Let Me Go

— Ён-иль, — прошептал Ки-хун. Ин-хо застыл, как олень в свете фар, его глаза тут же метнулись к Ки-хуну. Губы приоткрылись, но ни звука не вышло. — Что? — наконец выдавил Ин-хо, чуть не поперхнувшись глотком уже остывшего кофе. Жидкость плеснулась через край кружки и залила ему пальцы, но он даже не заметил. Ки-хун уставился на него, глаза широко раскрыты, взгляд расфокусирован, зрачки расширены, как у человека в шоке. Он не видел мужчину перед собой — он видел что-то за ним, воспоминания, ползущие, как призраки, по коже Ин-хо. Грудь Ки-хуна тяжело вздымалась, дыхание было сбивчивым, прерывистым. Мониторы рядом с кроватью подхватили ускоренный ритм, запищав чаще и пронзительнее. — Ён-иль, — повторил Ки-хун дрожащим голосом, словно пробуя имя на вкус. — Так… я его знал. Ин-хо открыл рот, снова закрыл, потом провел дрожащей рукой по волосам. Он вытер лицо ладонью, оставив на скулах блестящий след холодного пота. — Ки-хун… — Ты… был там, — прохрипел Ки-хун. — Не просто смотрел. Не просто… Ты был там, со мной. — Я… не… — Я видел тебя, — голос Ки-хуна сорвался на последнем слове. — Не лги мне. Взгляд Ин-хо заметался по комнате. Его нога дернулась в сторону двери почти непроизвольно, как у загнанного зверя, и он подался вперед, будто собираясь встать. — Не смей уходить, — голос Ки-хуна зазвучал хриплым рычанием, хотя слова рвались наружу с трудом. — Не… смей. Ин-хо застыл, наполовину поднявшись, а потом медленно, нехотя, опустился обратно. Кружка задрожала в его руках, костяшки пальцев побелели. — Ки-хун. Послушай меня, — голос Ин-хо стал мягким, умоляющим, почти отчаянным. — Ты… неправильно это помнишь. — Нет, — одними губами прошептал Ки-хун, качая головой мелкими, резкими движениями. — Нет. Ты врешь. Ты лжец. — Перестань… — начал Ин-хо, голос натянулся, как струна. — Кто такой Ён-иль?! — голос Ки-хуна рассек воздух между ними, звуча куда громче, чем следовало бы в тихой палате. Дыхание Ин-хо перехватило. Он шумно вдохнул, будто его ударили. Глаза метнулись к окнам, к двери, куда угодно, только не на лицо Ки-хуна. — Ты накручиваешь себя из-за пустяков, Ки-хун, — наконец сказал он, голос у него дрожал. — Прекрати! — выплюнул Ки-хун, ярость разрывала его грудь изнутри. — Перестань говорить со мной так, будто я… какой-то псих, за которым нужен присмотр! Ты… — голос снова сорвался. Он судорожно сглотнул, весь дрожал. — Ты манипулятор. — Я не такой, — быстро ответил Ин-хо, отчаянно мотая головой так, что прядь волос упала ему на глаза. — Я не пытаюсь тобой манипулировать. Я… я пытаюсь тебя защитить. — А ну прекрати. — Голос Ки-хуна стал холодным, как лед под трещинами. — Мне не нужна твоя защита. Мне нужна правда. Мне нужно знать, человек, сидящий у моей постели, угроза он или нет. — Я не угроза, — голос Ин-хо стал резче. — Я не угроза. — Тогда, блядь, докажи это, Ин-хо. Между ними повисла тяжелая тишина, дрожащая, как натянутая струна. Слышно было только сбивчивое дыхание Ки-хуна и быстрое, пронзительное пиканье сердечного монитора. Из угла комнаты донесся тихий, жалобный всхлип. Со-хи зашевелилась в своей колыбельке, тонкий неуверенный звук перешел в икнущий плач. Ин-хо тут же рванулся к ней, уже наполовину поднявшись со стула. — Мы не закончили, — голос Ки-хуна стал низким, опасным. — Сядь. — Ей плохо, Ки-хун, — умоляюще сказал Ин-хо, стараясь говорить спокойно. — Она подождет, — взгляд Ки-хуна буквально пригвоздил его к месту. — Она подождет, пока ты мне все объяснишь. Ин-хо замер, разрываясь между двумя невозможными выборами. Его глаза метались между Ки-хуном и колыбелькой, челюсть напряглась, он тяжело сглотнул. Плач Со-хи стал громче, резче, заполняя стерильную палату. Голос Ки-хуна на мгновение смягчился, но в нем звенела сталь: — Я это… не отпущу. Не в этот раз. Ты мне должен правду, Ин-хо. Ты, блядь, мне ее должен. Ин-хо медленно опустился обратно в кресло, движения его были скованы. Плечи поникли, будто на спину лег весь груз этой комнаты. Он уставился в пол. — Ки-хун… — его голос прозвучал едва слышно. — Пожалуйста. Не делай этого с собой. — Это уже… сделано, — выплюнул Ки-хун слова, как яд. — Я просто хочу знать, кто ты, черт возьми, такой. Ин-хо наконец поднял голову, и в свете ярких ламп его глаза блестели. На мгновение лицо его показалось Ки-хуну старее, чем он когда-либо видел, — изрезанное усталостью и сожалением. — Я всё ещё я. Всё ещё Ин-хо, — тихо сказал Ин-хо. — Но я… ещё и он. И я не знаю, как это объяснить. Ки-хун часто моргнул, слёзы дрожали на ресницах. — Тогда попробуй. Потому что каждый день, когда я просыпаюсь в этой кровати… я вспоминаю чуть больше. И это всегда хуже, чем вчера. Челюсть Ин-хо напряглась. — Есть вещи, о которых лучше не помнить, Ки-хун. — Нет, это не так, — голос Ки-хуна сорвался. — Лучше знать всё, даже самое страшное, чем сидеть и гадать, тот ли это человек, что был со мной в играх, или тот, кто только смотрел, как я чуть не умер… Ин-хо сглотнул так тяжело, что Ки-хун увидел, как напряглись мышцы на его горле. — Я не хотел смотреть, как ты умираешь. — Но ты смотрел. Ин-хо зажмурился, будто хотел не слышать этих слов. Ки-хун сделал судорожный вдох, грудь дрожала. — Я доверял тебе. Там, в играх. Я тебе доверял. Голос Ин-хо прозвучал сдавленно: — Я знаю. — Так почему, черт возьми, ты не можешь сказать мне правду?! Ин-хо открыл рот, но тут же закрыл. Его плечи поникли ещё сильнее, а голос упал до тихого, почти сломанного шёпота: — Потому что я до смерти боюсь, что если я скажу… ты будешь смотреть на меня так, как смотришь сейчас. А я… я не знаю, смогу ли жить с этим. Взгляд Ки-хуна на миг смягчился, но тут же снова стал холодным. — Тогда не надо было врать. — Я знаю. Плач Со-хи стал громче, пронзительнее, наполнив комнату отчаянным криком. Ин-хо снова повернулся к ней, и на лице мелькнула боль. — Мне надо… — начал он. — Сядь, блядь, на место. Ин-хо резко обернулся к Ки-хуну, ошеломлённый такой яростью. — Ки-хун… — Ты не имеешь права меня успокаивать. Ты не имеешь права делать вид, что ты мой друг. Пока не скажешь мне, кто такой этот чертов Ён-иль на самом деле. Ин-хо смотрел на него, губы дрожали. — Я… был твоим другом. — Нет, — выплюнул Ки-хун. — Ён-иль был моим другом. И если это был ты… тогда почему, чёрт возьми, ты это скрываешь? Глаза Ин-хо блеснули от слёз. — Потому что это… сложно. — Хватит это говорить! — взревел Ки-хун, и голос его перешёл в надрывный кашель. Плач Со-хи сбился, испуганный этим криком. Оба застыли, воздух между ними натянулся и стал хрупким, как стекло. Ки-хун тяжело дышал, и наконец слёзы покатились по щекам. — Я даже… больше не знаю, кто ты. Я не знаю, кто я сам… Ин-хо протянул дрожащую руку, пальцы зависли над рукой Ки-хуна. — Я всё ещё я. Клянусь богом, я всё ещё я. Губы Ки-хуна искривились, лицо снова стало холодным, как камень. — Тогда докажи это. Скажи правду. Или убирайся. Ин-хо смотрел на него, глаза были полны боли и ужаса. — Я… не могу. Ки-хун горько рассмеялся, и смех быстро перешёл в рыдание. — Тогда ты просто, блядь, трус. Ин-хо с трудом сглотнул, взгляд отвёл, и наконец одна слеза скатилась по его щеке. А в углу Со-хи снова закричала — громко, пронзительно, будто напоминая им обо всём несказанном. — Иди, возьми ребёнка… и уходи. Сейчас же, — наконец сказал Ки-хун, голос у него был низкий и острый, как лезвие. Ин-хо застыл, глаза расширились, будто его ударили по лицу. — Ки-хун… — начал он, но Ки-хун оборвал взглядом таким яростным, что слова застряли у него в горле. — Я серьёзно, — Ки-хун дышал прерывисто. — Забери её. И уходи. Я… я не могу даже смотреть на тебя сейчас. Ин-хо заморгал, грудь тяжело поднималась. Его рот открылся, но снова закрылся, будто он не мог найти слов. — Ки-хун, пожалуйста. Давай… — Уходи, — рявкнул Ки-хун, и в его голосе дрогнула боль. Ин-хо с трудом сглотнул, глаза блестели. Долгий, тяжёлый миг он стоял, не двигаясь. Потом медленно повернулся, плечи опущены. Плач Со-хи стал громче, почти паническим. Ин-хо подошёл к колыбельке дрожащими руками, аккуратно поднял её на руки. Ки-хун смотрел на него мутным от слёз взглядом, стиснув челюсть так, что заболело. Когда Ин-хо повернулся к двери, Ки-хун прохрипел последнее, сломанное: — Не возвращайся… пока не будешь готов сказать правду. Ин-хо замер в дверях, прижимая Со-хи к груди, и её крик постепенно перешёл в тихий всхлип. Он оглянулся через плечо, их взгляды встретились в последний раз. Но Ки-хун не отвёл глаз. И наконец Ин-хо вышел, а мягкий щелчок закрывающейся двери прозвучал, как захлопнувшаяся решётка тюрьмы.