будто он хотел возразить, но потом он закрыл их, дыхание сбилось. Ин-хо слегка наклонил голову: — Ты мне должен. Я, между прочим, всю ночь слушал, как ты храпишь. Ги-хун слабо и хрипло рассмеялся сквозь слёзы: — Придурок. Ин-хо равнодушно пожал плечами. Ги-хун медленно выдохнул: — Ладно… один раз. Чи-вон аккуратно вложила его вялые пальцы в мячик: — Хорошо. Закройте глаза, если хотите. Просто представьте, как сжимаете. Вообразите, как двигаются пальцы. Ги-хун закрыл глаза. Лоб нахмурился от напряжения. Раньше я мог застегнуть пальто. Завязать шнурки. Держать палочку для еды, ручку, руль… Держать её… Шли секунды. Чи-вон едва слышно шепнула: — Отлично… продолжайте представлять… И вдруг, едва заметно, дрожь пробежала по пальцам правой руки Ги-хуна. Крошечный рывок. Почти неразличимый. Чи-вон ахнула: — Вот! Вот сейчас! Я видела! Глаза Ги-хуна распахнулись, полные недоверия: — Что…? Ин-хо подался вперёд: — Вот ты где. Ги-хун уставился на свою руку: — Это… не было по‑настоящему. — Было, — настаивала Чи-вон, в глазах блеснули слёзы. — Ты сделал движение. Это первый шаг. Ги-хун быстро моргал, тяжело дыша: — Но… я… не чувствую этого. — Это неважно, — шепнул Ин-хо. — Это ты. Ты всё ещё здесь. — Мы будем продолжать. Каждый день. Это очень важно, мистер Сон, — сказала Чи-вон. Ги-хун не мог вымолвить ни слова. Его рот то открывался, то закрывался, дрожал. Хе-сук подошла ближе: — Видишь? Ты не пропал. Ты здесь. Ги-хун с хрипом выдохнул: — Я… так устал. — Я знаю, — мягко сказал Ин-хо. — Но ты всё ещё с нами. И она тоже. Из люльки в другом конце палаты раздался тихий, сонный вздох Со-хи. И в этот хрупкий миг Ги-хун, глядя на свои пальцы, почувствовал то, чего не чувствовал много месяцев. Надежду. Ещё несколько секунд Ги-хун просто смотрел на свою правую руку. Пальцы снова лежали неподвижно, словно и не двигались вовсе. Но дрожащий голос Чи-вон и сияющие глаза Ин-хо говорили ему, что он это не выдумал. Чи-вон вытерла слёзы, стараясь говорить ровнее: — Это… огромный шаг, мистер Сон. Я знаю, тебе кажется, что это пустяк, но это начало. Значит, нервы начинают «разговаривать» с мышцами, хоть чуть-чуть. Ги-хун моргнул, пытаясь подобрать слова, но не смог. — Кажется… нереальным, — наконец прошептал он. — Я знаю, — мягко ответила Чи-вон. — Иногда восстановление кажется нереальным. А потом… однажды становится настоящим. Ги-хун закрыл глаза, дышал прерывисто: — Я… так устал. — Я знаю, — тихо сказал Ин-хо. — Но ты здесь. И ты всё ещё борешься. Чи-вон откинула волосы со лба: — Я запишу это в карту как положительный признак. Потому что это действительно так. Ги-хун приоткрыл один глаз, бросив на неё усталый взгляд: — Не… пиши обо мне. — Всё равно напишу, — твёрдо сказала Чи-вон, постучав пальцем по планшету. — И ты меня не остановишь. Из груди Ги-хуна вырвался тихий смешок, едва заметный. Чи-вон посмотрела на него мягко: — Мы будем двигаться дальше. На следующем занятии попробуем лёгкие упражнения для сгибания пальцев. Без давления, просто посмотрим, что получится. Ги-хун вздрогнул при слове «занятие». — Я ненавижу это место, — пробормотал он. — Я знаю, — ответила Чи-вон. — Но именно здесь всё начинается. И однажды это не будет единственным местом, где ты живёшь. Хе-сук подошла с тёплым влажным полотенцем: — Я принесла, чтобы протереть тебе лицо. Ты сегодня потрудился. — Я… почти ничего не сделал, — пробормотал Ги-хун. Она не ответила, просто аккуратно протёрла ему щеки и лоб. Ги-хун закрыл глаза, терпя это; в груди сплелись стыд и лёгкая благодарность. Чи-вон нарушила тишину мягким голосом: — Думаю, на сегодня достаточно. Тебе нужно отдохнуть. Ин-хо смотрел на него молча, спокойно. Наступила долгая пауза. В люльке Со-хи сонно шевельнулась и тихонько пискнула. Глаза Ги-хуна невольно метнулись к ней. Хе-сук взяла таз: — Хочешь, я поднесу малышку поближе? Ги-хун смотрел на люльку, плечи дрожали. — Пожалуйста, — прошептал он наконец. Хе-сук подошла, осторожно подняла Со-хи, завернутую в розовое одеяльце. Девочка уже проснулась, медленно моргала, её крошечный рот беззвучно шевелился. Хе-сук наклонилась, держа малышку ближе к лицу Ги-хуна. Ги-хун выдохнул дрожащим голосом: — Привет, малышка. Со-хи посмотрела на него. На мгновение уголки её крошечных губ дрогнули, словно в слабой улыбке. Ги-хун улыбнулся в ответ, даже тихонько хохотнул. Ин-хо смотрел на него, глаза у него блестели. — Это твоя девочка, — тихо сказал Ин-хо. — Она ждёт, когда ты вернёшься. Ги-хун перевёл взгляд на руку. Он попытался снова вызвать то ощущение… и ему показалось, что он увидел лёгкий дрожащий отклик в пальцах.