Let Me Go

Тени в больничной палате тянулись длинными тонкими полосами по полу, пока полуденное июльское солнце жгло сквозь марево. Ги-хун полулежал на кровати, капли пота выступали у висков, несмотря на тихое шипение кондиционера. Его взгляд снова и снова возвращался к часам на стене. Он наблюдал, как минутная стрелка ползёт вперёд, казалось, уже целую вечность. Он и сам не знал, чего ждёт. Просто знал, что ждёт. За дверью доносились приглушённые шаги. Коридоры больницы жили своей жизнью, несмотря на тёплую тишину в палате. Ин-хо сидел в углу, скрестив руки на груди, и смотрел в одну точку на стене. Он не произнёс ни слова уже минут двадцать. Ги-хун пошевелился, поморщившись от боли, тянущей плечи. Он прокашлялся, голос был хриплым: — Почему… ты всё время приходишь? Глаза Ин-хо насторожённо поднялись: — Потому что ты здесь. — Это… не ответ, — возразил Ги-хун. Его собственный голос показался ему тонким, почти ломким. Ин-хо тяжело выдохнул, будто подбирая слова: — Я… хочу убедиться, что с тобой всё в порядке. Ги-хун моргнул, внимательно глядя на него: — Почему? — Потому что сейчас с тобой не всё в порядке, — тихо сказал Ин-хо. — Спасибо, капитан Очевидность, — Ги-хун какое-то время смотрел на него, потом продолжил, голос стал ещё грубее: — Когда я… только очнулся… мне сказали… что тут был мой муж. Челюсть Ин-хо напряглась. Он отвёл взгляд: — Я знаю. — Но ты… не мой муж, — выдохнул Ги-хун, дыхание стало прерывистым. — Тогда… кто ты мне? Ин-хо замер, мышцы на лице дёрнулись, он сжал и разжал челюсти. Ги-хун с трудом сглотнул: — Мне кажется… я тебя помню. А потом… пустота. Ин-хо не шелохнулся. Долго просто смотрел в пол. — Может… так даже лучше, — наконец пробормотал он. В глазах Ги-хуна сверкнуло, голос зазвучал резче, несмотря на хрипоту: — Нет. Не говори так. Перестань так говорить. Ты не… имеешь права решать, что я должен помнить. Кулаки Ин-хо сжались на коленях: — Ги-хун… ты и так пережил достаточно. Тебе не нужно… ещё больше боли. Ги-хун выдохнул прерывисто: — Не… защищай меня. Просто… скажи уже, блядь. Горло Ин-хо дернулось, он сглотнул: — Это… сложно. — Всё сложно, — прохрипел Ги-хун. — Это… не новость. Между ними повисла тяжёлая, будто бетон, тишина. В памяти Ги-хуна промелькнуло что-то — яркая комната, радуги на полу, люди, выстроенные рядами по пять, ощущение, как он бил ногой в чеги, когда ноги ещё слушались. Сердце застучало быстрее. Он зажмурился. Когда открыл глаза, Ин-хо всё ещё смотрел на него, будто готовясь сбежать. Ги-хун сузил глаза: — Ты… был в Играх? Уголок губ Ин-хо дёрнулся, словно он хотел соврать. Вместо этого он тяжело выдохнул: — Я… там был. Дыхание Ги-хуна сбилось: — Как… игрок? Ин-хо не ответил сразу. Провёл рукой по губам, взгляд метался куда угодно, только не на Ги-хуна. — Я там был, — повторил он. Глаза Ги-хуна потемнели: — Это… не ответ. Ин-хо сжал челюсть: — Я знаю. Наступила ещё одна пауза, нарушаемая лишь редким писком кардиомонитора у кровати Ги-хуна. Ги-хун не отрывал от него взгляда. Голос стал тише, ниже: — Ты… следил за мной? Глаза Ин-хо на мгновение встретились с его взглядом, потом снова отвелись: — Да. Дыхание Ги-хуна сбилось, грудь тяжело вздымалась и опадала: — Зачем… ты за мной следил? Ин-хо сжал губы так сильно, что те побелели. С трудом сглотнул: — Потому что… ты был важен. Глаза Ги-хуна наполнились внезапными слезами: — Это… чушь. Это… не ответ. Ин-хо тяжело выдохнул, чуть дрогнув: — Я знаю. Ги-хун попытался поднять руку, но та лишь дёрнулась. Раздражение прорвалось в голос: — Кто… ты мне? Ин-хо едва заметно покачал головой: — Тот, кто… хочет, чтобы ты остался жив. — Этого… мало. — Должно хватить, — выдохнул Ин-хо почти шёпотом. Ги-хун взглянул на него с упрямой болью, дыхание сбилось: — Нет. Этого… недостаточно. Ин-хо отвёл взгляд, в глазах блеснул слабый свет под ярким больничным светом: — Ги-хун… пожалуйста. Только не сегодня. — А когда? — голос Ги-хуна задрожал. — Когда… наконец… наступит этот день? Ин-хо зажмурился, словно пытаясь отгородиться от всего. Когда открыл глаза, взгляд был хрупким: — Я не знаю. Ги-хун вдохнул резко, слёзы закапали по щекам: — Мне ненавистно… не знать. — Я знаю, — прошептал Ин-хо. И на мгновение оба молчали. Тишина между ними разрослась, только редкий писк аппаратов и отголоски голосов в коридоре нарушали её. Она казалась такой натянутой, что вот-вот могла лопнуть. Ги-хун смотрел на Ин-хо, дыхание сбивалось, глаза красные и блестящие от слёз. Он сглотнул, голос сорвался, стал низким и хриплым: — Скажи мне… хоть одну правду. Ин-хо моргнул медленно: — Одну правду? — Любую, — прошептал Ги-хун. — Чтобы я знал… что ты настоящий. Губы Ин-хо приоткрылись, но он тут же закрыл их. Он посмотрел на свои руки, костяшки побелели от напряжения: — Я левша, — тихо сказал он. — Этого достаточно? Ги-хун опустил взгляд, заметив, как тот сжимает чашку кофе в левой руке: — Это мог бы угадать кто угодно. Глупость. Ин-хо выдохнул дрогнувшим голосом: — Может, и глупость. Но это правда. Ги-хун провёл языком по пересохшим губам, голос дрожал: — Ты… знал меня? До Игр? Ин-хо замялся, глаза дёрнулись в сторону: — Не… совсем. — Это… не ответ, — резко сказал Ги-хун. Ин-хо наклонился вперёд, облокотившись на колени, весь сжавшись от напряжения: — Всё… сложно. Ги-хун сузил глаза: — Хватит… так говорить. Ин-хо прочистил горло: — Если я расскажу всё… ты можешь возненавидеть меня. Ги-хун моргнул быстро, слёзы снова собрались в уголках глаз: — Уже поздно для этого. — Но даже говоря это, он смотрел на Ин-хо так, будто боялся того, что может узнать. — Ты меня ненавидишь? — Чувствую, что должен, — Ги-хун сделал паузу. — Ненавижу, что ты что-то от меня скрываешь. Они долго смотрели друг другу в глаза. Напряжённо, почти не дыша. — Я… там был. На Играх. Смотрел, — сказал Ин-хо. Грудь Ги-хуна резко поднялась: — Почему? Ин-хо зажмурился: — Потому что… это была моя работа. Лицо Ги-хуна перекосилось: — Твоя… работа? Ты один из тех ублюдков, кто каждый год убивает сотни?! Ин-хо едва заметно качнул головой: — Не заставляй меня объяснять. Не сейчас. Голос Ги-хуна стал громче, сорвался, звучал хрипло и больно: — Я тут сижу… в этой чёртовой кровати… и не могу пошевелиться. Я имею право знать, кто сидит рядом со мной! Ин-хо дёрнулся, словно его ударили: — Ты прав. Имеешь. — Тогда скажи! Ин-хо провёл ладонью по губам: — Я… не могу. — Почему? — Потому что ты ещё не восстановился, — сорвавшимся голосом выдавил Ин-хо. — И если ты сейчас всё вспомнишь… это может тебя убить. — Жалкая отговорка, — Ги-хун смотрел на него с болью. — Я… и так умираю тут. Глаза Ин-хо заблестели, голос дрогнул: — Но ты не умираешь, не по-настоящему. Я тебя спас. Наступила длинная, давящая тишина. Ги-хун выдохнул прерывисто: — Ты всё время… смотришь на меня… будто знаешь меня. Будто… любишь или что-то такое. А я даже не знаю, кто ты и почему так смотришь! Ин-хо вздрогнул так сильно, что у Ги-хуна перехватило дыхание. — Я тебя не люблю, — слишком быстро, слишком резко сказал Ин-хо. — Я просто… забочусь о тебе. Глаза Ги-хуна опять наполнились слезами: — Ужасный из тебя лжец. Ин-хо резко покачал головой: — Не… Ги-хун подался вперёд, дыхание дрожало: — Почему ты… меня спас? Челюсть Ин-хо дрогнула: — Я… сам не знаю. Лоб Ги-хуна нахмурился, словно он пытался пробиться сквозь туман в памяти. Внезапная вспышка воспоминаний пронзила его мозг — кровь, разбрызганная по фиолетовым стенам, люди в красных костюмах, тащащие тела, холодный голос по громкой связи, говорящий об «устранении» одного за другим. Он зажмурился, затрясся. — Я всё время… вижу что-то, — прохрипел он. — Обрывки. Цвета. Лестница. И… голос. Похожий на твой. Голос Ин-хо стал почти шёпотом: — Не заставляй себя. Пожалуйста. — Я хочу… знать. Ин-хо покачал головой: — Пока нельзя. Ги-хун посмотрел на него, дыхание сбивалось: — Я ненавижу… секреты. Ин-хо хрипло усмехнулся, в глазах блеснули слёзы: — Я тоже. Они сидели так, оба дрожали, пока летний свет медленно скользил яркими полосами по полу. Наконец Ги-хун заговорил снова, голос был хриплым и слабым: — Ты… когда-нибудь расскажешь? Ин-хо посмотрел на него так, словно сам вопрос причинил боль: — Когда-нибудь. Когда ты окрепнешь. — Это… чушь, — сказал Ги-хун, по щекам скатились слёзы. — Я никогда не стану достаточно сильным для этого. Ин-хо протянул руку, помедлил, а потом осторожно положил ладонь на вялую руку Ги-хуна. Его пальцы дрожали. — Тогда я… помогу тебе выдержать, — прошептал он. Ги-хун смотрел на него широко раскрытыми, мокрыми глазами. На мгновение открыл рот, будто хотел что-то сказать — но слов не нашлось. И в этой тишине по коридору донёсся сонный детский плач, напомнив им обоим, сколько всего поставлено на карту. Комната будто сжалась вокруг них, стены приблизились, а летний солнечный свет стал резче. Дыхание Ги-хуна участилось, грудная клетка тяжело вздымалась под больничной рубашкой. Он уставился на Ин-хо, глаза блестели от усталости и злости: — Я хочу… правду. Ин-хо провёл ладонями по бёдрам, словно стирая невидимые пятна: — Ги-хун… всё не так просто. — Ничего… не просто! — сорвался Ги-хун. Его голос гулко отразился от стерильных стен. Ин-хо вздрогнул, опустив голову. Ги-хун сглотнул, голос стал хриплым шёпотом: — Ты был… одним из них? Одним из охранников? Челюсть Ин-хо напряглась: — Я же сказал. Я там был. — Это… не ответ. Ин-хо отвёл взгляд, в глазах блеснули слёзы: — Есть вопросы… на которые лучше не знать ответ. — А я хочу знать! — прохрипел Ги-хун. — Потому что… мне… надоело. Мне надоело, что ты мне врёшь! Ин-хо снова сглотнул, кадык заметно дёрнулся: — Я не вру. Ги-хун посмотрел на него с болью: — Тогда почему… ты не можешь сказать это? Ин-хо зажмурился: — Потому что тогда всё, что осталось… разрушится. — Всё уже… разрушено, — голос Ги-хуна сорвался. — Просто скажи, ублюдок! Ин-хо поднял глаза, глаза покраснели от слёз: — Ты не понимаешь. Голос Ги-хуна дрожал: — Тогда помоги мне… блядь, понять. Ин-хо шумно выдохнул через нос, плечи подрагивали: — Я не могу. Ги-хун моргнул, потрясённый: — Ты был одним из них, да? Ты был одним из этих охранников, поэтому и не хочешь говорить. Что за больное… — Перестань, — резко оборвал его Ин-хо. — Уходи! — закричал Ги-хун. — Нет, — тихо сказал Ин-хо. — Я тебе тут нужен, Ги-хун. Ты бы не выжил, если бы не я. Я спас тебе жизнь, ты мог бы хоть чуть-чуть быть, блядь, благодарен! — Чуть-чуть быть благодарен?! — резко выпалил Ги-хун. — Ты думаешь, я должен быть благодарен за то, что застрял в этой больничной койке? Благодарен, что я не могу пошевелить руками, ногами, не чувствую ничего ниже своей ебучей шеи?! Благодарен, что теперь мне приходится полагаться на других, чтобы меня кормили и мыли, как какого-то, блядь, младенца?! Извини, что не сказал тебе спасибо! Ин-хо вздрогнул, словно его ударили: — Я не должен был так говорить. Грудь Ги-хуна тяжело вздымалась: — Лучше бы… ты тогда дал мне умереть. Глаза Ин-хо сверкнули: — Не говори так. Голос Ги-хуна дрожал: — Так было бы… проще. — Нет, не было бы, — Ин-хо наклонился ближе, глаза сверкали слезами и яростью. — Ты — единственное хорошее, что осталось оттуда. Ги-хун вздрогнул, как от пощёчины. Слёзы потекли по его щекам, не останавливаясь: — Тогда… скажи, кто ты! Ин-хо протянул руку, ладонь повисла над дрожащим плечом Ги-хуна, но он так и не коснулся: — Пока не могу. — Почему… нет? — Потому что, если я скажу это вслух… — Ин-хо запнулся. — Я боюсь, что ты будешь ненавидеть меня всегда. Ги-хун часто моргнул, в глазах всё расплывалось: — Тогда ты… этого заслуживаешь. — Грудь Ги-хуна тяжело поднялась, каждый вдох резал горло, как стекло. Тело наливалось свинцовой усталостью, дрожь становилась неуправляемой. Он отвернулся, голос сорвался: — Просто… оставь меня. Ин-хо не сдвинулся с места. Он стоял рядом с кроватью, глаза блестели под резким светом ламп. — Нет, — тихо сказал он. Ги-хун хрипло, безрадостно усмехнулся: — Конечно нет. Ты… всегда здесь. Уголок губ Ин-хо дёрнулся: — Разве это так ужасно? Ги-хун повернул голову и злобно посмотрел на него: — Почему… ты продолжаешь за меня бороться? Губы Ин-хо приоткрылись, но он закрыл их, опустив взгляд: — Потому что… я уже однажды тебя потерял. Ги-хун моргнул, в груди сплелись страх и непонимание: — Уже… однажды? Ин-хо сглотнул: — Забудь, что я это сказал. — Нет! — голос Ги-хуна задрожал, стал резким и хриплым. — Скажи мне… что это значит! Ин-хо провёл ладонями по лицу, голос прозвучал глухо: — Я не могу. Ги-хун хотел вытолкнуть его, но тело снова его предало: — Уходи! — Я не уйду. — УЙДИ! — голос Ги-хуна сорвался так резко, что приборы рядом с ним всполошились, писк стал выше и быстрее. Ин-хо тут же склонился к нему: — Эй. Медленно. Дыши. — Пошёл… ты… — прохрипел Ги-хун. — Знаю, — тихо сказал Ин-хо. — Всё равно дыши. Ги-хун зажмурился, тяжело и часто дыша. Голова закружилась, перед глазами темнело. Он издал сдавленный звук. Ин-хо осторожно коснулся его запястья, обхватив пальцами. Прикосновения Ги-хун не чувствовал, но видел. — Ты в безопасности, — прошептал Ин-хо. — Ты не там. Ты здесь. Ги-хун попытался отдёрнуть руку, но тело не слушалось: — Отпусти… — выдохнул он. — Нет, — голос Ин-хо дрожал. — Пока ты не успокоишься. — Я… спокоен… — Ги-хун пробормотал, но грудь всё ещё тяжело вздымалась, лицо побледнело и покрылось испариной. Ин-хо наклонился ближе, тихо проговорил: — Считай вместе со мной. Как мы делали. Вдох… выдох… Ги-хун посмотрел на него затуманенным взглядом: — Я не могу… — Можешь. Ин-хо начал тихо считать, подстраивая счёт под ритм дыхания Ги-хуна. Постепенно писк монитора стал ровнее. — Всё хорошо, — прошептал Ин-хо. — Посмотри на меня. — Я… не хочу больше ссориться. — Знаю, — голос Ин-хо дрогнул. — Я тоже. Они остались так близко друг к другу, что Ги-хун мог почувствовать тепло, исходящее от Ин-хо. После долгой тишины Ги-хун хрипло спросил: — Почему… я? Ин-хо дрогнул, глубоко вдохнул: — Потому что… ты единственный человек, который когда-либо смотрел на меня так, будто… я заслуживаю, чтобы меня спасли. Ги-хун слегка нахмурился: — Я… этого не помню. — Я знаю, — сказал Ин-хо. — Может… это даже к лучшему. — Я просил тебя… перестать так говорить, — Ги-хун моргнул медленно, ресницы были мокрыми. — Ты… слишком много скрываешь. — Знаю. — Ты всё равно… однажды мне всё расскажешь. Ин-хо выдохнул дрогнувшим голосом, почти с улыбкой: — Да. Когда-нибудь. — Он осторожно стёр слезу с щеки Ги-хуна костяшкой пальца. Рука задержалась чуть дольше, чем нужно. — Я должен… ненавидеть тебя, — пробормотал Ги-хун, глаза начали закрываться. — Знаю, — прошептал Ин-хо. — Но я не уйду.