Let Me Go

Солнце пробивалось сквозь жалюзи тонкими острыми полосами, оставляя золотые и тёмные полосы на потолочной плитке. В комнате было прохладно из-за кондиционера, но пот всё равно липнул к линии волос у Ги-хуна, увлажняя подушку под головой. Он смотрел в потолок, глаза у него были сухие и жгли, а трещины в штукатурке казались тонкими венами. Рядом тихо пищал монитор сердечного ритма, и каждый электронный писк напоминал, что он ещё жив, даже если он сам так не чувствовал. Прошёл уже больше месяца с того дня, как он впервые открыл глаза в этой палате. Июль почти кончился, а дни сливались друг с другом, как акварель, размытая дождём. Ничто не казалось настоящим. Медсёстры были достаточно дружелюбными. Они приходили и уходили доброжелательными волнами, поправляли трубки и проверяли карты. Иногда шептались за дверью, используя слова, которых он не мог разобрать, на языке, которого он не понимал. И слова эти, как он начинал подозревать, были про него. Но тишина после этого давила больше всего. Он лежал, моргая, уставившись в потолок, и снова и снова прокручивал в голове ссору с Ин-хо. Каждое слово. Каждый надлом в голосе Ин-хо. Каждый момент, когда тот хотел что-то сказать, но останавливался. «Я уже один раз тебя потерял». Эти слова грызли его изнутри, как крысы. Ги-хун зажмурился, пытаясь заставить мозг замолчать, но вместо этого перед глазами всплывали образы. Стоять на колонне, держать ребёнка, драться с отцом той маленькой девочки. Он судорожно вдохнул. Он не хотел это вспоминать. Но при этом ему было нужно. Где-то в коридоре раздался детский плач. Тонкий, пронзительный, зацепивший его сердце и сжавший его в комок. Он сглотнул, горло болело. Почему он всё ещё приходит? Ги-хун сам не знал, хочет ли, чтобы Ин-хо появился сегодня. Частью себя он хотел закричать, чтобы тот ушёл и больше никогда не возвращался. Другая часть ненавидела, как пусто становилось в палате без него. Он перевёл взгляд на часы на стене. Стрелка минутная двигалась так медленно, словно вязла в патоке. Он хотел заснуть, но тело не слушалось. Стоило закрыть глаза — и прокручивались эти чёртовы воспоминания снова. Игры, краски, крики и тот голос, который мог быть голосом Ин-хо. Из его горла вырвался резкий, срывающийся звук. Это был не всхлип, но и нечто другое. Он посмотрел на свои руки, беспомощно лежащие на одеяле. Попробовал, изо всех сил попробовал заставить их пошевелиться, просто чтобы доказать себе, что он не так беспомощен, как себя чувствует. Но мышцы не ответили, словно из него всё вычерпали и оставили пустую оболочку. «Я найду ответы». Он не знал как. Не был уверен, сможет ли их вынести. Но он провёл больше месяца, тонув в полуправде и молчании, и с него хватит. Он больше не позволит Ин-хо решать, что ему знать, а чего нет. Дыхание сбилось, когда он представил, как Ин-хо заходит в дверь с кофе в руках, а в глазах — тени от недосказанного. «Сегодня я заставлю его рассказать». И всё же, даже думая об этом, он почувствовал, как где-то глубоко внутри сжалось от страха. Потому что часть его уже знала: то, что скрывает Ин-хо, способно его окончательно сломать. Дверь открылась без стука, и запах кофе накрыл комнату волной. Ги-хун вздрогнул от звука, моргая, пока свет из коридора полосой упал на его кровать. Ин-хо вошёл, неся в одной руке два бумажных стаканчика, а в другой — ребёнка. Он подошёл ближе, аккуратно положил малышку в люльку, а потом посмотрел на Ги-хуна. На нём была простая футболка и джинсы, но в глазах виднелась усталость, а под глазами залегли тени. — Доброе утро, — тихо сказал он. Ги-хун злобно посмотрел на него: — Утро, да? Ин-хо замялся, подошёл ближе и поставил один стакан на столик: — Я принёс тебе без кофеина. Всё равно будешь жаловаться. Ги-хун посмотрел на стакан так, будто там яд: — У вас тоже был такой кофе… в играх? Ин-хо моргнул, сбитый с толку: — Что? Ги-хун чуть наклонил голову: — Ну… сидеть где-то… смотреть… пить кофе… пока люди умирали. Ин-хо сглотнул, отвёл глаза: — Не начинай, Ги-хун. На губах Ги-хуна появилась кривая, горькая улыбка: — Это ты… вошёл сюда… будто ничего не было. — Я пытаюсь… — тихо проговорил Ин-хо, — просто побыть немного… нормальными. — Нормальными? — Ги-хун издал короткий, безрадостный смешок. — Ты думаешь… это… нормально? Ин-хо устало потер лоб: — Это самое близкое, что у нас может быть. Ги-хун внимательно посмотрел на него: — У тебя… был любимый кофе… тогда? — Ги-хун… — Ответь мне. Ин-хо переступил с ноги на ногу: — Я не пил кофе… когда работал. — Значит, признаёшь… что это была работа, — голос Ги-хуна дрогнул. — Ты один из них. Один из тех больных ублюдков, кто убивал… Ин-хо на мгновение закрыл глаза: — Не переворачивай мои слова. Ги-хун наклонился вперёд, насколько мог, а это было совсем немного: — Я… ничего не переворачиваю. Я просто… пытаюсь понять… тот ли человек сидит сейчас передо мной… который тогда… только и делал, что смотрел, как я снова и снова чуть не умираю. Челюсть Ин-хо напряглась, пальцы побелели, сжав бумажный стаканчик: — Я больше не тот человек. — Чушь, — прохрипел Ги-хун. — Ты сидишь тут… со своими тайнами… и делаешь вид, что ты мне друг. — Я не делаю вид, — голос Ин-хо стал хриплым. — Я забочусь о тебе. Ги-хун моргнул, пытаясь сдержать слёзы: — Тогда скажи мне… правду. Ин-хо тяжело выдохнул: — Всё не так просто. — Хватит так говорить! — сорвался Ги-хун. Голос его отразился от кафельных стен палаты. Ин-хо поморщился, поставил кофе на столик и подошёл ближе, понизив голос: — Правда… причинит тебе боль. Ги-хун горько рассмеялся: — Мне и так больно. Ин-хо долго смотрел на него, глаза увлажнились. Потом он опустился в кресло рядом с кроватью, опершись локтями на колени: — Я не могу… рассказать всё. Пока не могу. Ги-хун сузил глаза: — Тогда… скажи хоть что-нибудь. Ин-хо уставился в пол: — Когда ты был там… ты напевал себе под нос. Я слышал это через динамики. Ги-хун застыл, пересохшими губами выдавил: — Что… я напевал? Голос Ин-хо стал почти шёпотом: — Одну из моих любимых песен. Ин-хо тихо напел мелодию медленного джаза — Fly Me To The Moon. Из груди Ги-хуна вырвался сдавленный звук. В голове мелькнули обрывки воспоминаний: он в своей койке, в первый раз на играх, пытается успокоиться после отбоя, тихо напевая эту мелодию. С тех пор это была его спасительная привычка. Он зажмурился: — Хватит. — Ги-хун с усилием посмотрел на него снова, глаза плыло от слёз. — Зачем… ты слушал меня? Ин-хо открыл рот, но сразу закрыл: — Потому что… это была моя работа. Ги-хун покачал головой, насколько позволяла шея: — Нет… дело не только в этом. Лицо Ин-хо болезненно перекосилось: — Я знаю. Они замолчали. Кофе между ними остывал. Машины рядом с кроватью мерно пикали, отмеряя секунды, с которыми оба не хотели сталкиваться. Наконец Ги-хун хрипло спросил: — Ты… говорил со мной… во время игр? Ин-хо резко поднял глаза, удивлённо: — Почему ты так спрашиваешь? — Потому что… я всё время слышу твой голос… у себя в голове, — прошептал Ги-хун. Ин-хо побледнел: — Ги-хун… В этот момент дверь скрипнула. Вошла Джи-вон с планшетом в руках: — Ну что, готовы немного поработать, мистер Сон? — бодро спросила она. Ги-хун не отрывал взгляда от Ин-хо: — Не… уходи. — Я не уйду, — тихо сказал Ин-хо. Медсестра подошла к кровати: — Начнём с малого. Попробуйте подумать о том, чтобы пошевелить правой рукой. Дыхание Ги-хуна сбилось. Он уставился на свои пальцы, бледные и неподвижные на одеяле. Напряг шею, стиснул зубы. Ничего. Он попробовал ещё раз, по лбу пошёл пот. Едва заметный рывок. Один палец дрогнул. На крохотную долю миллиметра — но всё же двинулся. Ин-хо ахнул: — Ещё раз. Глаза Ги-хуна наполнились слезами: — Я… не могу… — Можешь, — голос Ин-хо стал твёрдым. — Ещё раз, Ги-хун. Давай. Ги-хун зажмурился и напрягся так, что казалось, мир вот-вот лопнет. Ещё один рывок. Медсестра радостно воскликнула: — Отлично, мистер Сон! Это очень хороший результат! Ги-хун резко повернул голову, глаза блестели: — Ты… когда-нибудь болел за меня… там? Ин-хо застыл. На секунду казалось, что он не выдержит. И наконец прошептал: — Каждый день. Ги-хун тяжело дышал, уставившись в потолок. Ровный писк приборов бился в ушах. Но стерильный белый потолок вдруг расплылся и исчез, а на его месте вспыхнули яркие неоновые огни и рёв толпы. Он снова был там. Снова на играх. Платформа под его ногами резко дёрнулась и замерла с металлическим лязгом, ровно в тот момент, как весёлая музыка, гулко разносившаяся по арене, обрывалась на полуслове. — Четыре игрока! — громыхнул над головой голос. У Ги-хуна сердце провалилось куда-то в живот. Он обернулся к сгрудившимся рядом игрокам: Чон-бэ, Джун-хи, Дэ-хо и ещё кому-то… кому-то знакомому. Их лица были бледны, глаза полны ужаса. Кроме одного. Он был спокоен. Ин-хо. Ги-хун поднял дрожащую руку, хриплым голосом сказал: — Вы четверо идите. Я выйду. Ин-хо метнул на него острый взгляд: — Нет! Я уйду. Прежде чем Ги-хун успел что-то сказать, тот развернулся и рванул прочь, исчезнув в хаосе игроков, которые судорожно искали себе группы. — Ён-иль! — выкрикнул Ги-хун, в груди резануло паникой. Ён-иль? Но Ин-х… Ён-иль не обернулся. Он проталкивался сквозь толпу, выкрикивая: — Трое! Кому нужен ещё один? Нас трое! Ги-хун застыл, дыша так, будто задыхался. Чон-бэ схватил его за руку: — Нам нужно идти! — сказал он резко. Ги-хун колебался, всё ещё глядя вслед размывающейся в толпе фигуре Ён-иля. Потом, дрожа, пошёл за Чон-бэ и остальными в одну из боковых комнат. Внутри было холодно и темно. Над дверью мигал цифровой отсчёт. Десять секунд. Ги-хун стоял в дверях, стараясь разглядеть арену. Снаружи грохотало: топот бегущих ног, отчаянные крики, противный щелчок таймера, отсчитывающего секунды. — С Ён-илем всё будет в порядке? — напряжённо спросил Дэ-хо. Ги-хун не ответил. Он не мог оторвать взгляда, глазами выискивая Ён-иля в толпе. Четыре секунды. Три. Две. Ги-хун, наконец, захлопнул дверь. Она заперлась с грубым металлическим щелчком. Он прислонился лбом к холодному металлу, сбивчиво дыша. Прогремели выстрелы. В воздухе разорвались крики, эхом отдавшись в стенах. Ги-хун вздрогнул, сжал глаза так сильно, как только мог, будто это могло заглушить звуки. Когда гудок возвестил об окончании раунда, Ги-хун заставил себя обернуться. Дверь щёлкнула и открылась. Дэ-хо и Чон-бэ выбежали первыми, оглядывая редеющую толпу. — Ён-иль! — звали они, голоса сливались от страха. Ги-хун вышел за ними, грудь ныла. Глаза метались по лицам выживших — но Ён-иля нигде не было. Его нет. Эта мысль ударила, как нож. И тут… — Ги-хун! — окликнул знакомый голос. Ги-хун резко поднял голову. Ён-иль шёл к ним, запыхавшийся, но с широкой улыбкой, волосы прилипли к лбу от пота. Чон-бэ почти налетел на него, обняв: — Я знал, что ты справишься! Ён-иль удивлённо рассмеялся, неуверенно похлопав Чон-бэ по спине. Его взгляд скользнул мимо и встретился с глазами Ги-хуна. Сердце Ги-хуна отпустило, по телу прокатилась волна облегчения, так сильная, что колени чуть не подкосились: — Я уж подумал… что потерял тебя. Рад, что ты жив. Ён-иль чуть криво улыбнулся: — Говорят, я довольно общительный, поэтому в таких играх мне везёт. Чон-бэ засиял: — Вот это человек, а? Ги-хун только кивнул, сглотнув ком в горле. И тут воспоминание начало таять, исчезая в холодном воздухе больничной палаты. Рёв арены сменился тихим писком мониторов и запахом антисептика. Ин-хо смотрел на него, лицо напряжённое: — Ги-хун? Что случилось? Ги-хун моргнул, дыхание сбилось. На мгновение черты Ин-хо как будто изменились: разгладились линии лица, глаза засветились, волосы были мокрыми от пота. Ён-иль.